XV. Эйден и Элиэна

      — А теперь попробуй еще раз, — раздался за спиной юношеский голос.       Эллиз перехватила рукоять одноручного меча и встала напротив манекена. Последовательность приема она помнила, но тело упорно исполняло его хуже, чем следовало. Шаг вперед получился слишком широким, клинок ударил в деревянное плечо под неверным углом и увлек руку в сторону. Восстановив равновесие, Эллиз отступила и недовольно посмотрела на оставленную зарубку.       — Ты опять торопишься.       — Я попала.       — Сомнительное достижение. Это манекен, он стоит на месте.       Она покосилась через плечо, но говорившего с ней парня так и не увидела.       — Хочешь показать, как надо?       — Хочу дожить до момента, когда мне больше не будет больно на тебя смотреть.       Эллиз фыркнула и снова повернулась к манекену, не сдержав ухмылки. От кого-нибудь другого подобное замечание быстро вывело бы ее из себя, но от этого парня оно звучало привычно. Одного голоса было недостаточно, чтобы вспомнить, кто стоял за спиной, зато манера разговора была хорошо знакома. Подобные перепалки между ними явно случались не впервые.       — Не переноси вес вперед так рано, — добавил он. — Еще раз.       Эллиз вновь заняла исходную позицию.       Ошибки, которые она допускала, в настоящем показались бы ей нелепыми. Благодаря многочисленным тренировкам с Джозефом в Метрополийском Эмиссариате Эллиз прекрасно владела оружием и давно перестала задумываться о положении ног и кисти или последовательности приемов. Здесь же ей приходилось заранее вспоминать каждый этап и сознательно выполнять то, что в настоящем давно вошло в привычку. Несоответствие между ее знаниями и навыками этого тела окончательно подтвердило догадку, возникшую вскоре после появления на тренировочной площадке: происходящее было очередным восстановленным воспоминанием.       После пробуждения в Метрополе в теле Элизабет Тремэйн утраченное прошлое неоднократно возвращалось к Эллиз отдельными эпизодами, поэтому подобные погружения давно перестали ее пугать. Однако нынешнее воспоминание отличалось от предыдущих. Обычно она помнила, что происходило перед очередным всплеском, представляла, где находилась до него, и могла хотя бы приблизительно определить, к какому периоду относилось увиденное. Сейчас связь с настоящим пропала. Стоило попытаться вспомнить, как она сюда попала, в памяти возникали отдельные образы, которые исчезали раньше, чем Эллиз успевала за них зацепиться. Внимание неизменно возвращалось к происходившему перед глазами, и надолго сосредоточиться на чем-либо другом не удавалось.       При этом само прошлое было непривычно четким и больше напоминало действительность, чем видение. Эллиз чувствовала ткань одежды на коже, ремень на талии, тяжесть меча в руке и усталость мышц после тренировки. Простые штаны и свободная льняная рубашка, больше напоминавшая мужскую, сидели привычно, хотя она не помнила, чтобы когда-либо носила подобную одежду. Солнце грело лицо и руки, ветер шевелил широкие рукава, а воздух пах нагретой землей и листвой. Ощущения были настолько отчетливыми, что представить собственное тело где-то за пределами воспоминания не получалось.       Не менее отчетливо Эллиз видела и все вокруг. Тренировочная площадка занимала просторный внутренний двор, со всех сторон окруженный открытыми галереями из светлого резного камня. Высокие стрельчатые арки опирались на тонкие колонны, обвитые густыми зелеными лианами. Во дворе росли деревья и кустарники, укрывавшие отдельные участки площадки тенью. Их расположение не мешало тренировкам, а зелень придавала монументальному двору неожиданный уют. За галереями ничего не просматривалось. Двери, ведущие внутрь здания, были закрыты, а звуки извне сюда не проникали. Во дворе находились только Эллиз и парень, учивший ее обращаться с мечом.       Рассматривая окружавшие ее галереи, Эллиз все больше убеждалась, что находится в Калидуме. Архитектура этого Предела была ей хорошо знакома по многочисленным восстановленным воспоминаниям, хотя раньше она видела преимущественно городские улицы и жилые кварталы. Теперь же перед ней простирался просторный двор, совершенно не похожий на те места, где ей доводилось бывать раньше. Резные колонны, сложные своды галерей и тщательно обустроенное пространство свидетельствовали о богатстве, превосходившем даже возможности знатных Неопалимых. Эллиз подозревала, что впервые попала на территорию императорского дворца.       Прежде ей и в голову не приходило, что она могла иметь какое-то отношение к этому месту. В большинстве восстановленных воспоминаний Эллиз скрывалась от гвардии Неопалимых, уходила от преследования через переулки и перебиралась из одного района в другой, стараясь нигде надолго не задерживаться. Особенно часто ей приходилось прятаться в бедных кварталах, где тесные дома стояли вплотную друг к другу, дороги покрывала грязь, а среди множества незнакомых лиц было проще затеряться. Ночевала она там же: снимала комнаты в дешевых кабаках, где ее никто не узнавал и не задавал лишних вопросов, а когда безопасного места не находилось, устраивалась прямо на улице. Мягкий климат Калидума позволял проводить ночи под открытым небом без особого риска, поэтому со временем такой быт стал для нее привычным.       Впрочем, недавнее воспоминание о встрече с Муфридом заставило Эллиз усомниться в том, насколько хорошо она представляла собственное прошлое. Тогда главнокомандующий настиг ее вместе с гвардейцами, намереваясь судить Порриму, в которой Эллиз впоследствии узнала Офелию Хьюбел, мать Аллана. Пытаясь защитить ее, Эллиз говорила с Муфридом так, будто когда-то распоряжалась судьбой всей империи. Она упоминала о своем отречении от престола, участии в создании династии Неопалимых и сожалела, что пощадила Муфрида и Неккара. Разговор закончился тем, что Эллиз перерезала себе горло, оборвав воспоминание о встрече с гвардейцами.       Именно тогда у нее впервые возникло предположение, от которого прежде она бы отмахнулась: возможно, когда-то она была Элиэной, бывшей императрицей Калидума. Теперь, когда Эллиз предположительно находилась в императорском дворце, эта догадка приобрела еще большее значение. До сих пор ей не удавалось восстановить ни одного воспоминания, связанного с прежними правителями Предела, а появление здесь вскоре после встречи с Муфридом выглядело подозрительным совпадением. Утраченное прошлое словно насмехалось над ее попытками найти другое объяснение словам, произнесенным в переулке, и намеревалось окончательно развеять сомнения. И хотя само по себе пребывание во дворце еще ничего не доказывало, Эллиз невольно вспоминала все, что знала об истории императорской семьи.       Большую часть этих сведений она получила от Джозефа. Сам он прежде жил в Калидуме и подробностями того периода собственной жизни практически не делился, зато о прошлом Предела рассказывал охотно. После пробуждения в Метрополе его объяснения помогли Эллиз разобраться во многом из того, что постепенно возвращалось в память. Поначалу она воспринимала рассказы Джозефа как возможность лучше узнать Калидум и понять особенности его устройства. Теперь же подозрение о собственной связи с императорской семьей заставляло ее задуматься, почему Джозеф так охотно делился с ней этими сведениями. Мог ли он с самого начала знать, кем она была, и намеренно скрывать это? Эллиз не находила ответа, но была уверена, что скоро сможет во всем разобраться.       Несмотря на все загадки собственного прошлого, сам Калидум всегда вызывал у Эллиз противоречивые чувства. Воспоминания о бегстве от гвардейцев были неприятными, но Предел ей нравился. Светлая архитектура, жаркое солнце, окружавшее остров море и цветущая природа отзывались знакомым теплом еще тогда, когда она не понимала, почему так хорошо помнит его улицы. Не меньше ее привлекало положение Неопалимых в местном обществе. В Метрополе Эллиз была вынуждена скрывать свою природу осознанного Скверного инфернала, тогда как в Калидуме такие, как она, занимали привилегированное положение и открыто участвовали в управлении империей.       При этом именно могущество Неопалимых заставляло Эллиз относиться к Калидуму с настороженностью. От них зависело слишком многое в жизни империи, а право сильного нередко служило решающим доводом в любом споре. Такой порядок существовал веками и был тесно связан с историей императорской власти, прежде всего с тем, как первый правитель Предела установил свое господство над остальными жителями.       Этим правителем был Эйден, основатель государства, которого калидумцы называли Саэр’Шакхаром. Титул происходил из древнего языка, на котором была написана История Калидума — собрание тысяч книг, хранившихся в Библиотеке при дворце и содержавших сведения о судьбах всех жителей Предела: живых, мертвых и даже еще не рожденных. «Саэр» означало «судья», а «шакхар» — «отец».       По словам Джозефа, Эйден был настоящим олицетворением этого титула. Строгий правитель и безжалостный Неопалимый, он справедливо управлял империей, защищал слабых и жестоко карал тех, кого считал угрозой для Калидума. Народ любил его именно таким, сильным и гордым императором. Для калидумцев Саэр’Шакхар стал человеком, стоявшим у истоков империи и превратившим ее в один из величайших Пределов Омута.       С годами могущество Эйдена только росло. Возможности Неопалимых зависели от количества поглощенной коррозии, и император веками накапливал ее, поскольку ему приходилось постоянно защищать власть от тех, кто ждал его ослабления. Со временем Эйден поглотил столько коррозии, что перестал вести ей счет и следить за тем, насколько превосходил остальных Неопалимых. Никто до него не обладал подобным запасом, поэтому последствия такого могущества проявились только тогда, когда коррозия начала разрушать самого Эйдена. Она постепенно повреждала его рассудок, делая императора все более замкнутым и подозрительным, особенно после того, как он понял, что умирает вопреки бессмертной природе Неопалимого.       Незадолго до смерти Эйден женился на смертной девушке по имени Элиэна. До ее восшествия на престол большинство калидумцев знали о ней только как о неожиданно появившейся супруге правителя. Одни считали этот брак последней попыткой тяжело больного Эйдена обрести утешение, другие полагали, что к концу жизни он просто захотел почувствовать себя любимым. Только после смерти мужа Элиэна открыла народу правду о собственном происхождении и объяснила, почему их встреча была предопределена.       