ГЛАВА 23. 𝕿𝖍𝖊 𝖊𝖕𝖎𝖑𝖔𝖌𝖚𝖊

•┈┈┈••✦ ♡ ✦••┈┈┈•

Эпилог

Сознание возвращалось не рывком, не вспышкой, а медленным, вязким течением, будто сквозь толщу тёплой, сонной воды. Жан открыл глаза не потому, что пора, а потому что тело, наконец, насытившись отдыхом, само потянулось к реальности — к свету, к звукам, к доказательствам того, что прошедшая ночь ему не приснилась. Серый, предутренний свет сочился сквозь неплотно сомкнутые шторы, как молоко сквозь марлю. Он не бил в глаза, а ласково, собственнически ощупывал комнату, ложась длинными, призрачными полосами на скомканные, ещё хранящие жар тел простыни, на обнажённое плечо рядом, выточенное из слоновой кости и утреннего полумрака, на свои собственные руки, вытянутые вдоль тела. Руки, которые всё ещё помнили. Каждый миллиметр чужой кожи, каждую неровность, каждый жаркий вздох, вырванный из самой глубины лёгких. Тело помнило. Это было важнее, чем любые мысли. Глухая, приятная, какая-то неправильно-сладостная ломота в бёдрах — след отчаянной, почти звериной хватки Джереми, которую тот не контролировал в минуту наивысшего накала. Её не хотелось прогонять, хотелось смаковать, как терпкое послевкусие дорогого вина. Бицепсы, плечи, низ живота — каждая мышца отзывалась тихим, удовлетворённым эхом прошедшей бури. Эта истома была особой породы — она случается только после… после долгого, выматывающего, абсолютного хорошо, когда ты выложил себя всего, без остатка, и тебе не жаль. Жан никогда не позволял себе улыбаться по утрам. Это было непозволительной роскошью, признаком слабости, которую он выжег в себе ещё в детстве. Но сейчас, в этом сером, никому не принадлежащем свете, когда весь мир сузился до границ этой спальни, уголки его губ дрогнули сами собой. Тонкая, едва заметная трещина в гранитной маске. Он медленно, стараясь не скрипеть пружинами матраса, повернул голову. Джереми спал рядом. И от этого зрелища перехватывало горло. Светлые, выгоревшие на калифорнийском солнце волосы разметались по подушке золотистым нимбом, спутанные, влажные после ночи. Лицо было полностью расслабленным, открытым, беззащитным до дрожи — таким, каким его не видел никто в этом мире. Только Жан. Никакой маски вожака стаи, никакой стальной ответственности за свомх, никакой этой его дурацкой, ослепительной улыбки для других. Сейчас здесь был просто мальчишка, чертовски красивый и чертовски уставший. Мальчишка, который вымотался за ночь — вымотал себя и своего партнёра до самого донышка. Жан протянул руку. Это движение далось ему с трудом — не физически, а ментально. Слишком долго его учили, что любое прикосновение — это либо оружие, либо награда, которую нужно заслужить кровью. Но сейчас кончики его пальцев — осторожные, почти благоговейные — сами потянулись вперёд, чтобы убрать непослушную прядь со лба Джереми. Кожа под подушечками была тёплой, живой, пульсирующей тонкой, едва уловимой жизнью. Настоящей. Настолько настоящей, что у Жана перехватило дыхание. Джереми что-то неразборчиво пробормотал во сне — низким, сонным голосом, чуть нахмурился, будто почувствовав щекотку, и тут же, доверчиво, перекатился на другой бок, подгребая край подушки под острую скулу. Он даже во сне тянулся к уюту. Жан улыбнулся снова. Шире. Никто не видел. Никто в этом мире никогда не увидит этой улыбки — робкой, неумелой, предназначенной только ему самому и этому спящему человеку. Человеку, который каким-то чудом, наперекор всем законам физики и логики, всё ещё был здесь. Рядом. С ним. Жан позволил себе застыть так на минуту. Может, на две. Время в этой комнате текло иначе, густое, как патока. Он просто смотрел, как равномерно вздымается и опадает грудь Джереми, как под тонкой кожей век лихорадочно дрожат ресницы — ему что-то снилось, что-то хорошее, судя по расслабленной линии губ. Он следил за тем, как тени от штор — дрожащие, призрачные ветви несуществующих деревьев — рисуют причудливые, вечно меняющиеся узоры на его коже. Потом Жан хрустнул шеей. Привычное движение, почти ритуальное, которым он каждое утро собирал себя по частям, заставлял броню встать на место. Осторожно, стараясь не потревожить сонную гармонию, он сел на кровати и встал. Одежда нашлась на спинке стула — брошенная вчера второпях, небрежно. Джинсы, простая чёрная футболка, любимая толстовка с протёртыми локтями. Он оделся быстро, бесшумно, сливаясь с тенями. Каждое движение было выверено, годами тренировок доведено до абсолюта. Обуваться не стал — спустится босиком. Здесь всё своё, здесь можно позволить себе эту маленькую, капитулирующую слабость — ступать по полу голыми ступнями, чувствуя прохладу дерева. На пороге он обернулся. Джереми спал. В той же позе. Тот же ровный ритм дыхания. Он не знал, не чувствовал, что Жан уходит. Или, что было вероятнее, чувствовал, но доверял ему настолько абсолютно, безоговорочно, что позволял себе не просыпаться. Это доверие было тяжелее любых оков. И легче пуха. Жан вышел, притворив за собой дверь так тихо, что щелчок язычка замка прозвучал как выстрел в его собственных ушах. Внизу, в недрах