N. Последний урок

      В подземной тюрьме Метрополийского Эмиссариата время теряло привычные очертания. Искусственный свет не менялся в течение суток, и Аллан мог определить утро только по появлению Джозефа. В такие минуты тишина камеры менялась, колебания эфира становились плотнее, а сама материя стекла словно готовилась принять голос главы Эмиссариата и подчиниться его воле.       Готовясь к эксперименту по возвращению сознания Элизабет Тремэйн, Аллан тренировался каждый день. Сначала Джозеф учил его слышать эфир, прижимать ладонь к холодной стене, различать едва заметные отклики и отделять их от собственного пульса. Затем он переходил к образам, заложенным в стекло наставником, и учился извлекать из них воспоминания. Аллан делал это медленно и терпеливо, пока из глубины эфирного стекла не проступали лица, голоса и отрывки событий, поначалу расплывчатые, а потом все более различимые.       Следующим этапом стало обращение к собственным образам. Аллан садился на кровать, закрывал глаза и призывал сцены из прошлого: экзамен, будни в родной резиденции, ночные кошмары. Поначалу они рассыпались, стоило задержать внимание на одной детали, но постепенно начали подчиняться ему. Джозеф требовал собранности и не позволял довольствоваться смутными очертаниями, потому что любое послабление в такой работе могло позднее обернуться провалом.       После этого Аллан перешел к управлению. Теперь требовалось воспроизводить картину и сразу изменять ее, меняя свет, предметы, голоса и внутренний порядок сцены так, чтобы образ продолжал держаться. Он злился, когда воспоминания рушились, но снова возвращался к упражнению, пока измененные картины не начали сохранять форму. Каждую удачную попытку Джозеф отмечал молчаливым взглядом, и этого хватало, чтобы понять: в этот раз Аллан сделал все правильно.       Аллан ясно осознавал, что эти тренировки не были прихотью или отвлеченной практикой. В рамках эксперимента ему предстояло перенести сознание в Калидум, а для элавира это означало прямой риск утратить себя. Попавшее в Калидум сознание могло распасться, если Аллан не удержит его целым. Малейшая трещина в образах вела к преждевременному возвращению в Метрополь, а значит, к провалу миссии.       Поэтому каждое упражнение имело точный смысл. Учась слышать колебания эфира, он осваивал способность распознавать первые признаки надлома. Извлекая заложенные Джозефом образы, тренировался воспринимать чужое сознание и отделять его от своего. Призывая собственные воспоминания и заставляя их держаться целыми, готовился к тому, что однажды придется удерживать Элизабет вместе с собой. Изменяя детали, перестраивая свет, голоса и предметы, Аллан приобретал главное умение: собирать распавшееся и выстраивать устойчивую форму там, где прежняя исчезла.       Днем все растворялось в бесконечных упражнениях. Взгляд Джозефа держал его собранным, а редкие замечания звучали весомо и не оставляли места для сомнений. Камера переставала восприниматься как тюрьма и превращалась в зал для занятий, а стены из эфирного стекла напоминали книгу, которую Аллан должен был перечитывать снова и снова, пока не выучит каждую строку. Упражнение сменяло упражнение, и каждое колебание он отрабатывал по четкой схеме, исправляя ошибки и повторяя попытку по команде. Днем для посторонних мыслей места не было.       Ночью же менялось все. Камера тонула в тишине, тело отдыхало на узкой кровати, а сознание, заключенное в стекле, не знало сна. Оставшись без надзора Джозефа, Аллан сначала пытался продолжать дневные практики, повторяя приемы и сохраняя привычный порядок, но постепенно строгая дисциплина расплывалась вместе с четкими контурами упражнений, а внимание уходило в сторону. Мысли начинали блуждать, цепляясь за образы, которые он не смел вызывать при свете дня.       Все неизменно сводилось к Элизабет.       Сначала это было простое любопытство. Она притягивала его так, как прежде не притягивал никто. В ее облике соединялись красота, холодная загадочность, власть наследницы влиятельного рода и одиночество, угадывавшееся за внешней неприступностью. Она была дочерью Верховного Судьи, юной госпожой Тремэйн, воплощением статуса и недосягаемости. При этом она была девушкой, чужой в собственном мире, отрезанной от высшего общества Метрополя и запертой в болезни, которую никто не мог до конца понять. Эти противоречия тревожили его.       Она воплощала все запретное и невероятное, чего Аллан не мог получить. Девушка из богатой метрополийской семьи, державшей монополию на добычу эры и фактически управлявшей Ифескаром, первый осознанный Скверный инфернал, старше его на три года. Он же был младше ее, скарийцем, учеником академии, еще даже не эмиссаром. Они были противоположны во всем, но их связывало одно обстоятельство: оба страдали от недуга, сделавшего их изгоями в глазах собственных родителей. Из этой противоречивой близости и недосягаемости рождалось чувство, которое не давало ему покоя. Он все чаще думал о ней, желал ее и при этом ясно понимал, что недостоин.       Вместе с этим в нем появлялось другое желание, более глубокое и опасное, чем первое влечение. Он хотел понять ее.       