Для калидумцев само понятие предопределенности было привычным. Их верования веками строились вокруг Истории Калидума, которая, как считалось, была написана задолго до появления самого Предела и содержала судьбы всех, кому предстояло здесь родиться. С ней связывали и одну из особенностей Калидума: дети появлялись только у сопряженных пар, чьи союзы были предопределены. Для народа это служило одним из самых убедительных доказательств того, что жизнь каждого калидумца следовала заранее написанной судьбе.       После восшествия на престол Элиэна открыла народу, что веками калидумцы знали только малую часть правды. Предопределенность их судеб имела особую причину: все записанное в Истории последовательно вело Предел к появлению его Хранителя — Неопалимого, чья душа была неотделима от самого Калидума и составляла его корень, источник зарождения Предела.       Согласно сведениям, полученным за годы исследований Омута, каждый из существующих Пределов имел своего Хранителя. Новый Предел возникал, когда душа одного из Неопалимых, живших в Калидуме, накапливала столько коррозии, что отделялась от родного мира и становилась частью Омута, образуя новый мир.       Помимо Калидума, существовало еще пять Пределов: Метрополь, Ифескар, Энкардис, Сакралинн и Талассария. Каждый из них был связан с одним из сильнейших Неопалимых, стоявших у истоков империи и обладавших властью в Калидуме. Хранителем Метрополя был Каэль, заведовавший Библиотекой Калидума, Ифескара — Эйден, император Калидума, Энкардиса — Неккар, Наместник, управлявший делами острова, Сакралинна — Муфрид, командир гвардии Неопалимых, а Талассарии — Сегин, Настоятельница Ордена Благих Сестер.       Сам же Калидум отличался от остальных. Будучи первым Пределом Омута, он возник раньше собственного Хранителя. Согласно установленным закономерностям, существование Предела без Хранителя было невозможно, но Калидум представлял собой исключение, поскольку появление его Хранителя было предопределено Историей. Именно к этому событию и вела вся история Калидума: судьбы его жителей, их поступки и происходившие на протяжении веков события должны были в конечном счете привести к рождению того, кому предстояло стать Хранителем Предела.       Эту тайну знали Эйден и четверо сильнейших после него Неопалимых: Неккар, Муфрид, Сегин и Каэль. Хранителем Калидума оказалась сама Элиэна. До смерти Эйдена она была смертной, но в день его гибели стала Неопалимой, исполнив предназначение, ради которого, согласно Истории, и существовал Калидум.       Это открытие заставило калидумцев иначе взглянуть на историю самого Саэр’Шакхара. Элиэна не отрицала, что когда-то Эйден захватил власть собственными руками. Он накопил больше коррозии, чем любой другой Неопалимый, и достиг такого могущества, что никто не мог ни убить его, ни свергнуть. Именно это веками давало противникам основания называть его узурпатором: Эйден не наследовал престол и не получил его по праву, а захватил благодаря своему превосходству над всеми, кто мог бросить ему вызов.       Однако теперь выяснилось, что История предназначила Эйдена Элиэне в качестве сопряженного супруга. Получалось, Саэр’Шакхар действительно захватил престол, но занял место, определенное ему задолго до рождения. Если душа Элиэны составляла корень Калидума, а сама она воплощала Предел в человеческом теле, то предназначенный ей мужчина по праву являлся его законным императором независимо от того, каким путем пришел к власти.       В этом и заключалась ирония Истории Калидума. Несмотря на глубокую веру в предопределенность судьбы, калидумцы веками оспаривали власть правителя, которому престол принадлежал по праву рождения. Ни могущество Эйдена, ни вера народа в судьбу не избавили его от необходимости постоянно доказывать свое право на власть. Только после смерти Саэр’Шакхара выяснилось, что даже захват престола, который противники считали узурпацией, был частью предначертанной Калидуму истории.       Слова Элиэны подтвердили Неккар и Муфрид. К тому времени из Неопалимых, с которыми Эйден когда-то разделял правление, рядом с ней находились только они. Каэль задолго до смерти императора впал в немилость и бежал из Калидума, а Сегин вскоре после воцарения Элиэны была изгнана. Наместник и главнокомандующий присягнули новой правительнице и публично подтвердили ее рассказ об Истории. Их признание придало словам молодой вдовы необходимую убедительность, развеяв сомнения в ее происхождении и законности власти Саэр’Шакхара.       Тогда же за Элиэной закрепился титул Ваэр’Шаэлы. «Ваэр» означало «родина», а «шаэла» — «мать». Прежде Родиной-Матерью в древних молитвах называли сам Калидум, теперь это имя перешло к женщине, чья душа составляла корень Предела.       В сочетании с титулом Саэр’Шакхара, Судьи-Отца, имя Ваэр’Шаэлы приобретало особое значение. Эйден и Элиэна должны были стать Отцом и Матерью новой императорской династии. Как сопряженные супруги, они могли зачать ребенка, который унаследовал бы их кровь и со временем занял престол Калидума. Для этой династии в древнем языке существовало даже собственное название — Хаэлин, что означало «Царствующие».       Вот только этому будущему не суждено было осуществиться. Брак Эйдена и Элиэны продлился всего три месяца, после чего Саэр’Шакхар умер. По словам Джозефа, вскоре по Калидуму распространились слухи, будто Элиэна носила ребенка от мужа. Их активно поддерживали Сегин и возглавляемый ею Орден Благих Сестер, хотя сам Джозеф не знал, насколько они соответствовали правде. Когда позднее он снова связался с элавирами Калидума, чтобы узнать о положении дел в империи, выяснилось, что о беременности Элиэны больше никто не говорил, а Сегин была изгнана. Джозеф допускал, что эти события могли быть связаны, но никаких подробностей ему узнать не удалось. Наследник Эйдена и Элиэны так и не появился на свет.       После смерти супруга, а возможно, и их общего ребенка Ваэр’Шаэла надела траур и больше его не снимала. Черные одежды императрицы стали для калидумцев напоминанием о Саэр’Шакхаре и будущем, которого вместе с ним лишилась Элиэна. Если прежде Эйден защищал Калидум и женщину, воплощавшую его Родину, то после его смерти народ принял этот долг на себя. Калидумцы признали Элиэну законной императрицей, и с тех пор она правила Пределом.       Рассказы Джозефа об Истории Калидума всегда восхищали Эллиз. Они помогали ей понять природу Омута, происхождение Пределов и связь между ними. После пробуждения в Метрополе Эллиз долгое время воспринимала устройство мира как нечто само собой разумеющееся. Только когда она покинула семью Тремэйнов и поступила на службу в Метрополийский Эмиссариат, Джозеф начал посвящать ее в подробности прошлого Калидума. Благодаря его объяснениям она постепенно узнавала, с чего все началось и почему Омут существовал именно таким, каким она его знала. Особенно ее поражало открытие, что каждый Предел возник из души определенного Неопалимого, а все Хранители происходили из Калидума.       Не меньше самих открытий Эллиз ценила возможность обсуждать их с человеком, посвятившим исследованиям Омута практически всю жизнь. Их беседы приобрели для нее особое значение после того, как наставник признался, какую роль сам сыграл в истории Калидума.       Джозеф и был Каэлем, одним из пятерых сильнейших Неопалимых, когда-то стоявших у истоков империи. Именно он хранил Историю Калидума, занимался расшифровкой древних книг в Библиотеке и сумел установить, как возникали Пределы Омута. Впоследствии Каэль впал в немилость Эйдена и был вынужден бежать из Калидума в Свободный Омут, где обосновался в собственном Пределе — Метрополе. Его многовековое увлечение исследованиями, о котором Эллиз знала с первых дней знакомства, зародилось задолго до основания Метрополийского Эмиссариата.       Происхождение Джозефа объясняло и другую его особенность, о которой жители Метрополя не подозревали. Он, как и Эллиз, был осознанным Скверным инферналом. Согласно общепринятой версии, Джозеф обрел бессмертие после рокового эксперимента со Скверной, проведенного им в молодости. За этой историей он скрывал свою истинную природу, которую предпочитал не раскрывать даже тем, кто пользовался его доверием.       Для Эллиз признание Джозефа значило гораздо больше, чем открытие его подлинного имени. Она узнала, что рядом с ней находится человек, способный по-настоящему понять ее положение. Ему самому приходилось скрывать свою сущность от окружающих, и потому он относился к Эллиз без предубеждения, с которым она неизбежно сталкивалась со стороны других людей. Джозеф понимал особенности ее природы и никогда не требовал оправдываться за то, кем она являлась. Рядом с ним Эллиз могла свободно говорить о вещах, которые вынуждена была скрывать от остальных, и постепенно наставник стал самым близким ей человеком во всем Метрополе.       Восхищение его знаниями со временем переросло в глубокую преданность. Эллиз была обязана Джозефу нынешней жизнью, доверяла ему, искренне верила в его хорошее отношение к ней и уважала его решения, даже когда не до конца понимала их причины. Ни Тремэйны, чье имя она носила после пробуждения, ни другие признанные рода Метрополя не имели в ее глазах такого авторитета, как Джозеф. Даже присяга, которую давали эмиссары, значила для нее меньше, чем личная верность наставнику.       К тому же Эллиз считала власть Джозефа над Метрополем совершенно естественной. Если его душа составляла корень Предела и обеспечивала само его существование, то именно Хранителю должно было принадлежать право распоряжаться судьбой созданного им мира. Ни Трибунал, ни признанные рода, по мнению Эллиз, не могли обладать властью, превосходившей его собственную. Тем более что за долгие годы на посту главы основанного им Метрополийского Эмиссариата Джозеф немало сделал для благополучия своего Предела.       Созданный им Эмиссариат защищал жителей от Скверных инферналов и обеспечивал безопасность зависевших от Метрополя Ифескара и Энкардиса. Джозеф совершенствовал оружие эмиссаров, исследовал природу Скверны и искал способы предотвратить ее распространение. Эллиз видела в этом подтверждение того, что Хранитель лучше других понимал потребности собственного Предела и заслуживал абсолютной власти над ним.       Вот только в отношении Элиэны те же убеждения приводили Эллиз к куда менее приятным выводам. Ваэр’Шаэла обладала по отношению к Калидуму теми же правами, которые она безоговорочно признавала за Джозефом в Метрополе. Душа императрицы составляла корень Предела, поэтому ее притязания на безраздельное господство имели вполне понятное основание. Однако распоряжалась своей властью Элиэна совсем иначе. Джозеф никогда не стремился править Метрополем и предоставлял это право Трибуналу, в который входили Судьи из признанных родов. Элиэна же заняла императорский престол, но и этим ее амбиции не ограничились.       