старого дома, уже теплилась жизнь. Кухня встретила его коктейлем из запахов, который мог бы сбить с ног и более приземлённого человека: терпкая, горьковатая сладость свежесваренного кофе, головокружительный, домашний аромат свежего хлеба, ещё горячего, только что из печи, и тонкая, маслянистая нотка яичницы, шкворчащей на сковороде. Лайла стояла у плиты, самозабвенно колдуя над творением своих рук. Её рыжие волосы, в которых, казалось, запуталось само утреннее солнце, были собраны в небрежный, наспех скрученный пучок на затылке, из которого выбивались непослушные, кудрявые прядки, падая на лоб и виски. Она что-то тихо напевала себе под нос — мелодию, которой Жан никогда не слышал, простую и светлую, как она сама, но которая почему-то сейчас, в этом доме, среди этих людей, казалась невероятно родной. Каталина сидела за большим деревянным столом у окна, задумчиво помешивая ложечкой чай в высокой кружке. Её тёмные, бездонные глаза, в которых всегда таилась древняя, мудрая печаль, поднялись на вошедшего. Они скользнули по его лицу — отмечая непривычную мягкость в линии губ, которую он ещё не успел спрятать, по одежде, по босым ногам, по тому, как он чуть заметно сутулится, словно всё ещё бережёт внутри себя тепло ушедшей ночи. — Доброе утро, — произнесла она ровно, без вопросительной интонации. В её голосе не было ни удивления, ни осуждения. Только принятие. Лайла, услышав голос Каталины, резко обернулась от плиты, и на её лице, словно по мановению волшебной палочки, расцвела та самая улыбка — широкая, солнечная, абсолютно обезоруживающая. Улыбка человека, который искренне рад тебя видеть, просто потому что ты есть. — О! Проснулся, соня! — её голос искрился смехом. — Будешь яичницу? Я тут экспериментирую с помидорами черри и базиликом, вроде бы неплохо получается, даже съедобно... — Нет, — автоматически, чуть более резко, чем следовало, ответил Жан, пересекая комнату и направляясь к столу. — Только кофе. Лайла фыркнула — точь-в-точь рассерженный, но добродушный котёнок — но кружку взяла с полки и наполнила до краёв дымящимся чёрным эликсиром. Поставила перед ним, и, не спрашивая, плеснула из молочника немного молока. Она просто знала. Знала, как он любит. Эта её уверенная, не требующая подтверждения забота царапала его изнутри и одновременно согревала. Жан сделал маленький глоток. Горячо. Обжигающе. Хорошо. Горечь кофе смешивалась с нежностью молока, создавая идеальный, успокаивающий баланс. Каталина продолжала смотреть на него поверх своей чашки. В её непроницаемом взгляде читалось всё то же, что и всегда: тихое, молчаливое принятие всего, что он из себя представлял; лёгкая, светлая грусть, которая, кажется, была неотъемлемой частью её самой; и что-то ещё, более глубокое и сложное — гордость, может быть. За то, что он здесь. За то, что он пытается. — Опять туда? — спросила она негромко, но в тишине кухни её голос прозвучал как удар колокола. Жан замер на секунду, кружка застыла на полпути ко рту. Потом коротко, рублено кивнул. — Да. Лайла перестала напевать. Лопатка в её руке замерла, яичница на сковороде зашипела громче, словно возмущаясь невниманием, но Лайла не обратила внимания. Она смотрела на Жана, и в её зелёных, обычно беззаботных глазах плескалась сложная гамма чувств: глубокое, идущее от сердца понимание, липкая, холодная тревога и безграничная, всепрощающая нежность. Нежность, которой он не заслуживал, но которую принимал как данность. — Жан, — начала она, и голос её дрогнул, но тут же осеклась, прикусив губу. — Я знаю, — ответил он за неё. Голос его был глухим, высеченным из гранита. — Знаю, что это ничего не изменит. Знаю, что он не проснётся, сколько бы я ни сидел там. Знаю, что это глупо, бессмысленно и похоже на молитву идолу, который никогда не услышит. Он сделал паузу, и в этой паузе повисла такая тишина, что стало слышно, как потрескивают половицы под лучами поднимающегося солнца. — Но я всё равно пойду. Каталина кивнула. Медленно, глубоко, согласно, словно он сказал нечто само собой разумеющееся. Словно он подтвердил закон природы. — Мы не говорим, что не ходи, — произнесла она, и каждое слово её ложилось в пространство кухни тёплым, тяжёлым камнем. — Мы просто… мы рядом. Если что. Лайла, отставив, наконец, сковороду в сторону, подошла к нему и встала за его спиной. Не касаясь, не нарушая его личное пространство, но присутствуя всем своим существом. Он физически чувствовал тепло её тела, тонкий аромат цветов и выпечки, исходящий от её кожи, даже сквозь разделяющее их расстояние. Это было не навязчиво, а скорее похоже на обещание поддержки. Жан одним долгим, жадным глотком допил кофе. Поставил кружку в раковину — мыть за собой он научился, хоть и не сразу, этот навык дался ему труднее, чем умение убивать. Повернулся к ним лицом. — Вернусь к вечеру, — сказал он хрипло. — Скажите Джереми, что… — Он знает, — мягко, но непреклонно перебила его Каталина. — Он всегда знает. Жан кивнул в последний раз. И вышел из кухни, чувствуя спиной их взгляды — два луча света в серости этого утра.