Ночами, оставаясь вне контроля наставника, Аллан вновь возвращался к ее образу. Он пытался представить ее жизнь за пределами тех мгновений, что видел сам: как она росла, как жила раньше, что чувствовала теперь, какой видела себя и свое будущее. Мысли о ней занимали воображение, а уроки Джозефа, учившие управлять воспоминаниями, позволяли этим мыслям обрести зримую форму. С их помощью он мог воссоздавать и изменять воспоминания, снова возвращаясь к тем моментам, где встречал ее взгляд.       Чаще всего он возвращался к воспоминанию об экзамене. Со временем оно обрело такую четкость, что любой жест или взгляд Элизабет оживал перед ним в мельчайших подробностях. Освоив технику изменения воспоминаний, Аллан постепенно научился очищать сцену от посторонних деталей, прежде всего от образов однокурсников и Джозефа. В памяти оставались только они вдвоем и напряжение между ними, превращавшее привычный эпизод в его личную тайну.       Позже он начал переносить ее в иные пространства. Чаще всего это были воображаемые покои, где Элизабет представала в роли юной госпожи. Владений Тремэйнов Аллан никогда не видел, поэтому образы неизменно наполнялись красками его детства: просторными залами резиденции Восточной Префектуры, тяжелой мебелью из темного дерева, высокими потолками и запахом камина. В этих декорациях она выглядела так, будто всегда принадлежала этому дому, хотя Аллан понимал, что все это было игрой воображения.       Так из простого любопытства рождалась увлеченность, с каждым днем все сильнее похожая на зависимость. По ночам Аллан ловил себя на том, что возвращается к ее образу ради самого ощущения близости, а не ради тренировки. Сначала в этом еще сохранялась невинность: ему хотелось понять ее и задержаться рядом хотя бы в собственной памяти, глядя дольше, чем позволяла реальность. Постепенно интерес к загадочной личности слился с влечением к девушке, чья красота и присутствие волновали его воображение все сильнее.       Он знал, что ему доверено спасти ее, но быть рядом по-настоящему он никогда не сможет. Их разделяли годы, происхождение, власть и положение в обществе. И все же мысль о том, что именно ему предстоит вернуть ее из Калидума, давала ощущение возможной близости, недоступной никому другому. Аллан ловил себя на том, что его все чаще волнует сама перспектива: когда Элизабет очнется в Метрополе и узнает, кто вызволил ее сознание, она непременно вспомнит о нем. Может быть, так же, как он ночами думал о ней, она начнет думать о нем, и тогда их пути пересекутся.       Именно тогда ее образ превратился для него в запретный плод, недосягаемый и желанный. Сначала Аллан стеснялся мыслить в подобном ключе. Его смущало, что Джозеф, способный проникать в его сознание, пока оно находилось в эфирном стекле, мог уловить эти фантазии о собственной дочери и принять их за дерзость. Но еще сильнее Аллан боялся разрушить то, что сам воздвиг на пьедестал, лишить Элизабет загадочности и чистоты, втянув ее образ в собственное желание.       Время делало свое. Чем чаще он возвращался к ней, тем сильнее проступало искушение. Одного воспоминания об экзамене больше не хватало. Сцена в пустой аудитории стала холодной и лишенной жизни. Тогда он начал ее изменять: поворачивать голову Элизабет, менять выражение ее глаз, добавлять свет и тень, придумывать жесты, которых в действительности не было. Постепенно он заметил, что сама память склоняется к новым картинам, подчиняясь его воле.       Сначала это были мелкие штрихи, еще почти невинные. Но однажды он увидел ее не в зале Метрополийского Эмиссариата, а в комнате, наполненной теплом камина и мягким светом свечей. Хотя у его семьи был доступ к кристаллам эры, в родовой резиденции по-прежнему предпочитали естественное освещение, напоминая себе о скарийских корнях. В этом живом сиянии, в отблесках огня, Элизабет выглядела особенно завораживающе.       На ней было бордовое платье цвета рода Тремэйнов и неочищенной эры, добываемой только в Ифескаре. Тяжелая ткань струилась складками по полу, тонко подчеркивая линии фигуры: талию, плавный изгиб бедер и грудь, выделенную смелым вырезом. На коже мерцали отблески украшений. Массивное ожерелье из ограненных кристаллов эры играло светом пламени, напоминая о богатстве и власти, которыми с рождения была отмечена каждая ее черта.       Сложная прическа напоминала произведение искусства. Волосы были собраны в замысловатый узел, но несколько тонких прядей выскользнули и мягко обрамляли лицо, нарушая холодную неприступность. Карие глаза в свете огня выглядели глубже, чем он помнил. В них отражались гордость, усталость, скрытая тоска и что-то еще, упрямо удерживавшее его внимание. В этих глазах было слишком много для простой фантазии, и именно поэтому Аллан не мог отвести взгляд.       Всякий раз, когда он представлял Элизабет в резиденции Восточной Префектуры, то подбирал для нее разные места, словно проверяя, где ее образ раскроется ярче. Иногда видел ее в саду, где она неторопливо шла по знакомым ему с детства аллеям. Аллан следовал за ней на расстоянии, наблюдал, как в мерцающих отблесках фонарей колышется ткань ее платья, и всякий раз, когда она оборачивалась, ее улыбка обращалась только к нему. Иногда он переносил ее в библиотеку, где сам когда-то занимался с наставником. Она сидела напротив за тяжелым столом, погруженная в чтение. Аллан держал книгу в руках и впервые в жизни не мог сосредоточиться на строчках. Он следил за тем, как ее глаза быстро бегают по страницам, как пальцы, украшенные кольцами с кристаллами эры, неторопливо переворачивают листы.       