После смерти Эйдена она постепенно установила абсолютную монархию, основанную на почитании Хранителя. Ее власть превосходила даже ту, которой когда-то обладал Саэр’Шакхар. Для калидумцев Ваэр’Шаэла была живым воплощением Родины, женщиной, чья душа обеспечивала существование не только Калидума, но и всех остальных Пределов Омута. Ведь каждый из их Хранителей был Неопалимым, рожденным в Калидуме, а следовательно, изначально являлся ее подданным. Такое происхождение придавало словам императрицы особый вес, и она пользовалась своим положением, требуя безусловного повиновения. Элиэной восхищались, ее боялись и ей поклонялись, воспринимая волю правительницы едва ли не как религиозное откровение. Титул Родины-Матери закреплял за ней положение, при котором любое несогласие могло расцениваться как выступление против самого Калидума.       Свое правление Ваэр’Шаэла начала с казней тех, кто выступал против Саэр’Шакхара, поддерживал попытки его свергнуть или считал, что Калидуму необходимо избавиться от императора. Один за другим противники покойного правителя лишались голов, и тем удивительнее было, что двоим из организаторов дворцового переворота удалось избежать расправы.       Неккар и Муфрид сохранили жизнь и прежние должности. Почему Элиэна проявила к ним милость, Джозеф не объяснял. Эллиз предполагала, что причина могла быть вполне практичной. Из четверых сильнейших Неопалимых, на которых прежде опиралась власть Саэр’Шакхара, рядом с новой императрицей находились только Наместник и главнокомандующий. Именно они подтвердили перед народом ее происхождение и раскрытую ею тайну Истории, поэтому их поддержка могла быть слишком ценной, чтобы Элиэна позволила себе отомстить им. К тому же когда-то Эйден сам пощадил обоих, а Ваэр’Шаэла, по словам Джозефа, при всех своих амбициях не нарушала законов, принятых при покойном супруге. Она чтила его волю и установленные им традиции, пусть это и не мешало ей дополнять прежние порядки собственными законами.       Именно при Ваэр’Шаэле появилась династия Неопалимых, а влияние Калидума распространилось далеко за пределы острова. При Эйдене элавиры действовали преимущественно в Энкардисе, откуда похищали души местных жителей, чтобы переправлять их в Калидум и восполнять население Предела. Элиэна же направила их в Метрополь, где они проникли в признанные рода и через Трибунал начали укреплять власть империи над Метрополем, Ифескаром и Энкардисом.       Как Эллиз узнала от Джозефа, однажды Ваэр’Шаэла потребовала, чтобы он явился во дворец Калидума и предстал перед ней. Там императрица поставила его перед выбором: признать ее власть, не препятствовать деятельности элавиров в Трибунале и никогда не выступать против нее либо умереть. Джозеф был вынужден принять эти условия. С тех пор он не вмешивался в политику Метрополя, ограничиваясь руководством Эмиссариатом, хотя сам являлся Хранителем Предела.       Элиэна продолжала расширять свое влияние через элавиров, которые занимали места в Трибунале и тайно исполняли ее приказы на протяжении своей смертной жизни. За верную службу наиболее преданные из них могли рассчитывать на возвышение, но удостаивались его единицы. Из целого поколения элавиров только один ближе к концу жизни мог стать Неопалимым и войти в состав императорской династии. Со временем Ваэр’Шаэла отреклась от престола в пользу созданной при ней династии, а позднее умерла от той же болезни, которая прежде погубила Эйдена. На этом ее история заканчивалась. По крайней мере, так Эллиз считала раньше.       Она никогда не скрывала от Джозефа своей неприязни к бывшей императрице. Особенно Эллиз возмущала жестокость Ваэр’Шаэлы, которую наставник объяснял необходимостью держать в повиновении Неопалимых. Она понимала, что править существами, привыкшими признавать прежде всего силу, было непросто, но далеко не все поступки Элиэны казались ей оправданными. Эллиз не могла простить императрице угроз в адрес Джозефа и считала возмутительным ее убеждение, будто остальные Пределы принадлежали ей наравне с их Хранителями. Тем удивительнее было отношение Ваэр’Шаэлы к собственному народу. Калидумцы любили свою правительницу, обращались к ней со своими бедами и неизменно находили защиту и покровительство. Забота о подданных сочеталась в Элиэне с беспощадностью к Неопалимым и жителям других Пределов, и Эллиз не понимала, как в одном человеке могли уживаться столь разные качества.       И все же она допускала, что у жестокости Элиэны были причины. За несколько месяцев та обрела супруга и лишилась его, возможно, потеряла ребенка, а затем осталась одна во главе империи, окруженная Неопалимыми, далеко не все из которых признавали ее власть. Подобная жизнь могла ожесточить кого угодно. Ни происхождение, ни могущество не уберегли императрицу от горя, а необходимость защищать свое положение едва ли располагала к милосердию.       Но в Калидуме даже человеческие несчастья подчинялись Истории. Эйден веками боролся за престол, который, как выяснилось после его смерти, принадлежал ему по праву с самого начала, и накапливал коррозию, пока она не разрушила его самого. Элиэне предназначался сопряженный супруг, с которым она могла прожить практически вечность, но их брак продлился всего три месяца. Калидумцы впоследствии винили себя в гибели Саэр’Шакхара, считая, что именно сопротивление его власти лишило императорскую семью счастливого будущего. Но если История была написана задолго до появления Предела, то и это сопротивление, и смерть Эйдена, и вдовство Элиэны изначально были предопределены.       Эллиз не знала, как в таком случае судить саму Ваэр’Шаэлу. Возможно, пережитые несчастья превратили ее в жестокую правительницу, и в других обстоятельствах она стала бы совершенно иной женщиной. Однако если душа Хранителя составляла корень Калидума, нельзя было исключать и обратной зависимости. История, распоряжавшаяся судьбами жителей Предела с такой беспощадностью, могла отражать характер той, кому предназначалось стать его воплощением. Тогда выходило, что сама природа Калидума предопределила страдания Элиэны, поскольку была неотделима от ее сущности. Эллиз не представляла, что возникло раньше: жестокость императрицы или судьба, которая ее ожесточила.       Прежде эти вопросы занимали Эллиз преимущественно из любопытства. Она могла сочувствовать Элиэне, осуждать ее поступки и спорить с Джозефом о причинах ее жестокости, не воспринимая историю Ваэр’Шаэлы как собственную. Но после восстановленного воспоминания о встрече с Муфридом ей пришлось впервые всерьез допустить, что когда-то она сама могла быть Элиэной.       Эта мысль пугала ее гораздо сильнее, чем она была готова признать. Если предположение окажется правдой, история Ваэр’Шаэлы перестанет быть для нее трагической легендой. Смерть Эйдена, возможная потеря ребенка, годы одиночества и жестокость, с которой императрица расправлялась с врагами, станут частью ее собственного прошлого. Эллиз придется признать, что когда-то она была женщиной, чьи поступки вызывали у нее отвращение, и принять ответственность за все совершенное ею.       Но сильнее возможной причастности к казням Эллиз мучила мысль о Джозефе. Если она действительно была Элиэной, значит, именно она когда-то угрожала ему смертью, заставила подчиниться своей воле и лишила возможности вмешиваться в дела собственного Предела. Человек, которого Эллиз ненавидела за жестокость по отношению к наставнику, мог оказаться ею самой.       И тогда возникал вопрос, который пугал Эллиз сильнее любых воспоминаний о Калидуме. Если Джозеф знал ее как Ваэр’Шаэлу, что он чувствовал, когда после пробуждения в Метрополе она вновь оказалась рядом с ним? Почему не рассказал всю правду? Как мог заботиться о ней, стать ее наставником, утешать в трудные минуты и позволять ей привязаться к себе, если помнил женщину, однажды посягнувшую на его жизнь?       Возможно, Джозеф скрывал правду, чтобы не причинять ей боль. Но Эллиз не могла исключить и того, что он намеренно воспитывал в ней преданность, прекрасно понимая, кем она была прежде. Что, если их близость имела для него совсем другое значение, а сама она, ничего не подозревая, помогала осуществлять какой-то его замысел?       Эллиз слишком хорошо знала, на что был способен ее наставник. Джозеф был осознанным Скверным инферналом и выдающимся ученым, чей ум признавали еще во времена Калидума. За годы жизни в Метрополе он не утратил ни своей проницательности, ни умения разбираться в чужих намерениях. Именно он научил Эллиз видеть за политическими решениями Трибунала интересы признанных родов и распознавать интриги, которые прежде были для нее незаметны. Но еще убедительнее о его способности управлять чужими судьбами свидетельствовало то, как он обошелся с Алланом после эксперимента.       Как бы Эллиз ни пыталась оправдать Джозефа, отрицать случившееся она не могла. Наставник использовал Аллана для своего эксперимента, а затем прогнал его, лишив воспоминаний о произошедшем и заставив поверить в смерть Элизабет Тремэйн. Восемь лет спустя он свел их вместе, чтобы вернуть утраченное прошлое. Эллиз не знала всех причин его поступков, но понимала, насколько тщательно Джозеф мог распоряжаться обстоятельствами чужой жизни, если считал это необходимым. При желании он вполне мог обмануть и ее, причем так искусно, что она ни о чем бы не догадалась.       От этой мысли становилось мучительно. За все годы рядом с Джозефом Эллиз ни разу не усомнилась в искренности его привязанности и не хотела искать скрытый умысел в его заботе. Однако пример Аллана не позволял ей с прежней уверенностью утверждать, что наставник никогда бы ею не воспользовался. Особенно теперь, когда возникло подозрение, что их знакомство началось задолго до ее пробуждения в Метрополе.       Эллиз боялась узнать, что когда-то была Элиэной, но еще страшнее ей было потерять то, что она имела сейчас. С прошлым, каким бы ужасным оно ни оказалось, она, возможно, со временем сумела бы примириться. Но если забота Джозефа была притворством, если все, на чем строилась ее нынешняя жизнь, было частью чужого замысла, Эллиз не представляла, как смогла бы это пережить. Вместе с доверием к наставнику она лишилась бы веры в собственную службу, привязанности к Метрополю и чувства дома, которое обрела благодаря ему.       