⋅•⋅⊰∙∘☽༓☾∘∙⊱⋅•⋅

Дорога до дома Ваймака была выучена наизусть до последней трещины в асфальте, до каждого выступающего корня старого дуба у обочины, до каждого поворота, где ветер дует особенно пронзительно. Жан мог бы пройти этот путь с закрытыми глазами. И, наверное, проходил — мысленно, в те бесконечные ночи, когда сон бежал от него, оставляя наедине с пустотой и воспоминаниями, которые жгли сильнее калёного железа. Дом Ваймаков встретил его оглушительной, гулкой тишиной. Но это была не та мёртвая, звенящая пустота, которая царила здесь в день смерти Рико, когда воздух, казалось, был пропитан криком и кровью. Нет. Сейчас здесь поселилась другая тишина — спокойная, устоявшаяся, почти мирная. Тишина мавзолея, где боль стала привычным интерьером, где горе научились носить в себе, как драгоценный, но тяжёлый груз, не роняя его и не разбивая вдребезги. Жан бесшумно, по-вампирски скользнул в прихожую. Прошёл в гостиную. Никого. Только длинные, призрачные тени от штор, рисующие на полу немыслимые геометрические узоры. Только миллионы танцующих пылинок в толстых солнечных лучах, пробивающихся сквозь стёкла. Только монотонное, убаюкивающее тиканье старинных напольных часов, отмеряющих секунды чужой, продолжающейся жизни. Он поднялся на второй этаж. Ступени лестницы не издали ни звука под его босыми ногами — он знал, где нужно ступать, чтобы не разбудить эхо. Дверь в комнату была приоткрыта. Тонкая полоска тёмного проёма. Жан толкнул её и вошёл внутрь. Натаниэль Вескински лежал на кровати. Неподвижный. Бледный до синевы, как алебастровая статуя. Красивый даже в смерти, даже в этом чудовищном, подвешенном состоянии между жизнью и нежизнью. Превращение не удалось — сердце пробыло остановившимся слишком долго, мозг слишком долго ждал спасительного укуса, наполненного ядом. Он не стал вампиром. Он не стал ничем. Просто застыл в странном, пугающем сне. Навсегда. Жан подошёл ближе, стараясь дышать ровно, хотя лёгкие, казалось, сдавило стальным обручем. Он опустился на стул рядом с кроватью — на тот самый, на котором, по слухам, провёл первые бесконечные недели Эндрю, пока не перестал приходить. Пока не сломался окончательно, рассыпавшись на осколки, которые никто не мог собрать. — Привет, — тихо сказал Жан, и собственный голос показался ему чужим, скрипучим. Тишина была ему ответом. Густая, плотная, осязаемая. — Я опять здесь. Ещё один месяц прошёл. А ты всё не меняешься. Он смотрел на это спокойное, застывшее лицо. На рыжие волосы, разметавшиеся по подушке, которые больше никогда не будут сиять живым, дерзким огнём на утреннем солнце. На синие глаза, скрытые веками, которые никогда больше не уставятся на него с вызовом или насмешкой. — Мы держимся, — продолжил Жан, и слова давались ему с трудом, будто он вытаскивал их из самой глубины колодца. — Джереми — молодец. Настоящий молодец. Тянет на себе всех нас, как старый, добрый буксир. Лайла готовит, пытается заткнуть едой дыру в нашей вселенной. Каталина… она смотрит. Просто сидит и смотрит своими глазищами. Он замолчал, собираясь с мыслями. — Эндрю не приходит. Ты, наверное, знаешь, даже оттуда. Он… он сломался, Нат. Рассыпался в труху. Аарон говорит, он просто сидит в своей комнате, в той самой, с жёлтыми обоями, и смотрит в стену. Часами. Рене пытается достучаться, приносит ему кровь, говорит с ним. Бесполезно. Его там нет. Он ушёл туда, откуда не возвращаются. Жан протянул руку и осторожно, почти невесомо, коснулся холодных, безжизненных пальцев Ната. Кожа была гладкой, как мрамор, и ледяной. — Ты бы его отругал, — сказал он, и в голосе его мелькнула призрачная, едва уловимая тень улыбки. — Сказал бы, что он конченый идиот. Что надо жить дальше, как бы хреново ни было. Что ты не для того умирал, чтобы он теперь рассыпался на запчасти. Он бы, конечно, послал тебя далеко и надолго, может быть, даже попытался бы врезать. Но послушал бы. Ты всегда умел до него достучаться. У тебя был ключ к этой проклятой двери. Тишина. — Мне пора, — Жан резко поднялся, чувствуя, что ещё минута здесь, и он не выдержит. — Я приду в следующий раз. Обещаю. Он постоял ещё секунду, вглядываясь в это лицо, пытаясь навсегда запечатлеть его в памяти. Потом резко развернулся и вышел, стараясь не бежать. За дверью, в полумраке коридора, его ждала Рене. Она прислонилась спиной к стене, её стеклянные глаза, лишённые привычного блеска, смотрели прямо на него. Бледное, осунувшееся лицо казалось выточенным из воска. В руке она сжимала пакетик с кровью, к которому даже не притрагивалась — алая жидкость уже начала отслаиваться от стенок, сворачиваясь. — Он не меняется, — сказала она тихо. Это был не вопрос, а констатация факта, горькая, как полынь. — Нет, — коротко ответил Жан, останавливаясь напротив неё. Рене кивнула, и этот кивок стоил ей видимого усилия. — Эндрю… — начала она, но голос её прервался. — Я знаю, — перебил Жан, не дав ей закончить. Он всё знал. Знал, видел, чувствовал. Они постояли молча. Два вампира, два свидетеля чужой, несправедливой смерти, два осколка одной разбитой вдребезги семьи. Два человека, которые всё ещё, назло всему, пытались жить дальше, дышать дальше, существовать в этом мире, который стал на тонну тяжелее. Вот отредактированный и расширенный фрагмент, органично дополняющий предыдущую главу. Я сохранил общую атмосферу и стилистику, углубив психологизм, добавив метафор и детализации внутреннего мира героев.

