Глава IV.

      Когда ты бросаешь курить — это похоже на развод.       Что-то токсичное, мерзкое, пагубное — то, что стало частью твоей личности, нагло отвоевало себе кусок пространства, времени, в конце концов, денег, так прочно и так крепко вписалось в твою жизнь, что, кажется, оторви — закровоточит. Никотиновые смолы так прочно въедаются в твою жизнь, что в какой-то момент ты с удивлением обнаруживаешь, что без сигарет не представляешь своей жалкой жизни, как будто они всегда были с тобой.       Это комфорт, от которого ты задыхаешься. И самое паршивое то, что это происходит медленно. Сначала ты чувствуешь себя просто пиздецки крутым и мужественным, ловишь свое отражение с сигаретой в руке и думаешь, — блядь, да ты просто уверен, — что теперь ты хозяин этого ебучего мира. Зависимость пробирается сначала в твои лёгкие, а потом в твою голову, и вот когда это происходит, когда ты приходишь к заключению, что твой день начинается с мерзкого привкуса и налёта на языке, а заканчивается хриплым кровавым кашлем — тогда все и начинается. Эта шлюха забирается в твой чертов мирок и устраивает там свинарник.       Ты смотришь на свое отражение с сигаретой в руке и вдруг понимаешь, что похож на жалкого клоуна больше, чем крутого голливудского парня на байке. Тебе все еще может казаться, что ты контролируешь ситуацию — контролируешь свою тягу, свою зависимость, это ты, черт возьми, решаешь где и когда курить. Сюрприз, ублюдок: на самом деле эта сука уже решила все за тебя, просочилась в каждую щель твоей жизни, сделала тебя своим сраным заложником, оккупантом. Это она решает, сколько тебе полагается воздуха на вдох. В каждой затяжке — твоя безмолвная капитуляция, с каждой затяжкой — ты теряешь контроль, хотя все еще продолжаешь думать, что обладаешь им. На самом деле ты просто ведёшься на её дешёвую манипуляцию. Это она разрешает тебе думать, что ты крутой — и ты проигрываешь снова и снова.       В конечном итоге все заканчивается истерикой на кухне — с разбитой посудой, сорванным голосом и дрожащими руками. В конечном итоге ты продолжаешь трахать это мягкое, податливое тело, потому что просто не представляешь себе, что может быть по-другому. На пачках пишут «может привести к импотенции». На людях следовало бы писать «может привести к нервному срыву».       Так что, бросить курить — все равно, что развестись. И вот Чимин, блядь, знает это лучше всех.       Когда длится этот период, в течение которого вы все еще считаетесь молодоженами и трахаетесь на любой более-менее приспособленной для этого поверхности, ты ощущаешь себя королем мира. Считаешь, что контролируешь ситуацию — на самом деле, просто ведешься на жалкие манипуляции. Когда твой член больше не встает на его обнаженные бедра и круглую задницу, ты начинаешь задыхаться.       Этот брак был ебучей профанацией. Бумажка со штампом и дюжина нервных расстройств в комплекте — как скидка на упаковку рамена: два по цене одного. Засунь себе в задницу свою десятку, мудила, и подотрись свидетельством, это ведь то, чего тебе так сильно хочется, правда? Выгодное предложение для законченного уёбка — только сегодня, только сейчас! В какой момент это случилось — неясно. Возможно, тогда, на кухне. По ладоням Чимина бежала красная густая кровь — вспылил, запустил вазу в зеркало, с кем не бывает. Миндже бинтовал ему руку, и на него не хотелось смотреть. Сначала они ругались, как и полагается правилами приличия и негласным семейным кодексом. Картинно, срывая голос. Миндже показательно собирал чемодан, кричал, что уедет к папе в Кванджу, и Чимину нужно было его останавливать и возвращать. Когда это заебало, Миндже пришлось возвращаться самому. Потом это заебало Миндже, и чемодан продолжил пылиться в кладовке. Ситуация усугублялась тем, что они каждый день ехали вместе в офис, сидели там бок о бок, и свидетелями их бесконечного выяснения отношений становились абсолютно все. Миндже работал контент-менеджером в отделе Чимина. Еще через год — Чимин переехал на диван в гостиной со своими вещами: зарядкой для телефона и одеялом. Еще через год — Миндже завел себе альфу на стороне, и Чимин не испытал по этому поводу никаких чувств.       