Именно поэтому она до сих пор избегала разговоров с Алланом о случившемся во время захвата. Эллиз понимала, что рано или поздно ей придется разобраться в собственном прошлом, но пока не была готова к ответам, способным разрушить ее настоящее.       Она вновь взглянула на окружавшие двор галереи. Ничто в их убранстве не пробуждало знакомых ощущений, и Эллиз не знала, считать ли это поводом для облегчения. Воспоминание продолжалось, и ей оставалось надеяться, что дальнейшие события не подтвердят ее опасений.       Эллиз снова сосредоточилась на тренировке и атаковала манекен. На этот раз клинок лег точнее, но после удара рука опять ушла дальше, чем следовало.       — Лучше.       — Как великодушно.       — Не привыкай.       Уголки губ Эллиз приподнялись в ухмылке. Размышлять о прошлом и одновременно следить за тренировкой не получалось. Стоило ей отвлечься, как парень поправлял ее стойку, заставлял повторить прием или бросал очередное замечание. Прервать погружение она все равно не могла, поэтому решила пока сосредоточиться на тренировке.       Парень вмешивался редко, позволяя ей самой замечать и исправлять ошибки. Постепенно тело начало слушаться лучше. До привычного владения оружием было далеко, но после нескольких попыток Эллиз хотя бы перестала терять позицию при неудачных ударах.       — На меч не смотри.       — Я не смотрю.       Парень промолчал, и Эллиз, выдержав несколько секунд, все-таки скосила глаза на клинок.       — Ты мог бы сделать вид, что не заметил.       — Я мог бы сделать вид, что ты со всем справляешься, но мне приказали тебя учить, а не развлекать.       Эллиз тихо хмыкнула и снова посмотрела перед собой.       Слово «приказали» невольно привлекло ее внимание. До этого она не задумывалась, почему парень вообще занимался ее обучением. Если двор действительно находился на территории императорского дворца, едва ли случайному человеку могли поручить учить ее владеть мечом, тем более здесь, вдали от чужих глаз.       Эта подробность слишком хорошо согласовывалась с неприятным предположением о ее прошлом. Эллиз попыталась понять, кто мог отдать такой приказ, но парень тут же прервал ее размышления.       — Не отвлекайся.       Она раздраженно повела плечом и подняла меч.       — Еще раз.       Эллиз шагнула вперед, направила первый удар к плечу и сразу вернула клинок, не позволяя руке уйти вслед за ним. Второй пришелся бы по шее, если бы перед ней стоял человек. Она сместилась в сторону и закончила прием, на этот раз сохранив устойчивую позицию.       — Вот теперь хорошо.       Одобрение прозвучало искренне. Эллиз улыбнулась и наконец обернулась, желая увидеть выражение лица парня, с которым разговаривала все это время.       Улыбка тут же исчезла.       В нескольких шагах от нее стоял Майк Гарвин.       Эллиз узнала его мгновенно, хотя выглядел он иначе, чем в настоящем. Темно-русые волосы с рыжеватым отливом были немного длиннее, черты лица казались моложе, а привычная насмешливая самоуверенность еще не успела так прочно закрепиться во взгляде. На лице сохранялось удовлетворение после ее удачного приема, но внимание Эллиз быстро привлекла его одежда.       На Майке была форма Неопалимого гвардейца. Такое облачение она видела и в других воспоминаниях о Калидуме. Темный матовый металл нагрудника покрывали вытравленные бордовые узоры, с плеч спадал тяжелый плащ, а предплечья были открыты. По бледной коже от запястий к локтям тянулись тонкие бордовые линии, которые раздваивались и складывались в рисунок, напоминавший узоры, проступавшие на руках эмиссаров эры при использовании оружия.       Несколько секунд Эллиз смотрела на него, пытаясь осмыслить увиденное. Майк Гарвин находился в Калидуме, носил форму Неопалимого гвардейца и разговаривал с ней с непринужденностью человека, знакомого с ней далеко не первый день. Более того, кто-то поручил ему обучать ее владению мечом во внутреннем дворе, который, судя по всему, принадлежал императорскому дворцу. Все это казалось сущим бредом, но Эллиз собственными глазами видела доказательства обратного.       Она еще пыталась разобраться в происходящем, когда виски пронзила острая боль. Залитый солнцем двор исчез, и на мгновение его сменила учебная роща эмиссариата Центральной Префектуры. Вместе с ней вернулся первый связный фрагмент памяти о настоящем.       Травля. Виола, Кай и Чарльз. Коррозия, которой Эллиз постепенно насыщалась, пока изображала затравленного Скверного. В какой-то момент среди деревьев она почувствовала чужую ауру и сначала решила, что поблизости находился Аллан. Незадолго до тренировки Эллиз обнаружила в его организме аномальное количество коррозии и потому не могла полностью исключить такую возможность. Однако собственная реакция быстро убедила ее в обратном. Присутствие Аллана пробуждало жажду, тогда как чужая аура вызывала знакомую агрессию, возникавшую рядом с другим осознанным Скверным инферналом, охотившимся за одичалым Скверным.       Подозрение, что в роще находился второй Скверный, заставило Эллиз изменить маршрут. Она прорвалась через Кая и позднее столкнулась с другой группой. Именно там она наконец увидела того, кому принадлежала чужая аура.       Майк Гарвин.       Боль снова кольнула виски, и учебную рощу сменил двор Калидума. Теперь Эллиз понимала, что связывало два эпизода. Незадолго до потери сознания она узнала, что Майк был осознанным Скверным инферналом, а сейчас перед ней стоял тот же человек, но в образе Неопалимого гвардейца.       Вместе с памятью о настоящем вернулось и привычное владение собственным телом. Кисть уверенно развернула меч, и после короткого взмаха острие остановилось у горла Майка. От неловкости, преследовавшей Эллиз на протяжении всей тренировки, не осталось и следа.       Майк застыл. Удовлетворение сошло с его лица, уступив место неподдельному удивлению. Несколько мгновений он переводил взгляд с клинка на Эллиз, а затем тихо произнес:       — Элиэна?..       Пальцы Эллиз замерли на рукояти.       Значит, она действительно была Элиэной и сейчас переживала воспоминание из собственной прошлой жизни.       Эллиз еще не успела осознать это до конца, когда за спиной раздался новый голос:       — Я смотрю, тренировки не проходят даром.       Этот голос, в отличие от голоса Майка, Эллиз узнала сразу.       Она резко обернулась и отвела меч от его горла. У выхода на тренировочную площадку стоял Аллан.       Он выглядел немного старше, чем во время их знакомства в Ифескаре, хотя сходство не оставляло сомнений. Те же черные глаза, темные волосы до плеч и знакомые черты лица. Только формы эмиссара на нем не было. Вместо нее Аллан носил простые штаны и свободную льняную рубашку с закатанными до локтей рукавами.       Эллиз задержала на нем взгляд. Аллан держался среди колонн и галерей уверенно, как человек, которому это место было хорошо знакомо. Его появление здесь выглядело совершенно естественным, и Эллиз с неподдельным удивлением поняла, что он принадлежал этому воспоминанию ничуть не меньше, чем Майк.       За спиной послышались шорох ткани и металлический лязг нагрудника. Майк опустился на одно колено и склонил голову.       — Хаэлин Саэр’Шакхар.       Эллиз застыла.       Несколько мгновений она смотрела на преклонившего колено гвардейца, не веря, что услышала его правильно.       Саэр’Шакхаром называли Эйдена — первого императора Калидума и сопряженного супруга Элиэны, умершего задолго до появления династии Неопалимых. Однако сейчас Майк обратился этим титулом к Аллану.       И преклонил перед ним колено.       Тот самый наглый и бесцеремонный Майк, который все время, проведенное в эмиссариате, поддевал Аллана и издевался над ним, теперь стоял перед ним на одном колене с почтительно склоненной головой.       Эллиз медленно перевела взгляд на Аллана, ожидая увидеть на его лице такое же удивление, какое испытывала сама. Он должен был переспросить, поправить Майка или хотя бы дать понять, что тот оговорился. Любая реакция подошла бы, если бы избавила ее от единственного объяснения, которое теперь напрашивалось.       Но Аллан привычно махнул рукой, разрешая подняться.       — Оставь эти формальности, Арэс. Лучше расскажи мне, как продвигаются ваши тренировки.       У Эллиз перехватило дыхание.       Этого не могло быть. Этого просто не могло быть.       Майк еще мог оказаться Неопалимым гвардейцем. После разговора с Муфридом даже собственную связь с Элиэной больше не получалось считать совершенно невозможной. Но Аллан не мог быть Эйденом. Просто не мог.       Эйден умер века назад. Аллан родился в Ифескаре. Его жизнь не имела никакого отношения к Калидуму, и одно обращение не могло перечеркнуть все, что она о нем знала.       Аллан тем временем перевел взгляд на нее. В черных глазах появилась знакомая мягкость, уголки губ слегка приподнялись.       — Он тебя не обижает, Элиэна?       Эллиз не ответила.       Из уст Аллана имя «Элиэна» прозвучало еще естественнее, чем от Майка. Он произнес его с той же привычной теплотой, с какой в настоящем называл ее Эллиз.       Именно это придало невозможному предположению пугающую убедительность.       Если происходящее действительно являлось восстановленным воспоминанием, она была Элиэной, Аллан — Эйденом, а Майк носил имя Арэса. Они знали друг друга задолго до встречи в Ифескаре и когда-то жили здесь, за века до той жизни, которую теперь считали своей.       Но тогда их встреча в Ифескаре переставала быть первой, а связь, возникшая между ними позднее, обретала прошлое, о существовании которого никто из них не помнил. Даже собственные чувства Эллиз теперь могла объяснить как продолжение чего-то гораздо более давнего. Столько лет она пыталась понять, почему не могла забыть Аллана после эксперимента, лишившего ее памяти, и откуда взялась привязанность, которую он вызывал в ней. Она корила себя за эти чувства, особенно после того, как заподозрила собственную связь с Элиэной и вспомнила, что у той был сопряженный супруг. А теперь выходило, что этим супругом был сам Аллан. Он был Эйденом, а она — его возлюбленной Элиэной.       Эллиз отчаянно хотелось в это поверить, но она понимала, насколько болезненным окажется разочарование, если увиденное не имеет отношения к действительности. Она крепче сжала рукоять меча, пытаясь найти другое объяснение происходящему, пока надежда не заставила ее окончательно принять желаемое за правду.       Возможно, это вообще не было воспоминанием.       