⋅•⋅⊰∙∘☽༓☾∘∙⊱⋅•⋅

Эндрю сидел на полу в своей комнате. Это даже нельзя было назвать сидением в привычном смысле — скорее существованием в одной точке пространства, медленным оседанием на дно собственного личного океана тишины. Свет сюда почти не проникал — шторы были задёрнуты плотно, наглухо, как веки мертвеца, как тяжёлые веки самого дома, который давно перестал дышать полной грудью. Только тонкая, призрачная полоска из коридора, пробиваясь сквозь щель под дверью, ложилась на пол робким, неуверенным лезвием, выхватывая из абсолютного мрака его ноги, согнутые в коленях, побелевшие костяшки пальцев, сцепленных в замок, и край кровати — пустой, заправленной с какой-то чудовищной, похоронной аккуратностью, на которой никто не спал уже почти два месяца. На нём были серые спортивные штаны, бесформенные, мешковатые, и чёрная майка без рукавов, открывающая руки. Никаких повязок. Никаких бинтов. Ничего, что можно было бы намотать на запястья, спрятать под тканью, забыть, сделать невидимым для самого себя. Он смотрел на свои руки. Шрамы на предплечьях белели в полумраке, светясь каким-то внутренним, фосфоресцирующим светом — старые, неровные, въевшиеся в кожу намертво. Подарок Дрейка. Вечная, нестираемая память о том, что его ломали задолго до того, как он научился держать удар и прятать боль за холодными, пустыми глазами. Раньше он почти не замечал их. Просто часть тела. Просто факт биографии. Просто карта территории, по которой ему пришлось пройти. Сейчас они казались чужими. Как будто принадлежали кому-то другому — мальчику, который ещё умел чувствовать, который ещё мог злиться, мог бороться, доказывая всему миру своё право на существование.

Всё казалось чужим.

Даже собственное имя.

Он сидел так долго, что границы тела начали стираться, растворяться в темноте. Могло пройти пять минут. Могло пять часов. Время в этой комнате текло иначе — густое, вязкое, как застывающая смола, как мёд, смешанный с пеплом. Его не интересовало время. Его вообще ничего не интересовало в этом мире, который имел наглость продолжать вращаться, продолжать существовать, продолжать дышать, когда одно единственное сердце — самое важное, самое нужное — остановилось навсегда. Тишина здесь была особенной. Она не просто отсутствовала — она присутствовала, давила на уши, заполняла лёгкие, просачивалась под кожу. В этой тишине можно было расслышать, как оседает пыль на подоконнике, как где-то далеко, в соседнем квартале, лает собака, как собственное сердце — вопреки всему, назло всему — продолжает этот бессмысленный, издевательский ритм.