Самым сладким и запретным оставался образ Элизабет в его спальне. За это Аллану всегда было стыднее всего, потому что мысли уводили его к невозможному. И все же именно эти фантазии нравились ему больше остальных, поскольку в них они были близки. Она сидела у камина с книгой или стояла перед зеркалом, рассматривая себя, а он смотрел на нее. И каждый раз ему казалось, что она вошла в его комнату и осталась там вместе с ним. От пошлости его удерживало уважение к ней, чувство, которое он берег не меньше, чем само желание.       В этот раз Аллан сидел на краю кровати и видел, как комната изменилась ради нее. Суровые очертания спальни, всегда пустой и холодной, смягчились в тепле огня. Тяжелые шторы сомкнулись, отрезая внешний мир, а пространство наполнилось ее присутствием. Даже обычно сухой и неподвижный воздух теперь словно ожил рядом с ней. Она стояла перед зеркалом, не спеша поправляя пряди, выскользнувшие из сложной прически, и выглядела так, будто вернулась домой после долгого дня. В ту минуту Аллан не мог понять, чья это была комната: его, ее или их общая. Фантазия не давала ясного ответа, и именно в этой двусмысленности скрывалось ее обаяние.       Обычно ему хватало одного взгляда в саду, библиотеке или любом другом месте, куда Аллан переносил ее в воображении. Он никогда не позволял себе приблизиться настолько, чтобы коснуться. Но здесь, в тишине его спальни, сам взгляд превращался в прикосновение. Он скользил по ней, задерживался на линии ключиц, следил за тем, как при вдохе поднимается грудь, опускался к ее рукам, поправлявшим ожерелье или расправлявшим складки платья. В этих воображаемых прикосновениях Аллан все еще сохранял вокруг нее ореол изысканности и неприступности.       Он наполнял свои видения красотой и тишиной, но взгляд все равно тянулся к запретному: к вырезу на груди, куда хотелось склониться губами, к тонкой линии шеи, которую он мечтал ощутить под своим дыханием, к талии, просившейся в объятия, и к изгибу спины, который тянуло прижать к себе так, чтобы между ними была только тонкая ткань одежды.       Всякий раз, когда мысль заходила слишком далеко, она догадывалась об этом. Поднимала глаза, отрываясь от книги, если сидела в кресле, или находила его отражение в зеркале, если стояла перед ним. Эти взгляды обжигали и вместе с тем остужали желание, напоминая о ее неприкосновенности. В ее молчании слышались укор и просьба помнить, что он должен беречь ее, а не опошлять.       Так повторялось каждый раз, когда он уединялся с ее образом в этой комнате. Но в этот раз все изменилось. Когда Элизабет снова поймала его на этих мыслях и встретила взгляд в зеркале, тишину прорезал ее голос, тихий, но явственный, похожий на шаг навстречу.       — Ты так часто думаешь обо мне. Почему за все это время так ни разу и не попытался прикоснуться?       По коже Аллана прошли мурашки. Смысл слов сразу обжег воображение, но еще сильнее его задел сам звук ее голоса. На экзамене, будучи Скверным инферналом, она молчала. В Калидуме, когда он столкнулся с ее сознанием, тоже не произнесла ни слова. Во всех его воспоминаниях и фантазиях Элизабет была безмолвной, потому что он попросту не знал, как она звучит.       Теперь этот пробел заполнился. Ее мягкий, мелодичный голос с теплой, но твердой основой звучал так естественно, будто всегда находился рядом. В нем соединялись нежность и власть, и каждое слово окутывало слух подобием прикосновения. Аллан хотел услышать его снова, хотя бы самое простое слово, а сильнее всего — услышать, как она произнесет его имя.       Эта мысль обожгла его. Он знал, что происходящее было игрой памяти, порождением собственных фантазий, но желание не ослабевало. Внутри все сжалось, внизу живота нарастало напряжение. Аллан попытался выпрямиться и скрыть свою реакцию, хотя это и не имело смысла. Элизабет была частью его сознания, воплощением тайных желаний и мучительного знания о собственной недостойности.       — Тебе не нужно ничего говорить. Я и так слышу каждую твою мысль. — Ее губы тронула насмешливая улыбка. — Ты не прикасаешься ко мне, потому что боишься. Боишься разрушить этот образ. Тебе нравлюсь не я, а моя недосягаемость. Стоит тебе позволить себе хоть немного больше, и я перестану быть притягательной. Желание пройдет, и ты забудешь обо мне.       «Это неправда», — вспыхнуло в сознании Аллана. Он не произнес этого вслух, но Элизабет уловила ответ и медленно потянулась к ожерелью на шее. В ее жесте чувствовался вызов. Она собиралась доказать, что его влечение держится на иллюзии ее недосягаемости, и показать, как легко можно разрушить созданную им мечту.       Аллан замер в ожидании. Замок щелкнул, ожерелье скользнуло по коже и упало на пол. Тяжелое украшение с кристаллами эры разлетелось россыпью искрящихся осколков. В этот миг в Аллане что-то надломилось. Вместе с ожерельем рухнула его собственная защита, тонкая грань, которая до этого удерживала его от признания главного. Он больше не хотел просто смотреть. Ему хотелось прикасаться к ней, обладать ею и превратить мечту в реальность.       