Он помнит, как это было. Новогодний корпоратив три года назад. Чимин так напился в честь своего повышения, что ощущал себя полной свиньёй. Миндже отсосал в курилке здоровяку из службы безопасности — от него все еще пасло алкоголем и спермой, когда он пытался втолковать Чимину, сидящему на ступеньках у ресторана, что настало время, чтобы развестись. Он ужасно влюблен и бесконечно счастлив, а Чимину было так все равно, что он не сдержался и вырвал прямо под ноги супруга, забрызгав его лаковые ярко-красные туфли.       В ту ночь что-то случилось. Там был омега — тощий до безобразия, в несуразных очках в массивной оправе, с прокуренным голосом, низким смехом. Чимин заказал ему коктейль. Потом еще один. И еще. Не потому что хотел снять или отомстить Миндже, а потому что вдруг ощутил такую потребность. Острую жизненную необходимость. Омега кусал свои маленькие, милые пухлые губы, хотел целоваться, макколи и сливочное мороженое, а Чимин смотрел на него и не мог оторваться. Он стал для Чимина каким-то спасительным рубежом, глотком свежего воздуха после долгих лет никотиновой зависимости, спусковым механизмом. Он не назвал свое имя, не сказал, в каком отделе работает, он вообще ничего о себе не говорил, только смеялся звонко и заразительно, оставлял метки-укусы на широких плечах и не выпускал его член из рук. Утром Чимин проснулся совершенно один в отеле и впервые в жизни ощутил, что не хочет возвращаться домой.       После он пытался его найти, но все было тщетно. Чуть позже, когда образ его лица и даже запах практически стерлись из памяти, Чимин пытался найти те же эмоции, раз за разом не испытывая ничего, кроме разочарования, когда очередной омега на его коленях оказывался совершенно, преступно не похож на того — другого, в дурацких очках, с копной непослушных волос и острыми скулами.       Сейчас, должно быть, Чимин впервые чувствует что-то подобное — и дело не столько в сексе, сколько в самом Юнги — в нем есть что-то безумное, притягательное настолько, что стоит ему появиться в поле зрении альфы, и внутренние демоны затихают. Чимин все списывает на азарт, желание взять контроль, довести игру до конца — Юнги достойный соперник, и уложить его на лопатки — это чистый экстаз.       Так что он действительно собирается его трахнуть — не тот быстрый перепих после встречи с японцами на столе в конференц-зале, это не считается, как легкий аперитив перед плотным ужином. Он был нужен только для того, чтобы распалить аппетит. Его цель не кресло — ну, может быть, только отчасти, — его цель — почувствовать себя снова живым и целым.       Чимин откидывается на холодную стену в душе, закинув голову, прикусывает губу, и в голове вспыхивают картинки дрожащих бедер, открытой шеи, подрагивающих ресниц. То, как Юнги умолял его кончить, то, как он наматывал галстук на свой кулак, то, как горели его глаза. Капли прохладной воды разбиваются о горячую кожу, отскакивают мелкими брызгами, Чимин проводит по всей длине пару раз, и в этот момент воспоминания смешиваются: отель со скрипучей кроватью, туалет для омег с запахом хлорки, острые скулы, родинки, шафрановый феромон, очки в массивной оправе, сережки-цепочки. Они мелькают перед закрытыми глазами яркими всполохами, и его член становится каменным. Чимин сжимает себя у основания, толкается бедрами в руку плавно, размеренно, сжимает головку, обнажая возбужденную плоть. Ему требуется пару еще ярких нетерпеливых движений рукой вдоль ствола, чтобы они стали цветастее, ярче, четче, как проявленные фотографии, и Чимин с низким тихим рыком спускает себе под ноги. Остатки его фантазий засасывает белесыми плотными каплями в водоворот из воды и мыла и смывает в трубу.       На кафельной плитке остаются мокрые следы от его ступней — Чимин не пользуется полотенцем и не надевает белье. Он машет головой из стороны в сторону, разбрасывая серебристые сверкающие в солнечном свете капли, мурлычет под нос какую-то приставучую мелодию с радио и шагает на кухню. Вообще-то, он в квартире один, поэтому Чимин слегка напрягается, когда слышит звуки работающей кофе-машины. Он делает несколько шагов в направлении кухни, хмурясь, и когда распахивает дверь, застывает на пороге с занесенной у рта зубной щеткой.       