Потом он встал.

Движение было механическим, лишённым обычной эндрюшной плавности, той текучей, кошачьей грации, которая всегда пугала и завораживала одновременно. Сейчас он поднимался так, как поднимается марионетка, когда кукловод устал и дёргает за нитки через раз — рывками, неловко, будто суставы забыли, зачем им сгибаться. Ноги понесли его сами. К двери, в коридор, мимо замершей у стены фигуры, которую он даже не удостоил взглядом. Для него сейчас не существовало ни Жана, ни Рене, ни всего остального мира. Существовал только один маршрут, протоптанный в подкорке за эти два месяца ада: его комната — дверь в конце коридора — обратно. И снова. И снова. Бесконечный, ритуальный круг, единственное, что ещё придавало его существованию хоть какое-то подобие смысла. Жан стоял у стены, прислонившись плечом к выцветшим обоям, и смотрел, как Эндрю проходит мимо. Он видел всё: пустоту в глазах, которую не мог заполнить даже привычный, защитный холод; ставшую ещё более заметной сутулость плеч, будто на них давил груз невидимый, но весомый, как целый мир; механическую, нечеловеческую походку человека, который забыл, зачем вообще ходить. Серые глаза Жана провожали его широкую спину, пока та не скрылась за другой дверью — той самой, за которой уже два месяца лежало тело. Щелчок замка прозвучал в тишине коридора как выстрел. Короткий, резкий, окончательный. Жан выдохнул. Медленно, хотя вампирские лёгкие давно не нуждались в воздухе. Просто привычка, въевшаяся за десятки лет. Просто единственный доступный способ не закричать, не разбить кулаком стену, не сорваться вслед за этим сломленным человеком в ту же пропасть, из которой уже никто не возвращается. Рене стояла рядом, глядя на ту же самую дверь. Её глаза — эти вечно стеклянные, непроницаемые глаза — сегодня казались чуть более живыми, чем обычно. Может, от усталости, которая копилась месяцами, не находя выхода. Может, от того груза, который они все несли молча, боясь обронить хоть слово и разбудить спящего в их доме дракона отчаяния. — Как Мэри? — спросил Жан негромко, не поворачивая головы. Голос его прозвучал хрипло, будто он сам не пользовался им несколько дней. Рене перевела на него взгляд. Помедлила, собираясь с мыслями. — Кевин хорошо поработал с её сознанием, — ответила она наконец, и каждое слово давалось ей с видимым усилием. — Она теперь думает, что Нат живёт здесь. С нами. Просто очень занят. Не может приехать, но скоро обязательно вырвется. А дом… — она запнулась, сглотнула комок в горле. — Дом мы смогли отмыть от всего этого кошмара… она там живёт. Одна. Ждёт, когда сын навестит. Варит суп, который он любил. Стирает его вещи, оставшиеся с детства. Иногда разговаривает с фотографиями. Жан закрыл глаза на секунду. Перед внутренним взором встала эта картина: пожилая женщина в пустом доме, накрывающая на стол для того, кто никогда не переступит порог. Это было хуже любой смерти. — Надолго не хватит, — сказал он, открывая глаза. Голос его стал жёстче, как всегда, когда речь заходила о неизбежном. — Рано или поздно она захочет увидеть его. Приехать сюда. Увидеть, что с ним всё в порядке. Позвонить, услышать голос. Вы не сможете вечно кормить её иллюзиями. — Знаю, — Рене вздохнула, и в этом вздохе было столько боли, что её хватило бы затопить целый город. — Придётся думать. Кевин говорит, он может поддерживать иллюзию, но не вечно. Мозг — штука сложная, она начнёт чувствовать нестыковки, задавать вопросы, на которые у нас нет ответов. Нужно что-то решать. Скоро. — Ичиро ничего не написал? — Написал. Рене достала из кармана сложенный лист бумаги. Обычный белый конверт, без марок, без обратного адреса — просто доставили курьером ранним утром, молча, как призрак, как напоминание о том, что долги