Эта мысль заставила Эллиз вернуться к последним событиям в настоящем. Она вспомнила травлю, Иви и падение с дерева. Обломанная ветка вошла в живот, затем началась новая погоня, а после второго падения Аллан успел поймать ее у самой земли. Дальше память сохранила только отдельные ощущения: тень, боль, кровь на одежде, присутствие Аллана рядом и собственный голос, с трудом произнесший одно слово.       «Кольцо».       После этого она практически ничего не помнила. Сейчас ее настоящее тело, вероятно, находилось в жилом корпусе эмиссариата.       Сама рана не должна была представлять для Эллиз серьезной опасности. Обломок ветки не задел ничего, чего организм Скверного не сумел бы восстановить. Проблема заключалась в том, что рядом находились другие люди. Если поврежденные ткани начали бы срастаться у всех на глазах, скрыть свою природу стало бы невозможно.       Поэтому Эллиз сама подавила их восстановление.       Джозеф когда-то научил ее делать это на случай серьезного ранения среди людей. Осознанный Скверный мог некоторое время препятствовать срастанию тканей, пока организм не прекращал попытки немедленно восстановить повреждение. После этого поднималась температура, появлялась слабость, сознание начинало путаться, зато рана переставала исчезать на глазах у окружающих и выглядела вполне человеческой.       Эллиз знала о последствиях, когда принимала решение, и теперь одно из них давало убедительное объяснение происходящему.       Она могла бредить от жара.       Незадолго до потери сознания Эллиз узнала правду о Майке, а после воспоминания о встрече с Муфридом ее не оставляло подозрение о собственной связи с Элиэной. Аллан находился рядом во время последних событий и занимал в ее мыслях слишком много места, чтобы его появление во сне требовало отдельного объяснения. Воспаленное сознание вполне могло смешать недавние впечатления с известной ей историей Калидума и разыграть перед ней эту сцену во дворце.       Необычная четкость ощущений тоже ничего не доказывала. Высокая температура могла сделать сон настолько убедительным, что тепло солнца, запах нагретой земли, тяжесть меча и усталость мышц воспринимались настоящими.       Эллиз прекрасно понимала, почему ей хотелось принять именно это объяснение. Если происходящее было сном, ей не требовалось признавать себя Элиэной, а Аллана — давно умершим императором Калидума. Не приходилось и задумываться о том, как возможное общее прошлое могло повлиять на их нынешнюю жизнь и чувства.       Она решила пока придерживаться версии о лихорадочном сне. Проснуться по собственной воле все равно не получалось, а события продолжали развиваться. Если воспаленное сознание решило представить ей Майка Арэсом, Аллана Эйденом, а ее саму Элиэной, можно было хотя бы посмотреть, куда все это приведет.       Эллиз ослабила пальцы на рукояти меча и наконец ответила, позволив сну заговорить своими устами:       — Арэсу придется сильно постараться, чтобы задеть меня по-настоящему. Хотя иногда он и правда испытывает мое терпение своими язвительными замечаниями.       Эйден вскинул брови и посмотрел на Арэса.       — Она говорит правду? Ты язвил ей?       Арэс ответил с совершенно невозмутимым видом:       — Я бы не посмел, Ваше Величество.       — Не обращай на него внимания. Не устала?       Арэс без лишних слов отошел к одному из деревьев и скрылся в его тени, явно решив не мешать их разговору.       Элиэна улыбнулась Эйдену. На языке вертелось замечание о том, что с такой заботой он рискует окончательно ее избаловать, но произносить его неожиданно расхотелось. Вместо этого Эллиз воспользовалась возможностью как следует рассмотреть мужчину перед собой.       Калидум подходил ему удивительно хорошо.       Простая льняная рубашка и темные штаны мало напоминали одежду императора, но сейчас Аллану никакие регалии и не требовались. В его осанке, неторопливой манере говорить и непринужденном обращении с Арэсом чувствовалось достоинство человека, привыкшего к власти. Даже в Ифескаре Аллан держался с той же уверенностью, хотя Эллиз никогда не задумывалась, насколько естественно он мог бы выглядеть на императорском престоле.       Но еще сильнее ее поражало другое сходство. Согласно рассказам Джозефа, Эйден был Хранителем Ифескара, Неопалимым, чья душа некогда породила этот Предел. Если сейчас перед ней действительно стоял Саэр’Шакхар, получалось, что Аллан имел к своему родному миру гораздо более глубокое отношение, чем Эллиз могла предположить. И все же некоторые признаки этого она могла заметить раньше.       Черные глаза Аллана напоминали долгие скарийские ночи, а его безупречное владение эрой вполне соответствовало природе Ифескара. Во время поединка в учебной роще он с удивительной легкостью управлял нитями эры и чувствовал себя среди деревьев как дома. Даже характером Аллан походил на своих соотечественников. Скарийцы славились гордостью и упрямством, и Эллиз трудно было представить человека, который воплощал бы эти качества полнее него. Он не любил уступать, редко признавал чужую правоту и привык самостоятельно принимать решения.       Конечно, происходящее все еще можно было объяснить лихорадочным сном, в котором знакомые черты Аллана соединились с ее представлениями об Эйдене. Однако чем дольше Эллиз смотрела на него, тем убедительнее становилась мысль, что перед ней действительно находился Хранитель Ифескара и бывший император Калидума. Ей даже захотелось увидеть Аллана на престоле, в окружении придворных, чтобы узнать, каким был великий правитель из рассказов Джозефа и насколько сильно он походил на знакомого ей эмиссара.       Взгляд Эллиз скользнул к льняной рубашке, которая сидела на нем по фигуре и подчеркивала широкие плечи и руки. На ней самой была похожая одежда, только ткань собиралась под ремнем, плечевые швы спускались ниже положенного, а рукава приходилось подворачивать. Эллиз вдруг подумала, что Элиэна, вероятно, носила рубашку Эйдена. Возможно, он сам одолжил ее супруге для тренировки.       Эта мелочь неожиданно смутила Эллиз. До сих пор она представляла Эйдена и Элиэну прежде всего как императора и императрицу, чья история была тесно связана с судьбой Калидума. Но чужая рубашка напоминала о повседневной близости двух людей, которые делили один дом и привыкли заботиться друг о друге. Эллиз невольно улыбнулась при мысли, что когда-то смогла бы так же непринужденно носить вещи Аллана.       Она подняла глаза и встретилась с его взглядом. Эйден по-прежнему держал Элиэну за руку и смотрел на нее с нежностью, которой Эллиз прежде не видела в Аллане настолько открыто. Такая забота плохо сочеталась с рассказами Джозефа о Саэр’Шакхаре — величайшем Неопалимом своего времени, справедливом правителе и беспощадном судье, чей рассудок к концу жизни разрушился под воздействием накопленной коррозии. Именно таким, замкнутым и подозрительным, Эйден должен был встретить будущую супругу.       И все же сейчас Эллиз видела перед собой мужчину, который был искренне счастлив рядом с Элиэной. В его взгляде не было ничего от суровости императора, перед которым Арэс недавно преклонил колено. Эйден любил свою супругу, и эта любовь проявлялась с такой непосредственностью, что Эллиз невольно вспомнила, как незадолго до этого он поцеловал ей руку. Тогда она была слишком ошеломлена его появлением, чтобы оценить этот жест, но теперь воспоминание о прикосновении его губ вызвало приятное волнение.       Неужели когда-то Аллан действительно был ее супругом?       От одной возможности поверить в это у Эллиз потеплело внутри. Она давно испытывала к нему чувства, в которых не всегда решалась признаться даже себе. После того как возникло подозрение о ее связи с Элиэной, мысль о неизвестном сопряженном супруге причиняла ей немало беспокойства. Эллиз убеждала себя, что давний брак ничего не изменит в ее отношении к Аллану, что она не обязана любить человека только потому, что когда-то была ему предназначена. Но теперь, когда этим человеком мог оказаться сам Аллан, прежние опасения уступали место радости, которую она с трудом могла сдержать.       Эллиз даже показалось, что она смотрит на него с той же нежностью, с какой он сам смотрел на Элиэну. В настоящем Аллан тоже бывал ласковым и заботливым, но их отношения осложняли старые обиды, недомолвки, положение наставника и новобранца, расследование Майка и ее собственная привычка скрывать смущение за провокациями. Здесь же ничто не мешало Эйдену открыто проявлять свои чувства, а Эллиз впервые захотелось ответить ему с такой же искренностью.       Возможно, все происходящее по-прежнему было лихорадочным сном, но теперь ей совсем не хотелось разрушать его очарование.       — Совсем нет, — ответила Элиэна. — Мне нравятся эти тренировки. Арэс хорошо меня учит, даже если временами делает все возможное, чтобы я пожалела о своем желании взять в руки меч.       Из тени дерева донеслось тихое фырканье.       Элиэна проигнорировала его и снова посмотрела на Эйдена.       — И я правда благодарна тебе за то, что ты все-таки позволил мне попробовать. Для меня это много значит.       Эйден улыбнулся шире. Радость от ее слов настолько преобразила его лицо, что Эллиз на мгновение растерялась.       — Я рад, что тебе нравится. Очень. Твоя улыбка — высшая награда, которую я мог за это получить.       Элиэна улыбнулась в ответ и почувствовала, как сердце забилось чаще. В Ифескаре Аллан тоже умел сказать что-нибудь, после чего Эллиз терялась перед ним, но обычно кто-нибудь из них успевал скрыть смущение за насмешкой. Эйден же был настолько прямым и искренним в проявлении своих чувств, что Эллиз совершенно не знала, как на это реагировать.       Он тем временем посмотрел на меч в ее руке.       — Если ты действительно не устала, покажешь, чему успела научиться?       Вопрос прозвучал невинно, но знакомый оттенок в голосе Эллиз распознала сразу. В Ифескаре Аллан обращался к ней примерно так же перед их первым поединком, когда собирался проверить навыки новобранца и был совершенно уверен в собственном превосходстве.       Азарт мгновенно вытеснил смущение.       — С удовольствием.       Элиэна отступила на несколько шагов, чтобы между ними было достаточно места. Меч теперь лежал в руке гораздо привычнее, чем в начале тренировки. Больше не приходилось следить за положением пальцев или заранее вспоминать каждый следующий прием. Она прокрутила клинок в ладони, усмехнулась и встала в стойку.       Ситуация нравилась Эллиз все больше. Даже во сне их роли повторялись: Эйден собирался оценивать ее как неопытную ученицу, а ей предоставлялась возможность доказать, что недооценивать ее было ошибкой.       