Миндже сидит на барном стуле, закинув ногу на ногу, и копается в своем телефоне. Он даже не поднимает головы, когда Чимин шагает вперед и вопросительно выгибает бровь. — Надень трусы, ладно? — говорит он, — Я насмотрелся на твоего дружка за годы брака. — Ты что здесь делаешь? — лицо Чимина вытягивается и мрачнеет, а бывший муж тем временем со скучающим видом окидывает его равнодушным взглядом. — О, мы с Тэяном вернулись сегодня утром, — буднично сообщает Миндже и тянется к кофе-машине, чтобы забрать свою кружку, — я сегодня мотаюсь по городу. У меня, знаешь, что-то вроде отпуска от… отпуска, — он беззаботно пожимает плечами. — Это потрясающе, — цедит Чимин, — какого хуя ты в моей квартире? — А, это, — Миндже делает глоток кофе, — я был тут неподалеку, и решил, что мне проще заехать к тебе, чем тащиться в офис. В общем, я собираюсь уволиться. Мы с Тэяном решили перебраться в Италию, там просто потрясающий климат. А ты же теперь большой начальник и все такое. Подпишешь мое заявление? — он снова на секунду спускается взглядом Чимину между ног и цокает, — Нет, серьезно, надень что-нибудь.       Чимин с отчаянным стоном семенит в спальню за чистым бельем, по пути оставляя зубную щетку на кухне в раковине, и злобно ворчит себе под нос. Не сказать, что их отношения с Миндже отвратительные — натянутые, скорее, так будет правдоподобнее. И надо признать, что после развода они стали гораздо лучше. По крайней мере, теперь Чимину не хочется перманентно его придушить, а Миндже не порывается выцарапать ему глаза при каждом удобном случае, и иногда они даже способны на подобие диалога и хоть какую-то коммуникацию. Не то чтобы они ходят друг к другу по праздникам и поздравляют с Новым Годом и Рождеством — но это уже что-то.       На кухне пахнет свежим кофе, который Миндже готовит для Чимина — почти как раньше, две порции эспрессо, немного воды, никакого сахара. На столешнице разбросаны лучи заходящего солнца, пробивающиеся сквозь просветы в жалюзи. Чимин запахивает халат, складывает руки на груди и прислоняется плечом к дверному откосу. — Я не большой начальник, — говорит он, прочистив горло, и Миндже в удивлении вскидывает брови.       Теперь, когда большая часть его тела скрыта, неловкость немного отступает, и раздражение не ощущается костью поперек горла. Чимин кивает в ответ на неозвученный вопрос и продолжает: — Да, они перевели из Тэгу одного… омегу, который занял мое место, — Чимин усаживается напротив него, обхватывает обеими руками чашку, — я бы подписал, — сквозь тяжелый и вымученный вздох, — но, видимо, тебе все же придется поехать в офис.       На самом деле странно, что Миндже об этом не в курсе — обычно он знает все сплетни еще до того, как они разнесутся по всему филиалу, и отпуск или больничный ему никогда не мешали. А то, что Чимин с треском проебал место, на которое целился последние полтора года, — жирная сплетня. — Из Тэгу? — Миндже удивленно хмурится, постукивая по керамической чашке ногтями, — там же вообще нет отдела маркетинга. Рекламой занимаемся только мы и ребята в Пусане, — его ладонь скользит по столешнице ближе, и пальцы цепляются за запястье Чимина.       Он не собирается его утешать — это дежурный жест, но от прикосновения Чимин дергается, и шестеренки в его мозгу начинают вращаться со свистом. Черт, и почему он сам не подумал об этом? Чертово божество забрало все его мысли. Юнги настолько перевернул все вверх дном своим появлением, что Чимин абсолютно забыл об этом крохотном обстоятельстве — в Тэгу никогда не было маркетологов. Никогда, блядь. Теперь мысль о том, что он трахается с кем-то из совета директоров становится еще очевиднее. Это же, блядь, логично. Маленький милый омежка захотел поиграть в босса — в Тэгу мест не нашлось, и его закинули в цитадель бюрократии и коррупции всей этой ебаной богадельни — главный офис в Сеуле. Точно. Потому что кресло руководителя в маркетинге пустует уже пару месяцев, с тех самых пор, как бывший руководитель, Ан Джунки, ушел в декрет. Черт возьми, он увел у него теплое местечко прямо из-под носа. Или из-под зада.       