существуют даже тогда, когда рушится весь мир. — Ему от нас ничего не нужно, — сказала она, разворачивая лист и пробегая по нему глазами, хотя содержание уже знала наизусть. — Только… изредка. Услуги. Твои и Кевина. Работа, которую больше некому сделать. Но без возвращения в Эвермор. Жан усмехнулся. Коротко, безрадостно, одними уголками губ. — Щедро. — Он прагматик, — ответила Рене, пряча письмо обратно в карман. — Мы теперь его должники. Рико мёртв, и это хорошо для всех, но смерть Рико открыла дверь, которую нужно было закрыть любой ценой. Нат… — она запнулась, и пауза повисла в воздухе тяжёлая, как свинец. — Нат мёртв. И за это мы будем платить. Кровью, временем, услугами. Как всегда. Тишина повисла между ними — густая, тяжёлая, как похоронный бархат. В этой тишине можно было расслышать, как за дверью в комнату Ната скрипнула кровать — Эндрю, наверное, снова лёг с ним рядом. — Как Дэн и Мэтт? Рене посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. В её стеклянных глазах мелькнуло что-то похожее на боль. — Живут в резервации, — ответил он тихо. — Как и раньше. Ходят в школу. Делают вид, что всё нормально. Врут Робин про то, что Нат уехал в Лондон. Говорят, он пишет длинные письма, у него всё хорошо, он скоро вернётся, как только закончит контракт. — Она верит? — Приходится. — Они не знают, — добавила Рене ещё тише, почти шёпотом. — Про то, что он здесь. Про то, что он так и лежит в этой комнате. Жан снова посмотрел на дверь, за которой скрылся Эндрю. За которой лежал Нат — красивый, мёртвый, навсегда застывший в своём последнем сне. — Правильно, — сказал он после долгой паузы. — Незачем им это знать. Ни Дэну с Мэтт, ни Робин. Никому. Пусть живут в своей иллюзии, пока могут. Правда никого не спасёт. — Ты сам ходишь, — заметила Рене, и в её голосе не было упрёка, только констатация факта. — Я — другое дело. Она не стала спорить. Потому что понимала: Жан ходит не за надеждой. Жан ходит за напоминанием. За напоминанием о том, что хрупкость — это не слабость, что даже самые сильные могут сломаться, что этот рыжий мальчишка успел стать для них всех чем-то большим, чем просто друг. Чем-то, что требует памяти. Они стояли в коридоре, как два солдата, переживших войну, на которой потеряли слишком многих. И слушали тишину за дверью. Там, в комнате с наглухо задёрнутыми шторами, Эндрю сидел рядом с телом человека, которого любил так, как умеют любить только сломленные — отчаянно, безнадёжно, навсегда. Там, в резервации, Дэн и Мэтт делали вид, что всё нормально, и кормили Робин сказками о далёком Лондоне. Там, в своём пустом доме, Мэри Вескински варила суп для сына, который никогда не придёт, и разговаривала с фотографиями, ожидая чуда. А где-то там, за стенами этого дома-склепа, восходило солнце. Люди спешили на работу. Дети бежали в школу. Жизнь продолжала свой бесконечный, равнодушный бег, не замечая, что для кого-то она остановилась навсегда. Жан перевёл взгляд на Рене. В полумраке коридора её лицо казалось высеченным из мрамора — прекрасным, неподвижным, вечным. — Сколько ещё это может длиться? — спросил он тихо, почти неслышно. Рене поняла без объяснений. Она всегда понимала. — Не знаю, — ответила она так же тихо. — Эндрю не пьёт кровь. Совсем. Аарон приносит, уговаривает, оставляет у двери — пакеты стоят нетронутыми, портятся. Кевин пытался войти в его сознание, заставить хотя бы инстинкт сработать — бесполезно. Стена. Глухая, чёрная, непроницаемая. Если так пойдёт дальше… Она не договорила. И не нужно было. Жан кивнул. Он знал, что будет дальше. Видел это уже не раз. Вампир может умереть от голода, если отказывается от крови достаточно долго. Просто заснёт и не проснётся. И, глядя на Эндрю, становилось страшно, что именно этого он и добивается.