Жест Элизабет был слишком откровенным, чтобы истолковать его иначе. Она показывала, что, лишившись атрибутов юной госпожи Тремэйн, должна утратить привлекательность. Но результат оказался обратным. Освободившись от украшений и тяжелых символов власти, она стала ближе, доступнее и живее. Теперь перед ним стояла не недосягаемая дочь Верховного Судьи, а девушка, сбросившая барьеры, которые раньше разделяли их.       Аллан почувствовал, что это видение отличается от всех прежних. Она действовала не как созданный им образ, а как нечто самостоятельное, откликавшееся на глубинные желания, которые он сам до конца не понимал. Возможно, именно сейчас он открыл для себя новую грань природы элавира и вдохнул жизнь в картину, переставшую быть неподвижной фантазией.       Он продолжал смотреть на нее, выпрямился и сел увереннее, позволяя ей увидеть желание, нетерпение и возбуждение, которые больше не хотел скрывать. Элизабет скользнула взглядом по его фигуре и, заметив выступающий бугор на ткани, улыбнулась с тихим удовлетворением человека, добившегося нужного ответа.       — Скажи, у тебя был кто-то? Первая любовь? Первый поцелуй?       «Нет», — прозвучало в его мыслях прямо и честно.       Она сделала шаг вперед. Бордовая ткань платья мягко зашуршала, тень легла по складкам, подсвеченным огнем камина.       — А в постели? — Ее голос изменился, в нем зазвучала нота испытания, влекущая и тревожная одновременно.       «Нет», — откликнулся он мысленно.       Еще шаг, и расстояние исчезло. В ее глазах мелькнуло что-то острое, похожее на вызов, но в нем чувствовалось и принятие.       — Никто не прикасался к тебе так, как ты хочешь, чтобы прикасалась я?       «Нет».       Она остановилась перед ним. Пламя за ее спиной обрисовало силуэт, подчеркивая изгибы талии, груди и бедер. Она наклонилась, тяжелый подол скользнул по его коленям, когда она села сверху, уверенно оседлав его.       У Аллана перехватило дух. Тепло ее тела накрыло его, близость спутала мысли. Сквозь одежду он чувствовал ее тело, живое и близкое. Ее ладони легко легли на плечи, и в этом прикосновении ощущалась власть, утверждавшая ее право находиться рядом.       — Тогда я возьму это себе, — прошептала она, и ее теплый выдох коснулся его губ.       Она не дала ему времени на сомнения. Ее губы накрыли его жадным и удивительно нежным поцелуем, в котором чувствовались обещание и клятва.       Аллан застыл. Влажные губы мягко прижались к его, тепло ее выдоха смешалось с его собственным и ударило в него, как молния. Все было новым и ошеломляло до головокружения. Она целовала уверенно и мягко, а в ее настойчивости ощущалась власть, не оставлявшая места для колебаний.       Тогда он понял: каким бы невероятным ни было происходящее, именно она стала его первой девушкой, подарила ему первый поцелуй и в тот же миг забрала его себе. Она была первой, кого он хотел назвать своей по-настоящему.       Он позволил ей вести еще мгновение, но желание оказалось сильнее. Аллан впился в ее губы с неожиданной для себя жадностью, подхватил ритм и ответил так, будто это было знакомо ему всегда. Его ладони легли на ее талию, пальцы сжали ткань платья. Он усадил ее плотнее на свои бедра, чувствуя ее вес и жар. Одна рука скользнула вверх по спине, ощупывая изгибы тела и убеждаясь, что она реальна.       Элизабет выгнулась навстречу, ее грудь прижалась к его груди, выдохи сбились. Тогда он решился на большее. Ладонь вернулась к ее талии, другая рука схватила ее за шею и потянула ближе, а с ее губ сорвался глухой выдох. Но и она не уступила: крепче вцепилась пальцами в его волосы и удержала его, не давая отстраниться, сама требуя продолжения.       Поцелуи углублялись, прикосновения становились резче. Каждое новое прикосновение превращалось в вызов, и оба отвечали на него. Аллан чувствовал, как в нем нарастает потребность доказать себе, ей и всему миру, что его желание не сводится к восхищению ее недосягаемостью. Он хотел взять ее здесь и сейчас, сорвать с ее губ стоны, заставить ее понять, что его тянуло к ней самой, живой и близкой, а не к идеализированному образу.       Он оторвался от ее губ, жадно хватая воздух, и опустил взгляд в глубокое декольте. Слишком много раз он останавливал себя на этой черте, боялся даже думать о прикосновении. Теперь он не остановился, склонился ниже и коснулся губами ее груди. Его поцелуи поднимались к ключицам и горлу, где бешено бился пульс, а затем снова возвращались к губам.       Аллан делал все впервые. Он не знал, что именно может быть приятно и что заденет сильнее, поэтому пробовал наугад, прислушиваясь к каждой ее реакции. Он учился по ее прерывистым стонам, по тому, как сбивался выдох и пальцы сильнее впивались в его волосы, требуя большего. Каждый ее вздох становился подсказкой, каждый телесный отклик — ориентиром.       Он наклонился к ее уху и осторожно прикусил мочку. Элизабет дернулась и резко выдохнула, и этот звук пронзил его сильнее любых слов. Он повторил грубее и смелее, услышал новый стон, глубже прежнего, затем поцеловал ухо, смягчив резкость прикосновения, и понял, что нашел еще одно место, где она отзывалась быстрее всего.       