Она ожидала, что он подойдет к стойке с оружием, но Эйден даже не посмотрел в ту сторону. По его предплечьям побежали темные линии эры. Эллиз узнала рисунок, который прежде видела на руках Неопалимых гвардейцев в восстановленных воспоминаниях. Нити собрались над ладонью, плотно переплелись и вытянулись в одноручный клинок. Через несколько секунд Эйден держал меч, целиком созданный из собственной эры.       В Ифескаре Аллан использовал нити иначе, но сон сегодня явно не собирался ограничиваться знакомыми образами.       Эйден занял позицию напротив.       — Готова?       — Попробуй проверить.       Эйден улыбнулся.       Эллиз ответила первым выпадом. После того как она узнала Майка и вместе с воспоминаниями о настоящем вернула контроль над телом, прежняя неловкость исчезла. Теперь ее больше не ограничивал недостаток опыта Элиэны, и она могла свободно пользоваться навыками, приобретенными за годы службы в Эмиссариате. Эллиз давно хотелось взять верх над Алланом еще раз, а возможность сразиться с ним в роли самого Саэр’Шакхара только подогревала азарт.       Клинок устремился к плечу Эйдена, но тот встретил удар и отвел его коротким поворотом кисти. Эллиз тут же сменила направление, попыталась достать его снизу и снова наткнулась на оружие.       Металл столкнулся с плотной эрой. По руке прошла отдача, а Эйден даже не сдвинулся с места.       Эллиз отступила и атаковала вновь, на этот раз связав несколько приемов, которые отрабатывала на тренировках в Метрополе. Первым ударом она попыталась вынудить Эйдена отвести клинок к корпусу, вторым — открыть плечо, куда сразу направила третий. Однако он успел раньше. Его оружие скользнуло вдоль ее меча и изменило траекторию удара так, что Эллиз пришлось резко перенести вес на другую ногу, чтобы сохранить равновесие.       Улыбка императора стала шире.       Это начало раздражать.       Эллиз прекрасно видела, насколько мало усилий требовалось Эйдену. Он отражал ее атаки с поразительной легкостью и несколько раз мог обезоружить ее, но вместо этого позволял восстановить позицию и продолжить поединок.       Он откровенно играл с ней.       Эллиз нахмурилась и снова пошла вперед, намереваясь навязать ему собственный темп. Удар сверху Эйден отбил без труда, но она сразу сместилась в сторону и направила клинок под его вооруженную руку. Он успел закрыться, но Эллиз изменила угол атаки и вынудила его отвести оружие к корпусу. Следующий выпад последовал прежде, чем он закончил защищаться.       Эйден отступил на полшага, пропустил клинок мимо себя и вышел из зоны досягаемости. Эллиз едва успела развернуться, когда он встал напротив, по-прежнему улыбаясь.       Раздражение смешивалось с азартом. Эллиз увеличила скорость, несколько раз заставила Эйдена сменить позицию и попыталась сократить дистанцию, но тот неизменно опережал ее. Даже самые неожиданные связки не приносили результата. Он без труда предугадывал ее намерения и контролировал поединок, хотя она сражалась в полную силу.       Эллиз начинала понимать, насколько безнадежна попытка победить его в честном бою, когда Эйден неожиданно запоздал с защитой.       Она немедленно воспользовалась возможностью: подхватила его клинок снизу, резко повернула кисть и выбила оружие из руки. Сплетенный из эры меч отлетел в сторону и упал на камень.       Эйден посмотрел вслед оружию, затем поднял руки.       — Сдаюсь.       Удовлетворение от удачного приема исчезло почти мгновенно.       — Ты поддался.       — Разве?       — Да! Я не хочу, чтобы ты поддавался.       Элиэна опустила меч и раздраженно посмотрела на него. После всех усилий, потраченных на попытку одолеть Эйдена, принимать подаренную победу было особенно обидно. Она прекрасно видела, что император намеренно ослабил защиту, позволив ей выбить оружие.       — Это нечестно.       Эйден пожал плечами.       — В любом случае я сказал, что сдаюсь, а не что поединок закончился. Право принять мою капитуляцию или продолжить бой остается за тобой.       Эллиз насторожилась. Эйден наклонился к лежавшему на камне оружию, и она решила воспользоваться моментом. Раз уж он предложил продолжить поединок, ждать, пока противник снова вооружится, она не собиралась. Эллиз шагнула вперед и направила клинок к его плечу, рассчитывая вынудить отступить.       Однако Эйден даже не попытался поднять меч. В последний момент он ушел с линии атаки и перехватил ее вооруженную руку. Эллиз попыталась освободиться и развернула кисть, чтобы ударить свободной рукой, но Эйден предугадал ее намерение. Он подбил ей ногу и потянул за захваченное предплечье, использовав ее собственный рывок против нее.       Эллиз не успела восстановить равновесие и нелепо плюхнулась на землю.       Несколько секунд во дворе стояла тишина, затем из-под дерева донесся плохо подавленный смешок.       Элиэна резко повернула голову к Арэсу. Тот успел отвернуться, но вздрагивающие плечи выдавали его с головой.       — Даже не начинай.       — Я ничего не сказал.       — Я вижу.       Арэс кашлянул в кулак и притих.       Эйден тем временем смотрел на нее сверху с совершенно невинным выражением лица.       — У тебя был шанс принять мою капитуляцию.       — «Капитуляцию», — хмыкнула Элиэна. — Ты поддался.       — И ты решила наказать меня за это.       — Заслуженно.       — Тогда не понимаю, чем ты недовольна.       Элиэна одарила его таким взглядом, что в настоящем Аллан наверняка предпочел бы отойти подальше. Эйден вместо этого протянул ей руку.       Она демонстративно проигнорировала помощь и попыталась подняться сама, но мышцы отозвались неприятной болью, а ладонь скользнула по мелкой пыли. Эйден поймал ее за предплечье и помог встать, придерживая, пока она не восстановила равновесие.       — Не ушиблась?       Эллиз подняла на него взгляд. Насмешка исчезла с лица Эйдена, уступив место искреннему беспокойству. Только что он с легкостью одолел ее даже без оружия, а теперь бережно поддерживал за предплечье и внимательно смотрел, ожидая ответа.       Эллиз невольно улыбнулась. Ей нравилось находиться рядом с ним, чувствовать его прикосновения и слышать знакомый голос. Она успела настолько увлечься происходящим, что перестала задумываться о том, сон это или воспоминание. Но когда Эйден поправил выбившуюся прядь ее волос, Эллиз вдруг вспомнила, чем закончилась история Саэр’Шакхара и Ваэр’Шаэлы.       Эйден умрет.       Улыбка исчезла с ее лица. До сих пор смерть императора была событием далекого прошлого, известным ей из рассказов Джозефа. Теперь же перед ней стоял человек, которого она, возможно, когда-то любила и которому оставалось совсем немного времени.       Их брак продлился всего три месяца.       Эллиз не знала, сколько времени прошло после свадьбы. Возможно, до смерти Эйдена оставались считаные дни. Ей мучительно захотелось узнать, сколько еще продлится их счастье, но она боялась услышать ответ.       Она представила, как однажды Эйдена не станет. Он больше не придет в тренировочный двор, не улыбнется при виде супруги и не протянет ей руку после неудачного падения. Элиэна останется одна в огромном дворце, где все будет напоминать о нем.       Эллиз почувствовала, как внутри поднимается паника. Она знала, что последовало за гибелью Саэр’Шакхара: два столетия траура, жестокое правление Ваэр’Шаэлы, отречение и смерть, за которой началась новая жизнь. Воспоминания о собственных скитаниях по бедным кварталам Калидума, ночевках в дешевых кабаках и бегстве от гвардейцев теперь дополняли эту историю. Эллиз вдруг осознала, что даже после перерождения прожила еще одну жизнь, не подозревая о том, какое счастье когда-то потеряла.       Ей захотелось вцепиться в рубашку Эйдена и не отпускать его. Предупредить о грядущей смерти, уговорить прекратить накапливать коррозию, заставить искать способ спастись. Но если происходящее действительно было воспоминанием, все случилось много веков назад. Эллиз не знала, могла ли вмешаться в прошлое, и это бессилие пугало ее не меньше предстоящей утраты.       Оставалась возможность, что она просто видит лихорадочный сон.       Еще недавно Эллиз предпочитала именно такое объяснение. Теперь же оно казалось не менее страшным, чем правда. Подозрения о том, что она была Элиэной, возникли задолго до этого дня, но личность ее сопряженного супруга до сих пор была загадкой. И вот сейчас Эллиз собственными глазами увидела, что Эйден выглядел и вел себя как Аллан. Если перед ней действительно находилось воспоминание, это означало, что они были одним человеком. Но если она спала, сходство могло быть игрой воображения.       Что, если ее супругом был кто-то другой?       Эллиз невольно задумалась о поцелуе в руку, ласковой улыбке Эйдена и той неподдельной радости, с которой он принимал ее благодарность. Если все это действительно происходило, но мужчина перед ней не имел ничего общего с Алланом, выходило, что она успела полюбить другого человека, забыв собственного сопряженного супруга. Того, кто любил ее с такой нежностью, что даже Эллиз, впервые наблюдавшая их отношения, не могла остаться равнодушной. Разум подсказывал, что она не виновата в утрате памяти, но сердце болезненно сжималось от мысли, что своими чувствами к Аллану она могла предать любовь Эйдена.       И все же ей отчаянно хотелось верить увиденному. Чтобы этот день оказался подлинным воспоминанием, а мужчина перед ней действительно был Алланом, с которым ее когда-то связывали не только чувства, но и узы сопряженного брака.       Эллиз посмотрела на Эйдена. Здесь он был жив, улыбался ей и не думал о приближающейся смерти. Она вдруг поняла, что не хочет покидать этот двор. Ей хотелось остаться рядом, продлить их счастливый день, забыть обо всем, что случится впоследствии.       Но если происходящее было правдой, настоящее обещало нечто еще более невероятное.       Эйден и Элиэна умерли много веков назад, а Аллан и Эллиз встретились вновь в Метрополе. Они успели заново узнать друг друга, сблизиться и даже полюбить, не подозревая о том, что когда-то были супругами. Выходило, что смерть не разлучила их навсегда.       От этой мысли Эллиз захотелось немедленно проснуться. Совсем недавно Аллан поймал ее при падении в учебной роще. Он был жив и, возможно, сейчас находился неподалеку от ее настоящего тела. Ей хотелось увидеть его, услышать знакомый голос, обнять и убедиться, что судьба действительно подарила им еще одну жизнь вместе.       Но для этого пришлось бы расстаться с Эйденом, который стоял перед ней сейчас.       