⋅•⋅⊰∙∘☽༓☾∘∙⊱⋅•⋅

Жан вернулся в резервацию, когда солнце уже начало клониться к закату, окрашивая верхушки вековых сосен в тёплый, текучий золотисто-рыжий цвет. Краски заката были именно того оттенка, который больно отдавался где-то под рёбрами — цвета волос Ната, цвета ушедшего света, цвета всего, что уже не вернуть. Но здесь и сейчас этот цвет был просто красивым. Просто вечерним. Просто обещанием скорой темноты, в которой можно будет растворить усталость. Он шёл медленно, не торопясь, позволяя вечернему воздуху — прохладному, пахнущему хвоей, прелыми листьями и далёким дымом — остужать мысли, которые всё ещё были там. В той комнате. Перед тем бледным, восковым, неподвижным лицом, которое с каждым его визитом становилось всё более чужим и всё более родным одновременно. Ноги несли его сами, по знакомой до интимности тропе, мимо замшелых валунов, похожих на спящих великанов, мимо говорливого ручья, чей шёпот давно стал для него музыкой, мимо всего, что за эти месяцы из враждебно-чужого превратилось в почти родное. Дом показался из-за деревьев внезапно, как видение — бревенчатые стены, тёплый свет в окнах, тонкая струйка дыма из трубы. Всё в нём дышало уютом, защитой, обещанием покоя. А на крыльце, на верхней ступеньке, сидел Джереми. Светлые волосы горели в закатных лучах, превращаясь в расплавленное золото, и в этом свете он казался каким-то древним божеством — молодым богом солнца из старых легенд, который по ошибке или по собственной воле забрёл в сумрачные северные леса, чтобы согреть их своим присутствием. Ноги вытянуты во всю длину ступенек, руки расслабленно сложены на груди, голова чуть склонена набок. А на губах — улыбка. Та самая, от которой у Жана до сих пор, спустя столько времени, каждый раз сжималось что-то в груди. Широкая, открытая, с дурацкими ямочками на щеках, которые появлялись, только когда Джереми улыбался по-настоящему. Джереми увидел его — и улыбка стала ещё шире, если это вообще было возможно. Он даже не помахал, не окликнул. Просто сидел и смотрел, как Жан идёт к нему сквозь золотистую пыльцу заката, и взгляд его был полон того самого, невысказанного, что делало всё остальное если не имеющим значения, то хотя бы терпимым. Жан ускорил шаг. Сам не заметил, как. Просто ноги вдруг решили, что медленная прогулка закончилась, и включился другой режим — режим приближения к чему-то жизненно необходимому, как воздух для тех, кто ещё дышит лёгкими. Подошёл, остановился прямо перед крыльцом, глядя снизу вверх на этого солнечного идиота, который ждал его здесь, несмотря ни на что. Несмотря на то, куда он ходил каждый чёртов месяц. Несмотря на то, что приносил с собой — невидимый, но ощутимый груз чужого горя, холод той комнаты, запах смерти, въевшийся в одежду. Джереми ждал. Всегда ждал. С распахнутыми объятиями и открытым сердцем, не требуя отчётов и не устраивая допросов. Джереми поднялся со ступеньки одним плавным, текучим движением, делая шаг навстречу. Жан шагнул вперёд, сокращая расстояние до нуля, и поцеловал его. Коротко. Чмок в губы — сухие, тёплые, чуть солоноватые от вечернего воздуха. Быстрый, почти невесомый жест, в который, однако, уместилось всё: приветствие, и напоминание, что он вернулся, и якорь, удерживающий его в этом мире живых, и обещание, что он никуда не денется. А потом отстранился ровно настолько, чтобы выдохнуть прямо в эти улыбающиеся, припухшие от поцелуя губы: — Putain, tu es ridicule. — Голос его прозвучал хрипловато, с той особенной, глубинной нежностью, которую он позволял себе только здесь, только с ним. Джереми засмеялся — беззвучно, одними глазами, но улыбка от этого стала только шире, разъехалась до ушей, обнажая ровные белые зубы. Его руки сами нашли талию Жана, лёгли на неё собственнически, уверенно, притягивая ближе, вжимая в себя так, чтобы между ними не осталось даже миллиметра воздуха. — Je t'aime aussi, — выдохнул Джереми прямо ему в губы. С чудовищным, невозможным, американским акцентом, коверкая французские слова так безжалостно, что любой носитель языка — включая самого Жана пару лет назад — схватился бы за сердце и потребовал сатисфакции. Жан закатил глаза. Демонстративно, театрально, как делал это всегда.

Но с крыльца не ушёл.

И руки Джереми со своей талии не убрал.