По мере того, как мозг обрабатывает информацию, Чимин все сильнее сжимает в руке керамическое ушко, того и гляди, отломает к чертовой матери. Миндже предупредительно стискивает пальцы вокруг запястья крепче. — Когда Джунки еще собирался в декрет, ходили слухи, что к нам отправят кого-то из совета директоров, — Миндже, вспоминая, поднимает глаза к потолку, — типа, мы в полной жопе по показателям и все такое. Но потом пошли слухи, что назначат тебя, и это замялось. Как его зовут? — Мин Юнги.       На секунду Миндже давится своим кофе. — Блядь? — он округляет глаза, и теперь в руку Чимина вонзаются уже ногти совсем не в расслабляющем жесте, — Ты дебил? — Что? — Ты идиот, Пак Чимин? — Миндже прокашливается, и из его груди вырывается какой-то странный смешок, — Ты серьезно, не в курсе, кто это?       А должен? Серьезно, какая разница? У Чимина слишком много работы, чтобы вникать в бесполезные сплетни и знать всех, с кем трахается начальство. Чимину так кристаллически поебать, что он даже не в курсе, как зовут половину верхушки. Он даже не в курсе, как они выглядят. У него есть дела поважнее, чем копаться в чьем-то белье. Поэтому, кстати, он лучший работник. Очевидно, что Миндже сейчас скажет, что Юнги какой-нибудь любовник президента компании или вице-президента, ну и какая, блядь, разница? Это и так было ясно. — Мин Юнги — топ-менеджер филиала в Тэгу. Он выше, чем жирдяй Ким.       Иисус всемогущий.       Это сильно меняет положение дел. Чимин переводит на Миндже безмолвный вопросительный взгляд, клонит голову на бок. Так у Юнги нет любовника в совете директоров? Он сам в совете директоров? Блядство. — Разве филиалом в Тэгу управляет не Хван Юнги? — Чимин осторожно выдергивает свою руку из цепкой хватки Миндже. — Это фамилия его бывшего мужа. Он в разводе уже лет пять.       Чимин машинально проходится языком по нижней губе, и его лицо становится совсем сложным. Миндже откровенно над ним смеется. — Я давно не читал новости компании. — Пожалуй.

***

      Трансдермальная терапия — это такая наебка собственного тела. Представь себе, что твоя кожа — губка, а ты настолько зависимый больной ублюдок, что не можешь представить свою жизнь без никотина. Антиникотиновый пластырь — это мировой наеб для неудачников, вроде тебя. Иллюзия контроля и все такое. Искусство манипуляции. Ты наносишь себе ножевое ранение в область лёгких, в небольшое овальное тельце в передней части базальных ганглиев, в сгусток серого вещества — центр удовольствия. Заклеиваешь его пластырем. Повторяешь.       Можно считать себя самым удачливым засранцем на свете с железными яйцами, но как только ты приходишь в аптеку, чтобы купить антиникотиновый пластырь — знай, что ты облажался. Ты не лечишь рану, которую сам же и нанёс, ты делаешь вид, будто её нет. Каждый раз, когда никотин проникает в твой кровоток, он не просто глушит симптомы, — он подтачивает твою волю. Понемногу, так осторожно, что поначалу ты этого даже не замечаешь. Ты думаешь, что держишь руку на пульсе, что у тебя все под контролем. На самом деле процесс уже запущен, и правда в том, — что это он контролирует тебя, как какую-то безвольную марионетку.       Заместительная терапия для курильщиков. В Нидерландах торчкам вводят метадон — технически, ты все еще торчишь, только делаешь вид, что лечишься. И все тебе сочувствуют. Делают вид, что это нормально. Это не освобождение — это новая форма рабства.       Быть помешаным на своём боссе, который ко всему прочему оказывается не просто боссом, а супер-важной шишкой — это тоже своего рода заместительная терапия. Чимин закидывает в рот пригоршню жевательных леденцов, и от резкого ментолового привкуса жжёт в носу и першит в горле. Где проходит граница между зависимостью и свободой? Потому что смотреть на Юнги и сходить с ума от того, как он морщит этот свой чертов потрясающий крошечный нос, уткнувшись в документы — это одно. Злиться на него из-за того, что он занял его место — другое. А представлять, как красиво его тело будет извиваться на влажных скомканных простынях в предоргазменной судороге — это, блядь, как вообще называется? Особая форма бреда.       