Эллиз металась между желанием остаться и стремлением вернуться в настоящее. Если она проснется, то потеряет возможность побыть рядом с Эйденом, а если этот день окажется сном, вместе с ним исчезнет и уверенность в том, что Аллан был ее сопряженным супругом. Ей хотелось знать правду, но она боялась, что та разрушит счастье, в которое она успела поверить.       Сердце колотилось все быстрее, а дыхание сбилось. Эйден продолжал придерживать ее за предплечье, но Эллиз больше не могла справиться с нарастающей паникой.       — Элиэна?       Она вздрогнула.       Эйден нахмурился и осторожно коснулся ее щеки свободной рукой.       — Что случилось? Тебе больно?       Эллиз покачала головой, но ответить не смогла. Ей хотелось рассказать ему обо всем, предупредить о смерти, умолять беречь себя. И вместе с тем она боялась произнести хоть слово о будущем, не представляя, что произойдет, если вмешается в ход воспоминания.       — Посмотри на меня.       Она подняла глаза. Эйден был совсем близко, и его беспокойство только усиливало желание прижаться к нему и расплакаться.       — Элиэна, душа моя, что с тобой?       От нежного обращения Эллиз окончательно потеряла самообладание. По щекам потекли слезы, а попытка вдохнуть обернулась болезненным спазмом в горле.       Эйден собирался что-то сказать, но вдруг замер. Он внимательно всмотрелся в ее лицо, и выражение его глаз неожиданно изменилось.       — Эллиз?..       Она застыла.       Услышать собственное имя из уст Эйдена было настолько неожиданно, что Эллиз на мгновение забыла обо всем остальном.       — Аллан?.. — едва слышно выдохнула она.       Он не успел ответить.       Залитый солнцем двор исчез.       Эллиз резко вдохнула и распахнула глаза.       Первые несколько секунд она не понимала, где находится. Вместо открытого неба над головой простирался темный потолок, тело казалось тяжелым, в боку тянуло, а воздух пах лекарственными настоями и знакомой копотью от факела.       Она несколько раз моргнула, пока предметы вокруг не приобрели четкие очертания. Эллиз узнала собственную комнату в жилом корпусе Центральной Префектуры.       Она лежала на кровати под тонким одеялом. Рядом на стуле сидела Виола.       Заметив, что Эллиз открыла глаза, девушка резко выпрямилась.       — Эллиз?..       На мгновение ее голос смешался с голосом Эйдена, а перед глазами вновь возник залитый солнцем двор. Эллиз вздрогнула, но Виола вскочила со стула и подошла к кровати.       — Ты очнулась! Слава богу, ты наконец очнулась. Как ты себя чувствуешь? Голова кружится? Тебе больно? Подожди, даже не пытайся вставать.       — Виола...       — Я сейчас приведу лекаря. Лежи здесь, хорошо? Просто лежи.       Девушка метнулась к двери, остановилась на пороге, собираясь добавить что-то еще, но передумала.       — Я быстро.       Дверь за ней захлопнулась.       Эллиз поморщилась от потока вопросов и провела ладонью по лицу. После причитаний Виолы наступившая тишина показалась особенно приятной. Голова была тяжелой, мысли собирались медленно, но в целом она чувствовала себя значительно лучше, чем ожидала после подавления регенерации.       Пальцы скользнули по щеке и остановились под левым глазом.       Кожа была влажной.       Эллиз нахмурилась и провела по щеке большим пальцем. На подушечке осталась прозрачная капля.       Несколько секунд она смотрела на нее, не веря, что действительно плакала во сне.       А затем увиденное начало возвращаться.       Сначала отдельными образами: залитый солнцем двор, деревянный манекен, рукоять меча в ладони и чужой голос за спиной. Затем Эллиз вспомнила Майка в доспехах Неопалимого гвардейца, бордовые линии на его предплечьях и то, как он опустился на колено перед Алланом.       «Хаэлин Саэр’Шакхар».       Эллиз резко села.       Голова отозвалась болью, перед глазами потемнело, но она не обратила на это внимания. В памяти один за другим возникали новые эпизоды: Эйден в простой льняной рубашке, его поцелуй в руку, поединок и улыбка, с которой он принимал ее возмущение после поражения. А следом вернулся ужас при мысли о его скорой смерти.       Последним она вспомнила голос, прозвучавший перед самым пробуждением.       «Эллиз?..»       Сердце забилось сильнее.       Она снова закрыла глаза, пытаясь восстановить увиденное. Залитый солнцем двор, стрельчатые арки и лицо Эйдена еще возникали в памяти достаточно отчетливо, но подробности разговора с Арэсом начинали ускользать.       Эллиз насторожилась.       Сны забывались быстро. Иногда через несколько минут от них сохранялись только отдельные образы, и сейчас происходило то же самое. Но что, если во сне к ней вернулось настоящее воспоминание? Тогда она рисковала потерять его прежде, чем сумеет разобраться в случившемся.       Нужно было сохранить его.       Эллиз отбросила одеяло и спустила ноги на пол. После лихорадки тело слушалось неохотно, и ей пришлось ухватиться за край кровати, чтобы подняться. Она сделала несколько шагов, пытаясь придумать, как удержать исчезающие подробности, пока не вспомнила об одном из уроков Джозефа в Метрополе.       Эфирное стекло.       Когда-то Джозеф научил ее заключать воспоминания в эфирное стекло, чтобы впоследствии восстанавливать их с помощью умения читать эфир. В отличие от обычного сна, подлинное воспоминание принадлежало душе и оставляло след, который можно было сохранить в стекле.       И Эллиз знала, где его достать.       Кинжал Аллана.       Тот самый, который Майк потребовал от нее сломать во время обыска в комнате Аллана.       Осколки наверняка сохранились у хозяина. Эллиз обещала впоследствии восстановить оружие, и он согласился подождать. Теперь нужно было добраться до его комнаты прежде, чем Виола вернется с лекарем.       Эллиз поспешила к стулу у стены, на котором лежала ее одежда. Натянула поверх нижнего белья первую попавшуюся рубашку и потянулась за штанами, но их нигде не оказалось. Она заглянула под кровать, распахнула шкаф и раздраженно перебрала несколько вещей. Время уходило, а Виола могла вернуться в любую минуту.       — Да плевать.       Эллиз застегнула рубашку и выбежала в коридор.       Поблизости никого не было, поэтому она решила воспользоваться скоростью Скверного инфернала. По мышцам прошло знакомое напряжение, и Эллиз сорвалась с места. Стены и двери смазались перед глазами, лестничные пролеты промелькнули один за другим, а через несколько мгновений она стояла этажом ниже, перед комнатой Аллана.       После лихорадки ускорение далось тяжелее обычного. Эллиз прислонилась к стене, пытаясь отдышаться, затем потянулась к дверной ручке.       Заперто.       — Да чтоб тебя...       Она ударила кулаком по двери.       — Аллан!       Ответа не последовало. Эллиз постучала еще раз, но за дверью по-прежнему было тихо.       В другой ситуации пришлось бы искать хозяина или ждать его возвращения, но сейчас каждая минута имела значение. Эллиз оглянулась по сторонам, пытаясь придумать, как попасть внутрь, и вспомнила одну привычку Аллана, о которой он сам ей рассказывал. Из-за духоты он практически никогда не закрывал окно в своей комнате.       Ее взгляд остановился на окне в конце коридора.       Дверь была не нужна.       По пути Эллиз призвала эфир. Вещество собралось вокруг пальцев, уплотнилось и вытянулось вдоль ногтей, образовав длинные острые когти, которыми она пользовалась во время тренировки по технике травли.       Добравшись до окна, Эллиз распахнула створку и выглянула наружу. От третьего этажа до земли было достаточно далеко, чтобы неосторожный шаг закончился неприятным падением. Между оконными проемами тянулись узкие каменные выступы, и она прикинула расстояние до комнаты Аллана. Если кто-нибудь заметит ее за этим занятием, да еще и в одной рубашке, объясняться будет непросто.       После недавней лихорадки мышцы уставали быстрее обычного. Приходилось огибать оконные проемы, спускаться ниже и снова подтягиваться, когда выступы заканчивались. Одна из створок неожиданно распахнулась рядом, и Эллиз замерла, прижавшись к камню. К счастью, никто не выглянул наружу.       Выждав несколько секунд, она продолжила путь и вскоре добралась до окна Аллана.       Оно действительно было открыто.       Эллиз вцепилась когтями в край проема, подтянулась и перебралась через подоконник. Забравшись внутрь, она развеяла эфир и сразу направилась к письменному столу.       На нем лежали бумаги, несколько книг и разные мелочи, но осколков кинжала нигде не было. Эллиз выдвинула верхний ящик, затем второй и третий. Письменные принадлежности, документы, какие-то заметки. Ничего похожего на эфирное стекло.       — Где ты их спрятал?..       Она раздраженно задвинула последний ящик и огляделась. Подробности воспоминания продолжали ускользать. Эллиз еще отчетливо помнила лицо Эйдена и его голос, но облик дворцового двора расплывался в памяти, а последовательность первых минут тренировки восстанавливалась с трудом.       Она перешла к прикроватной тумбе, открыла один ящик, затем другой и наконец заметила в глубине небольшой сверток из темной ткани.       Эллиз вытащила его на стол и развернула.       Внутри блеснуло эфирное стекло.       Она облегченно выдохнула и опустилась на стул. В свертке лежали несколько крупных фрагментов лезвия и множество мелких острых осколков, которые они с Алланом вместе собирали с пола. Эллиз осторожно высыпала их на столешницу, расположила ладони по обе стороны от стекла и закрыла глаза.       Теперь требовалось восстановить увиденное с самого начала.       Перед ней возник двор Калидума. Светлый камень, стрельчатые арки, густые лианы на колоннах, запах нагретой солнцем листвы. Она ощутила тяжесть одноручного меча в ладони и услышала юношеский голос за спиной.       «А теперь попробуй еще раз».       Эллиз сосредоточилась на воспоминании. Один из осколков медленно поднялся над столом, затем за ним последовал второй.       Она восстановила удар по деревянному плечу манекена, замечание Арэса и его реакцию, когда ей наконец удалось правильно выполнить прием. Следом перед глазами возникли темные доспехи Неопалимого гвардейца и бордовые линии на предплечьях Майка.       «Элиэна?..»       Остальные фрагменты стекла тоже пришли в движение. Эллиз продолжила мысленно воспроизводить события, стараясь сохранить их последовательность.       Во дворе появился Аллан. Простая льняная рубашка, темные волосы, знакомые черные глаза. Арэс опустился перед ним на колено.       «Хаэлин Саэр’Шакхар».       Осколки один за другим занимали свои места, постепенно восстанавливая очертания кинжала. Эллиз вспомнила поцелуй в руку, улыбку Эйдена и нежность, с которой он смотрел на супругу. Затем последовал поединок: его насмешливый взгляд, намеренно ослабленная защита, неожиданная капитуляция и падение на каменные плиты после попытки продолжить бой.       