Где-то в доме, сквозь приоткрытое окно, донеслось: Лайла что-то крикнула Каталине — судя по тону, очередной раунд кулинарной битвы был в самом разгаре. Каталина ответила с убийственным спокойствием, от которого Лайла, наверное, уже закипала. Их голоса смешались с вечерней тишиной в привычный, уютный, живой шум — шум дома, где всё в порядке. Где все живы. Где можно быть собой. Жан стоял, прижимаясь к Джереми всем телом, зарываясь носом в ямочку между ключиц, где пахло потом, лесом и чем-то неуловимо родным, и позволял себе просто быть. Быть здесь. Быть живым. Быть с ним. Выдохнуть тот холод, что скопился в лёгких за долгие часы в доме Ваймаков, и вдохнуть тепло, исходящее от этого человека. — Всё плохо? — тихо спросил Джереми, уже без улыбки. Его рука гладила Жана по спине — широкими, успокаивающими кругами, разгоняя напряжение, застывшее в мышцах. Жан подумал. О Нате — красивом, мёртвом, застывшем. Об Эндрю — сломленном, молчаливом, умирающем заживо в тёмной комнате. О Мэри, которая варит суп для сына, который никогда не придёт. Обо всём, что сломалось, разбилось вдребезги и не собиралось чиниться, сколько ни клей осколки обратно. — Всё как всегда, — ответил он в ткань футболки Джереми. Джереми кивнул — Жан почувствовал это движение щекой. Не стал расспрашивать, не стал лезть в душу с вопросами. Просто прижал его крепче, почти до боли, и поцеловал в макушку, туда, где пахло потом и дорогой. — Идём в дом, — сказал он, чуть отстраняясь, но не отпуская, заглядывая в глаза с той своей особенной серьёзностью, которая бывала у него только в редкие минуты. — Лайла напекла печенья. Целую гору. Каталина грозится сжечь кухню дотла, если мы не придём и не съедим всё до того, как она передумает нас кормить. Жан хмыкнул. — Она не умеет печь. Совсем. Это генетическое. — Она учится, — Джереми подмигнул, и улыбка снова выползла на его лицо, тёплая, дурашливая, бесценная. — Это катастрофа планетарного масштаба. Ты должен это видеть. Мы все должны это видеть. Это наша общая травма теперь. Жан позволил увести себя в дом. Внутри пахло так, как может пахнуть только настоящий дом, когда в нём живут настоящие люди. Корицей, сгоревшим сахаром, ванилью и ещё чем-то неуловимо-сладким. Дровами от камина. Чуть-чуть — духами Каталины. И тем особенным, тёплым запахом жилья, который Жан никогда не надеялся найти в своей жизни. Который нашёл. Чудом. Наперекор всему. В гостиной царил привычный хаос. Лайла стояла посреди кухни, размахивая деревянной лопаткой, перепачканной в тесте, как дирижёрской палочкой, и с жаром доказывала что-то Каталине, восседавшей за столом с кружкой чая. Каталина, невозмутимая, как скала, слушала с выражением лёгкой скуки на лице, изредка вставляя комментарии, от которых Лайла закипала с новой силой. — Температура была слишком высокая! — Лайла ткнула лопаткой в сторону духовки. — Я же говорила! — Ты говорила, что твоя бабушка пекла при ста восьмидесяти, — парировала Каталина ровным тоном. — А поставила двести двадцать. — Это я случайно! — Случайно сжечь печенье нельзя. Это требует целеустремлённости. Они обернулись на вошедших синхронно, как по команде. — О! Жан! — Лайла просияла так, будто он принёс ей весть о всеобщем счастье. Лопатка взметнулась в приветственном жесте, осыпая пол крошками. — Иди сюда, пробуй! Скажи ей, что это съедобно! Скажи, что я гений! — Это не съедобно, — ровно сказала Каталина, делая глоток чая. — Это оружие массового поражения. Женевская конвенция должна это запретить. — Заткнись! Жан посмотрел на это. На них. На Лайлу, раскрасневшуюся от спора и жара плиты, на Каталину с её вечной маской невозмутимости и искорками смеха в глазах, на Джереми, который всё ещё держал его за руку, тёплой, живой, настоящей ладонью. Посмотрел — и вдруг, впервые за весь этот бесконечный, тягучий, как патока, день, почувствовал, что может дышать. По-настоящему. Полной грудью. Без того холодного комка в горле, который душил его с самого утра. — Дайте печенье, — сказал он, проходя в центр кухни и выпуская руку Джереми ровно настолько, чтобы взять с тарелки один подгоревший кругляш. — Сами не съедим — хоть врагов травить будем. Ичиро, например. Или кого похуже. Лайла взвизгнула от восторга и кинулась ему на шею, едва не сбив с ног, перепачканным фартуком и всей своей безграничной, неуклюжей любовью. — Я твой должник! — прокричала она ему в ухо. — Буду печь тебе печенье каждый день! — Только попробуй, — донёсся голос Каталины, в котором явственно слышалась усмешка. Джереми рассмеялся в голос — звонко, открыто, запрокинув голову, и этот смех заполнил всю кухню, вытеснил остатки мрака, разогнал тени по углам. А Жан стоял посреди этого тепла, посреди этого света, посреди этих людей — своих людей, своей семьи, своего невероятного, невозможного счастья — и позволял себе быть счастливым. Хотя бы здесь. Хотя бы сейчас. Позволял себе верить, что завтра будет лучше. Что Эндрю однажды выйдет из той комнаты. Что боль утихнет. Что Нат останется с ними — в памяти, в сердце, в каждом закате такого же рыжего цвета. Что жизнь, назло всем смертям, продолжается. И в ней есть место для этого. Для кухни, пропахшей горелым сахаром. Для Лайлы, висящей на шее. Для Каталины с её вечным чаем и ехидными комментариями. Для Джереми, чья рука снова легла на поясницу, тёплая, тяжёлая, обещающая. Для счастья. Крошечного, хрупкого, такого же подгоревшего, как это печенье. Но настоящего. Абсолютно, бесспорно, неоспоримо настоящего. За окном догорал закат, роняя последние рыжие искры на верхушки сосен. В доме горел свет. Где-то далеко, в тёмной комнате, Эндрю сидел у тела Ната, но даже там, в этой бездне, может быть, теплилась искра — та, что когда-нибудь разгорится снова. А здесь, сейчас, Жан жевал подгоревшее печенье, слушал перепалку Лайлы и Каталины, чувствовал тепло руки Джереми на своей спине — и знал, что это и есть ответ.

На всё.

На любую боль.

На любую смерть.

Ответ — просто быть живым. Просто быть здесь. Просто быть с ними.

И время шло.

И жизнь продолжалась.

Во всём своём горе, во всей своей радости, во всей своей бесконечной, непостижимой сложности.

Продолжалась.