Его пальцы добрались до ее прически. Замысловатая укладка держалась на шпильках, и он ловко вытягивал их одну за другой. В детстве он заплетал волосы матери, и давно забытый навык теперь неожиданно пригодился. С каждой снятой заколкой падала новая темная прядь, скользя по его рукам и щеке. Когда волосы рассыпались полностью, он провел по ним пальцами, почувствовал их вес и шелковистость, затем потянул ее за затылок назад, открывая шею.       Элизабет подчинилась, но через мгновение сама перехватила его за волосы, притягивая его голову обратно к своей шее, где хотела чувствовать его сильнее. Аллан послушался, но не ограничился поцелуями. Он задержался дольше, впился губами и оставил на ее коже первую метку — след, который должен был принадлежать только ему.       Элизабет резко вдохнула, задыхаясь, и крепче сжала его волосы. Для Аллана это стало подтверждением того, что он двигался в правильном направлении и нащупал то, что вызывало у нее самый сильный отклик.       Он отстранился на миг, чтобы рассмотреть оставленный на ее шее след. Темное пятно расплывалось, четко выделяясь на светлой коже. Аллан ощутил внезапный прилив гордости. Впервые он оставил свой знак на девушке, и этой девушкой была Элизабет. Но не успел он насладиться видом, как пятно начало бледнеть и через несколько секунд исчезло, словно его никогда и не было.       Аллан замер. Его пронзила мысль: синяк не удержался, потому что ее тело принадлежало не только ей, но и Скверному инферналу. Даже здесь, в его объятиях, внутри созданной им фантазии, Элизабет сохраняла природу Скверного инфернала.       Наверное, он должен был испугаться. С самого детства его терзали кошмары о Скверных инферналах. Он просыпался в холодном поту, задыхаясь, именно здесь, в этой спальне, на этой кровати. Именно этот страх подтолкнул его стать эмиссаром, чтобы научиться сопротивляться чудовищам и однажды выйти из власти кошмаров. Сейчас, держа Элизабет у себя на коленях, Аллан не чувствовал страха. Мысль о том, что она была Скверным инферналом, разжигала его сильнее любых фантазий, которые он когда-либо позволял себе.       Возбуждение налилось мучительной тяжестью, и сдерживать его было все труднее. Все мысли свелись к одному отчетливому образу. Он хотел прижать ее к постели, стереть границу между прежним ужасом и нынешним желанием, доказать свое превосходство как мужчина и как эмиссар, победить то, что с детства внушало ему страх, и превратить это в источник наслаждения.       В этот миг он поднял глаза на нее. Элизабет смотрела прямо на него. Ее зрачки были расширены, волосы растрепаны. Губы блестели влагой и распухли от поцелуев. В этом взгляде таился немой вопрос: отталкивало ли его то, что даже сейчас, в его объятиях, она сохраняла в себе природу Скверного инфернала.       Аллан ответил поступком. Он наклонился к ее шее и оставил новый след, грубее и сильнее прежнего, так что она дернулась всем телом. Затем провел губами по коже, задержался у плеча и глубоко втянул ее запах.       — Я хочу, чтобы ты сняла это платье, — сказал он хрипло и твердо.       Элизабет чуть отстранилась и посмотрела на него сверху вниз. В ее взгляде мелькнул вызов, и в этой тонкой игре угадывалось испытание. Она на миг задержала на нем взгляд в ожидании, потом ее пальцы потянулись к лифу. Платье было сложным, с плотным корсажем, узкими рукавами, множеством крючков и тесемок. Элизабет двигалась медленно, намеренно растягивая каждое действие и проверяя, выдержит ли он это ожидание. Аллан наблюдал, как одна за другой поддаются застежки и с каждой новой петлей ткань слабеет. Когда последние крючки расстегнулись, лиф осел, а бордовый шелк сполз вниз.       Аллан не выдержал. Его руки сорвались с ее талии, грубо скользнули выше и рванули ткань вниз, помогая ей быстрее избавиться от этого барьера. Платье соскользнуло, тяжело осело на бедрах, и грудь Элизабет открылась перед ним. Она выгнулась навстречу, волосы рассыпались по плечам, придавая ей еще больше притягательности.       Он протянул руки и сжал ее сильнее, чем следовало. Его пальцы мяли плоть, терзали затвердевшие соски, и Элизабет застонала, выгибаясь к нему так, словно ей требовалась эта боль. Аллан наклонился и жадно коснулся губами ее груди, сначала осторожно, затем смелее, задерживаясь дольше и пробуя на вкус ее кожу. Она вскрикнула, но не отстранилась, а схватила его за волосы и потянула ближе.       Ее выдохи сбивались, тело отзывалось в его руках, а он все сильнее поддавался нарастающему возбуждению и переходил границы дозволенного. Жажда переполняла его, толкала к грубости, к потребности оставлять метки на ее коже и доказывать каждым укусом, что она принадлежит ему. Его губы и зубы становились настойчивее. Он целовал грудь, ключицы и шею, оставлял влажные следы, сглаживал их языком и снова возвращался к резким прикосновениям. Все внимание было приковано к ее отклику, к стонам и тому, как она выгибалась навстречу.       Но он слишком увлекся. Зубы сомкнулись больнее, чем требовалось. Аллан решил, что Элизабет, как Скверный инфернал, должна выдерживать больше, чем обычная девушка, что ее тело крепче, а плоть менее уязвима. Теперь он понял, что она ощущала каждое прикосновение и каждую вспышку боли, а ее отклик рождался из удовольствия от того, что он терял контроль. Но грань все же существовала.       