И, кстати, вот вам шутка: когда бросаешь курить, в твоём районе открывается сразу пять табачных магазинов.       Хуже всего то, что Юнги делает вид, что ничего не было. Смотрит на него равнодушно, словно бы сквозь, подтягивает уголок губ наверх, рассматривает ногти, издает эти ленивые междометия, которые означают что-то вроде «Пак Чимин, черт возьми, уйди с глаз долой», и Чимин бесится. Приклеивает новый пластырь, закидывается леденцами, мажет волосы гелем, нервно постукивает носком туфли по ножке своего стола. Пытается разобраться в том, где проходит граница между одержимостью и восхищением.       Юнги забирает у него «Сакура Трейд» и даже «Бемберли Пларк» — потому что Чимин сам отдал его, он лишает его премии и продолжает делать вид, что ничего, блядь, не было — это длится целую неделю и ещё три дня с начала новой, так что Чимин бесится и покупает пачку Мальборо вечером в среду.       А ещё у Чимина появляется не просто очередной план, а цель: трахнуть Юнги, чтобы забрать свое кресло. Ебучее божество — топ-менеджер, резидент совета директоров. Разве будет ему чего-то стоить одно крохотное повышение? В конце концов, для удовлетворенного омеги нет ничего невозможного. Взаимовыгодное предложение. Храни, Боже, корпоративную культуру Кореи.       Юнги улыбается из-за своей ебучей перегородки, а в четверг надевает тот самый джемпер, который был на нем во время переговоров с японцами. Чимин расценивает это, как намек, поэтому после обеда, насквозь провонявший дымом и табаком, он вваливается в его кабинет и садится в кресло, закинув ногу на ногу, и пялится. Юнги со вздохом поворачивается к нему спустя две минуты тупого молчания. — Я согласен на ужин, — говорит Чимин, и ему хочется воспользоваться спреем-освежителем для рта.       Юнги кидает быстрый взгляд на часы на стене, и его правый глаз дёргается. Джемпер выглядит сказочно, и самое потрясающее в нем то, что Чимин помнит, из какой мягкой шерсти он сделан. Юнги в непонимании слегка качает головой, и серёжки-цепочки дергаются, ловят солнечный свет и рассыпают его бликами. — Ну так, — омега озадаченно обводит взглядом его расслабленную позу, — поужинайте? Не обязательно ставить меня в известность о ваших планах на вечер. — Да брось, — Чимин показательно закатывает глаза, — Ты, я, классный рестик где-нибудь в Каннаме. Можем заказать бутылку хорошего Кьянти. — Я люблю Шабли, — кидает Юнги и снова утыкается в документы, — и у меня есть идея получше, — Чимин может видеть, как всего на секунду щеки омеги трогает лёгкий румянец, — ты, ноутбук, отчёт о бюджетировании проекта...       Издевается — нагло, жестоко, упиваясь своим превосходством, так, словно он какой-нибудь садист. Чимин готов поспорить, что он любит быть сверху и сам управлять процессом. Возможно, он его даже свяжет. Или сядет ему на лицо. Или наступит ему на яйца этой своей очаровательной ножкой.       Блядство. Приходится сглатывать слюну от этих фантазий. — ...план по смете, детальная метрика конверсии. Мм, можешь заказать в бухгалтерии акты перерасходов, — Юнги поднимает на него томный взгляд и прикусывает нижнюю губу, — это будет так жарко.       Он задумчиво касается губами кончика ручки, и Чимин ощущает жгучую потребность слегка ослабить свой галстук. Юнги одаривает его смеющимся взглядом, и это совершенно точно вызывает желание заткнуть его поцелуем. — Завтра в восемь. Я за тобой заеду.       Ебучее божество прыскает тихим смешком. — Сегодня до шести. Отправишь на корпоративную почту.       Это трансдермальная терапия — каждая пора на коже впитывает запах шафрана, словно чертова губка; он попадает внутрь и разгорается одновременно гневом и вожделением, как метадон в крови наркомана. Чимин кивает и все-таки дергает удавку на шее.