Приближаться к концу воспоминания оказалось тяжелее, чем Эллиз ожидала. Вместе с последними событиями вернулся ужас, который она испытала при мысли о скорой смерти Эйдена. Ей пришлось приложить немало усилий, чтобы не отвлечься на собственные переживания и продолжить восстановление.       «Не ушиблась?»       Лицо Эйдена возникло перед ней с такой отчетливостью, что Эллиз перестала замечать комнату вокруг. Она вновь почувствовала его ладонь на своем предплечье и вспомнила, как пыталась сдержать слезы, пока он с тревогой всматривался в ее глаза.       А затем прозвучало имя, которого Эйден не должен был знать.       «Эллиз?..»       Последний осколок встал на место.       Эллиз выпустила эфир. По предплечьям побежали бордовые нити, напомнившие ей оружие Эйдена из воспоминания. Они потянулись к собранному в воздухе кинжалу и проникли в тонкие зазоры между фрагментами стекла. Осколки плотно соединились, а на месте стыков проступила тонкая паутина бордового эфира, насыщенного ее воспоминанием.       Эллиз открыла глаза.       Перед ней висел восстановленный кинжал.       Она протянула руку и поймала оружие за рукоять. Стоило пальцам коснуться стекла, как заключенный внутри эфир отозвался на ее прикосновение.       Эллиз замерла.       Все-таки это был не сон.       Лихорадочный бред не оставил бы следа в эфирном стекле. Значит, она действительно находилась во дворце Калидума, тренировалась с Майком, которого тогда звали Арэсом, и слышала, как он приветствовал Аллана титулом Саэр’Шакхара. А сама Эллиз была Элиэной.       Она смотрела на кинжал, пытаясь осознать значение случившегося. Теперь у нее было не очередное подозрение, а воспоминание, которое удалось сохранить. Эйден действительно был Алланом, и этот факт менял все, что она знала об их прошлом.       Внизу хлопнула входная дверь. Эллиз не обратила на звук внимания, пока из коридора не донеслись торопливые шаги и знакомый раздраженный голос:       — Куда она могла пропасть, Виола?! Найди ее!       Эллиз вздрогнула.       Аллан.       Она невольно повернулась к двери. Еще несколько минут назад она слышала этот голос во дворе Калидума, и теперь в памяти сразу возник мужчина в светлой льняной рубашке, перед которым Арэс преклонил колено.       Саэр’Шакхар.       Эллиз крепче сжала рукоять кинжала. Ей захотелось броситься навстречу Аллану, но она так и не сдвинулась с места. Воспоминание было настоящим. Человек, которого она до сих пор знала как своего напарника, когда-то был ее сопряженным супругом, и осознание этого потрясло Эллиз гораздо сильнее, чем она могла предположить.       Шаги приблизились. В замок вошел ключ, раздался резкий щелчок.       Дверь распахнулась.       На пороге появился Аллан. Выглядел он настолько скверно, что Эллиз поначалу растерялась. Волосы были растрепаны, лицо осунулось, под глазами залегли темные круги, выдававшие несколько бессонных ночей. Но сильнее всего ее поразило выражение его черных глаз. Аллан был в ярости, и Эллиз прежде не доводилось видеть его настолько разгневанным.       Она невольно вспомнила рассказы Джозефа о Саэр’Шакхаре, чьего гнева боялись даже приближенные. Наверное, именно таким и выглядел император Калидума, когда кто-нибудь осмеливался ослушаться его воли. До этого Эллиз не могла представить знакомого ей Аллана на месте беспощадного правителя, но теперь, когда она знала, что они были одним человеком, даже эта незнакомая сторона его характера казалась удивительно естественной.       Впрочем, стоило Аллану заметить ее, как гнев исчез, уступив место изумлению.       Он остановился на пороге. Его взгляд быстро прошелся по босым ногам, рубашке поверх нижнего белья, открытому ящику прикроватной тумбы и наконец задержался на восстановленном кинжале.       Эллиз медленно поднялась со стула. Она смотрела на Аллана и все еще не могла до конца осознать, что всего несколько минут назад видела его во дворце Калидума. Теперь воспоминание не оставляло сомнений: Аллан действительно был Эйденом. И вот он стоял перед ней, живой и настоящий, с теми же черными глазами, в которых вместо прежней ярости появилось знакомое беспокойство. Сходство с последними мгновениями во дворце заставило сердце Эллиз болезненно сжаться.       — Виола, я нашел ее! — резко крикнул Аллан в коридор. — Отбой!       Где-то неподалеку послышалось удивленное:       — Что?..       Шаги приблизились, но Аллан вошел в комнату и закрыл за собой дверь, повернув ключ в замке.       — Аллан? — донеслось снаружи.       Он не ответил.       Эллиз стояла возле стола, не представляя, что сказать. В голове было столько вопросов, что ни один не удавалось сформулировать. Вспомнил ли он Калидум, как и она? Знал ли, что когда-то был Эйденом? И мог ли хотя бы подозревать, что они с Эллиз прежде были супругами?       Она посмотрела на кинжал в своей руке. Теперь внутри него находилось воспоминание, способное подтвердить их связь, но решиться рассказать о нем оказалось неожиданно трудно.       Аллан повернулся к ней. Он внимательно изучал ее лицо, и Эллиз вдруг почувствовала себя неуютно под его взглядом. Когда он сделал шаг вперед, она невольно отступила.       Аллан остановился, заметив ее реакцию и неуверенность в глазах. Его взгляд скользнул к кинжалу, затем вернулся к ее лицу.       — Эллиз...       Она сглотнула и положила оружие на стол.       Аллан снова приблизился, но на этот раз Эллиз не отступила. Она ожидала, что он начнет задавать вопросы. В конце концов она сбежала из собственной комнаты после тяжелой лихорадки, проникла к нему через окно и каким-то образом восстановила разбитый кинжал. Объяснить все это без рассказа о воспоминании было невозможно.       Но Аллан ничего не спросил.       Подойдя вплотную, он просто заключил ее в объятия.       Эллиз застыла от неожиданности. Одна его рука легла между лопаток, другая обхватила плечи, а сам Аллан крепко прижал ее к себе и глубоко выдохнул ей в волосы.       — Слава богу, ты очнулась.       Она не сразу ответила. Руки неловко поднялись и коснулись его спины. Через ткань рубашки Эллиз чувствовала тепло его тела, и напряжение, охватившее ее при встрече, постепенно начало ослабевать.       Еще недавно она находилась рядом с Эйденом, которому оставалось жить считаные недели или дни. Теперь же Аллан был здесь, совсем рядом, держал ее в объятиях, беспокоился о ней и даже не подозревал, насколько сильно она боялась его потерять.       Эллиз закрыла глаза и наконец обняла его в ответ.       Она прижалась к Аллану, уткнулась лицом в его плечо и почувствовала, как накопившиеся переживания прорываются наружу. Воспоминание о счастливом дне во дворце, ужас перед близкой смертью Эйдена и мучительная неопределенность последних минут сменились облегчением от того, что теперь она могла обнимать его. Судьба действительно подарила им новую встречу, и Эллиз хотелось верить, что на этот раз им не придется расставаться.       Первый всхлип вышел тихим. Она попыталась справиться с собой, но по щекам потекли слезы. Эллиз крепче ухватилась за ткань его рубашки, не желая отпускать человека, которого когда-то потеряла и обрела вновь.       Аллан почувствовал, что она плачет. Его ладонь ненадолго замерла у нее на спине, затем осторожно прошлась между лопаток. Он не отстранился, не попытался заглянуть ей в лицо и не стал требовать объяснений.       — Все в порядке, слышишь, все хорошо, — тихо произнес он.       Эллиз зажмурилась. От знакомого голоса и этих простых слов ей захотелось расплакаться еще сильнее.       Аллан понятия не имел, что с ней происходило. Не знал о дворце Калидума, об Эйдене и о том, какое открытие она только что сделала. Для него все началось с несчастного случая на тренировке, когда Эллиз распорола живот обломанной веткой, потеряла сознание и слегла с лихорадкой. Он не мог знать, что тяжелое состояние было вызвано ее собственной попыткой подавить регенерацию, чтобы остальные не догадались о природе Скверного инфернала.       Вспомнив, что произошло с предыдущим напарником Аллана, Эллиз почувствовала укол совести. Теперь его измученный вид и отчаяние, с которым он искал ее по жилому корпусу, обрели совсем другое значение. Он действительно мог бояться потерять ее, как когда-то потерял другого близкого человека. И Эллиз сама заставила его пережить этот страх еще раз, хотя прекрасно понимала, насколько болезненными для него были воспоминания о случившемся.       Она понятия не имела, сколько времени пролежала без сознания, но даже одной бессонной ночи, проведенной Алланом в ожидании ее пробуждения, было достаточно, чтобы почувствовать себя виноватой.       Эллиз понадобилось некоторое время, чтобы успокоиться. Аллан терпеливо ждал, иногда проводил ладонью по ее спине и не пытался разомкнуть объятия первым. Постепенно слезы перестали течь, а вместе с облегчением вернулось ощущение неловкости.       Она стояла посреди его комнаты босиком, в одной рубашке поверх нижнего белья, после побега из собственной постели и проникновения через окно. Виола, судя по ее поведению, успела перепугаться до смерти, а Аллан поднял на ноги едва ли не весь жилой корпус, чтобы найти ее. И вместо объяснений Эллиз разрыдалась у него на плече.       Со стороны она, должно быть, выглядела совершенно нелепо.       Эллиз глубоко вдохнула и разжала пальцы, которыми до этого крепко держалась за его рубашку. Аллан почувствовал, что она успокоилась, но не торопил ее.       Она отстранилась сама.       Смотреть ему в глаза оказалось неловко. Эллиз быстро вытерла мокрые щеки ладонями и опустила голову, пытаясь собраться с мыслями. Теперь, когда первый порыв чувств прошел, ей особенно остро вспомнилось, сколько неприятностей она доставила всем своим поступком.       — Прости, — тихо произнесла она.       Аллан нахмурился.       — За что?       — За вчерашнее. Я, наверное, сильно вас перепугала, — вздохнула она, пристыженно опустив глаза. — Виола выглядела так, будто всю ночь просидела возле моей кровати.       Аллан посмотрел на нее с недоумением.       Эллиз не сразу заметила перемену. Она еще раз провела ладонью по лицу и только потом подняла глаза.       — Что?       Он немного помолчал.       — Ты считаешь, что тренировка была вчера?       Эллиз нахмурилась.       — А когда?       Аллан внимательно посмотрел на нее, и в его глазах вновь появилось беспокойство.       — Эллиз, ты не приходила в себя целую неделю.