В этот миг ее голос прозвучал иначе.       — Аллан…       Собственное имя ударило в него с неожиданным напором. Вместо торжества у Аллана перехватило горло, а сердце болезненно сжалось. Желание сорвало остатки сдержанности, но ее голос остудил его и напомнил, что она ждала от него чего-то большего, чем грубый напор.       Аллан замер, поднял глаза и встретился с ее взглядом. В нем горел огонь, за которым таилась невысказанная просьба о нежности. Он медленно склонился и поцеловал ее впервые по-настоящему бережно, с трепетом, пытаясь этим прикосновением загладить собственную резкость.       Элизабет ответила сразу. На этот раз без прежнего напора: ее руки обвили его шею, кончики пальцев едва коснулись кожи и гладили так бережно, что от этого жеста внутри у Аллана сжалось сильнее, чем от любых ее стонов.       — Ты позволишь? — выдохнул он шепотом, и голос сорвался от нетерпения.       Аллан поднял на нее взгляд, полный желания и трепета, и увидел в ее глазах мягкое согласие. Он поднялся, обнял ее и осторожно уложил на покрывало. Ткань платья окончательно поддалась и соскользнула вниз, обнажая ее тело. Он помог ей избавиться от оставшейся одежды и ощутил, что ждать больше не может.       Аллан выпрямился и потянулся к пуговицам собственной рубашки. Пальцы плохо слушались, каждая пуговица поддавалась медленнее, чем ему хотелось, и он едва не сорвал ткань, но Элизабет приподнялась на локтях и мягко остановила его.       — Позволь мне, — сказала она, и ее голос был тише дыхания.       Ее горячие и нежные ладони легли ему на грудь. Она сама взялась за пуговицы и двигалась нарочито медленно, смакуя каждое мгновение. Расстегивая рубашку сверху вниз, Элизабет едва касалась пальцами его кожи, и с каждым таким прикосновением ожидание становилось мучительнее. Когда ткань раскрылась, она раздвинула ее в стороны и провела ладонью по его груди, задержавшись на сердце.       Аллан шумно выдохнул, но Элизабет продолжила. Ее пальцы скользнули ниже, к поясу его брюк, и неторопливо расстегнули застежку. Она немного приспустила ткань, открывая доступ к его члену.       Ее ладонь скользнула внутрь и обхватила его член, сначала едва ощутимо, привыкая к его тяжести в руке. Аллан затаил дыхание. По телу от поясницы к вискам прошел жар. Элизабет медленно провела рукой по всей длине, изучая его реакцию. Затем повторила жест увереннее и снова опустила ладонь вниз, заставив его шумно втянуть воздух.       Ее ласка была мучительно неторопливой. Она крепче сжимала его в пальцах, затем ослабляла хватку, позволяя коже свободно скользить, и это чередование сводило его с ума. Аллан чувствовал, как внизу живота разгорается напряжение, требующее выхода, но она держала темп так, что каждое мгновение превращалось в испытание.       Она провела рукой по всей длине еще раз, задержалась на головке, описала пальцем дразнящий круг и вновь опустилась ниже. Подняв глаза, Элизабет посмотрела на него снизу вверх, чуть прикусила нижнюю губу, потом медленно облизала ее, оставляя на коже влажный блеск. Намек был слишком очевиден, чтобы его пропустить. Она показывала, что могла бы опуститься ниже и взять его член в рот.       — Хочешь, чтобы я продолжила? — Ее голос прозвучал мягко и тягуче, одновременно приглашая и бросая вызов.       Аллан ощутил, что еще мгновение — и он окончательно потеряет контроль. Его тянуло сорваться и позволить ей продолжить, но одновременно он понял: уступив сейчас, он отдаст ей власть целиком. А он хотел вести сам и подчинить происходящее себе.       Он резко перехватил ее запястье и притянул Элизабет к себе так, что их губы столкнулись в жадном, грубом поцелуе, полном решимости. Ее стон прозвучал как подтверждение его права, и по телу Аллана прошел новый жар.       Он поднялся и резко освободился от оставшейся одежды, стянул брюки и белье до конца, сбросил их на пол вместе с распахнутой рубашкой. Обнаженный и возбужденный до предела, он навалился на Элизабет, прижимая ее к кровати.       Ее волосы раскинулись по покрывалу, грудь поднималась от частых выдохов, а глаза снизу вверх смотрели на него с вызовом и ожиданием. Аллан поймал оба ее запястья, прижал их к постели и навалился сверху. Элизабет изогнулась, ее грудь прижалась к его телу, и в этот момент он больше не мог отступить. Его ладонь скользнула ниже по животу, пока не оказалась там, где она ждала его сильнее всего. Он коснулся ее и замер. Его пальцы встретили влажное тепло и мягкость так откровенно, что в груди перехватило.       Он провел кончиком пальца по ее влажным складкам, затем осторожно проник внутрь, изучая ее отклик. Элизабет выгнулась, задыхаясь, и с ее губ сорвался стон. Он добавил второй палец и двигался в ней медленно, но настойчиво, ощущая, как она обхватывает его изнутри и как ее бедра сами подаются навстречу. Ее выдохи учащались, а ногти царапали его спину, требуя большего.       Когда он почувствовал, что дольше не выдержит, то на короткое мгновение отстранился, раздвинул ее ноги шире и направил член к ее входу. Первый толчок вышел резким. Он вошел сразу на всю глубину, и громкий, пронзительный стон Элизабет отразился эхом в его ушах. Ее внутренние мышцы сжались и обхватили его так плотно, что на секунду мир перед глазами Аллана померк.       Он замер, ошеломленный, и в ту же секунду понял, что это был его первый раз. Вместо страха его захлестнул напор ощущений, о существовании которых он прежде не догадывался. Он начал двигаться медленно, нащупывая ритм и привыкая к горячей, влажной тесноте. Чем отчетливее чувствовал, как она принимает его, тем быстрее терял контроль. Он двигался все резче и жестче, входя глубже.       Элизабет отвечала на каждый толчок. Ее ноги обвились вокруг его бедер, притягивая ближе. Ногти оставляли на спине горячие царапины. Стоны звучали громче, выдохи рвались, тело выгибалось навстречу. Она сама толкала его глубже, требовала темпа и жадно принимала каждое проникновение.       Аллан сжал ее шею ладонью, заставляя Элизабет дышать тяжелее и прерывистее. Он наклонился ближе и поймал ее губы. Поцелуй был жадным и резким, с властью и ощущением права вести, удерживать и не отпускать. Его язык проникал глубже, касался ее зубов, скользил по небу, и Аллан сам удивлялся тому, насколько уверенно действует.       Другая рука скользнула вниз, между ее ног. Аллан нащупал клитор и коснулся его кончиками пальцев. Сначала водил ими осторожно, по кругу, проверяя ее чувствительность, но стоны Элизабет подстегнули его. Он ускорился, подстраивая ласку под тот же ритм, с которым входил в нее. Каждый ее стон отдавался вдоль позвоночника и заставлял его толкаться жестче.       Элизабет выгибалась под ним. Грудь поднималась в такт его толчкам, соски скользили по коже, обжигая прикосновениями. Она впивалась ногтями в его спину, но Аллан не сбавлял темп. Напротив, входил все глубже и резче, а ее тело отвечало жадным внутренним сжатием. Ее влажное горячее тело тесно обхватывало его, и каждое проникновение отзывалось так остро, что желание разгоралось сильнее и сносило остатки разума.       Наконец она выгнулась под ним так, что их тела сомкнулись плотнее, и прерывисто закричала с надрывом. Ее грудь прижималась к его торсу, соски царапали кожу, бедра мелко содрогались, а влагалище начало судорожно сокращаться, сжимая его изнутри. Аллан застонал вместе с ней, чувствуя, что сам вот-вот сорвется и кончит вместе с ней.       Но в этот миг все изменилось. Ее пальцы, до этого впивавшиеся в его спину, вытянулись, ногти удлинились и заострились, а по коже рук от запястий до локтей поползли тонкие черные трещины. Раздался сухой хруст, и когти неглубоко коснулись его спины, но этого хватило, чтобы Аллан понял: перед ним раскрывалась природа Скверного инфернала. В ее стоне появилась новая низкая нота, дикая и первобытная.       Аллан замер. Сердце гулко ударило в груди. Он ждал боли и страха, того знакомого ужаса, который преследовал его в кошмарах с детства. Вместо этого чувствовал жар ее тела, судорожные сокращения и влажность, в которой тонул, а ее дикая власть пробуждала в нем неведомый прежде азарт.       Элизабет подняла на него взгляд. Глаза сверкали, покорная нежность уступила место первобытной власти и блеску хищницы. В следующую секунду она рывком перевернула его, прижала к покрывалу и оседлала сверху. Аллан не успел осознать перемену, как ее бедра крепко сжали его и, выгнувшись, она снова опустилась на его член, принимая глубоко и жадно.       Ее когтистая рука легла ему на шею, удерживая и одновременно подчеркивая, что теперь ведет она. Черные трещины мерцали в отблесках камина, и в этом свете образ госпожи Тремэйн уступил место существу, в котором ожила суть Скверного инфернала. Аллан всмотрелся в нее и понял, что сопротивляться не собирается. Страх и разум утратили власть над ним.       Она двигалась сверху с таким напором, что каждый толчок отдавался во всем его теле. Элизабет насаживалась на него глубже и глубже. Стоны звучали громче, в них слышались дикость и наслаждение. Аллан тяжело дышал, держал ее за талию и позволял вести, хотя каждый толчок ее тела разжигал желание снова вырвать инициативу.       Ее первобытная дикость сталкивалась с его нарастающей жаждой, рождая новый ритм. Грань между страхом и влечением исчезла, растворившись в жаре их тел. Она вела сверху, властная и сильная, когти впивались в его кожу, а Аллан все больше хотел вернуть себе власть над происходящим.       Он схватил Элизабет за бедра, пальцы вжались в кожу так, что она резко втянула воздух, и начал толкаться снизу, подхватывая ее темп и задавая собственный. Каждый его рывок входил глубоко, заставляя ее насаживаться сильнее и быстрее. Ее когти на миг сжались у него на шее, едва не разорвав кожу, но она продолжила. В ее стонах появился новый оттенок, резкий и жадный, словно она сама ждала, что он возьмет ее.       Элизабет склонилась над ним, волосы упали на его лицо, губы скользнули к его губам, потом ниже, по шее к уху. Она целовала так же, как прежде он ее, прикусывала, дразнила языком, оставляла влажные следы, и каждый ее поцелуй вытягивал из него воздух. Аллан застонал и задышал чаще, но не уступил. Его руки крепче сжали ее бедра, он сам насаживал ее на себя, задавая ритм, и каждый толчок вырывал из него хриплый стон.       Их стоны смешивались, а ритм ускорялся. Треск камина растворялся в частых выдохах. Она извивалась на нем, грудь двигалась в такт, соски скользили по его коже, когти царапали плечи, и все сливалось в один ритм.       Аллан перехватил ее за талию, рванул к себе и сел, прижимая ближе. Теперь он вел сам, входил глубоко и резко, не оставляя ей выбора. Элизабет обвила его ногами, прижимая к себе. Когти вонзились в его спину. Ее стоны стали громче, выдохи окончательно сбились. Игра во власть закончилась: Элизабет полностью отдалась ему.       Он чувствовал, как ее тело отвечает на каждый толчок, становится еще влажнее и горячее, все крепче сжимает его внутри, втягивает глубже и не отпускает. Его пальцы нашли ее клитор, круги ускорились, и Элизабет выгнулась дугой со стоном на губах. Этот звук пронзил Аллана, ударив прямо в низ живота.       Он вошел в нее особенно глубоко и в этот миг понял, что сдерживать больше нечего. Тело само выгнулось, он резко втянул воздух, член судорожно запульсировал, и горячая сперма толчками хлынула в нее. Каждый новый выброс сопровождался хриплым стоном, вырванным из самой груди. Он впервые кончал в женщину и перестал замечать все вокруг. Он ощущал только ее сжатия, ее жар, ее стоны и то, как она принимала его всего.       Элизабет содрогалась на нем, ее внутренние мышцы сжимали его так плотно, что Аллан на секунду потерял контроль над дыханием, а спину свело от напряжения. Ее когти вонзились в плечи, оставляя красные дорожки, но чувство растворения в ней заглушило боль.       Он крепко держал ее, пока последние толчки не иссякли и дыхание не выровнялось. Ее грудь все еще поднималась часто, тело слегка подрагивало, а взгляд был прикован к нему. Она сидела на нем, не отводя глаз, и вызов с игрой исчезли из ее взгляда. Аллан увидел там то, чего прежде не видел: открытую близость, равную его собственной.       Пока они смотрели друг на друга, страх, барьеры, роли и привычная настороженность потеряли значение. Он впервые позволил себе быть с ней прямо, с открытым желанием и без масок, и понял, что произошедшее не стерло влечения, как она прежде намекала. Оно закрепило его и вбило глубже, в самое нутро.       Молчание затянулось, и Аллан решился его нарушить. Голос едва поднялся выше шепота.       — Останься со мной.       Элизабет моргнула. Когти медленно втянулись, а черные трещины на коже растворились, уступая место гладкой человеческой плоти. Аллан тут же взял ее руку, переплел пальцы и удержал, боясь, что она исчезнет. Ее рука осталась в его ладони. На губах мелькнула легкая, едва уловимая, но настоящая улыбка, лишенная привычного превосходства.       Она осторожно соскользнула с его бедер и легла рядом. Аллан протянул руку, притянул Элизабет к себе, и она приняла это прикосновение. Ее кожа была теплой и мягкой. Дыхание постепенно замедлялось, совпадая с его. Он впервые за долгие ночи позволил себе расслабиться, отпустить защиту, перестать удерживать воображаемые образы и просто чувствовать ее рядом.       Он закрыл глаза и позволил тишине заполнить все пространство. Аллан знал одно: он вытащит ее сознание из Калидума, чего бы ему это ни стоило.

***

      Аллан уснул в эфирном стекле так глубоко, как прежде себе не позволял. Грань между упражнением и сном растворилась, и созданный им мир стал глубже обычной тренировочной проекции. Там, в настоящей камере, его тело покоилось на жесткой узкой кровати, а сознание жило внутри образа, в пространстве, сотканном из памяти, желания и первой близости.       Джозеф был рядом с самого начала. Он наблюдал со стороны, не нарушая ткань сна своим образом, и неподвижно стоял в тени тюремной камеры, вслушиваясь в вибрации эфира. Видеть созданное Алланом ему не требовалось. Джозеф и без того чувствовал фантазию через эфир, а затем сам развил ее внутри стекла, наделив Элизабет голосом, самостоятельной волей и способностью вести Аллана туда, куда тот сам не решался приблизиться. По ритму эфира он ощущал, как робость сменяется жаждой, напряжение — страстью, а разрядка приносит тот редкий покой, которого юноша был лишен долгое время.       Джозеф понимал, что без этого шага готовность осталась бы неполной. Технику Аллан освоил давно, умел слышать эфир, управлять образами и собирать их воедино. Но умение всегда составляло только часть дела. Аллану требовалась привязанность, которая связывала бы прочнее любого приказа. Теперь она появилась. Элизабет стала его клятвой и личным долгом, а без этого смысла дальнейшее существование теряло для него прежнюю ценность.       Долгое время Джозеф молчал, глядя на лицо юноши за стеклом. В этой привязанности он видел собственные ошибки и отражение прошлого, но вместе с тем находил надежду. Его дочь стала для Аллана тем же, чем когда-то Калидум был для него самого: смыслом, от которого невозможно отказаться. И хотя к этой черте он подвел Аллана расчетом, в глубине все отзывалось иначе. К расчету примешивалось отцовское чувство: Джозеф не смог уберечь Элиэну, но согласился доверить ее спасение другому.       Он скрестил руки на груди, задержав взгляд на спящем лице.       «Теперь ты готов, — отметил он про себя. — Даже если умрешь, ты все равно вытащишь ее».       В камере воцарилась тишина. Аллан спал впервые с начала заточения, глубоко и по-настоящему, без прежнего напряжения и ужаса, а Джозеф знал, что все идет так, как он задумал.