Пролог. Ей тоже было плохо

Витающий в воздухе запах алкоголя и табака, душное помещение, громкая музыка, куча незнакомых людей, чья-то квартира, дорожка соли на столе. Когда-то так проходили каждые выходные, будни, да вообще все время. Вечно пьяный мозг, веселье, бессонные ночи. Все, чтобы забыть пережитый ужас. Тогда было безумно хорошо, безмятежно и легко, все плохое стиралось из памяти, будто тех событий никогда не было, а может были, но будто не с ней.

Так было до момента возвращения в свою пустую серую квартиру, пропитанную унынием и одиночеством, где каждый уголок заставлял вспомнить, что было тут пару месяцев назад.  Заполнить эту пустоту трехкомнатного жилья не получалось ничем. Стоило переступить порог и все. Тревога накрывала полностью без возможности откинуть мысли о произошедшем тут. Но тревогу и воспоминания подавить все же получалось, пусть и не самым лучшим способом, но ведь получалось. Так и началось употребление в одиночестве. Это метание между: "наркотики у себя дома" и "наркотики у кого-то на тусовке" полностью лишали возможности здраво мыслить и существовать без вещества, вызывающего эйфорию и отсутствие негативных мыслей. Жизнь приобретала краски, все веселее, красивее, куча энергии и желание жить. Но так было по началу, потом вещества перестала доставлять только удовольствие. Так резко и предательски она стала сходить с ума еще больше и то самое заветное чувство эйфории длилось все меньше. Сразу после него начиналась ломота, тревога и панический страх. Пришлось познакомиться с ломкой. Тогда приходилось залить в себя бутылку дешевого вина и занюхать снова, чтобы полегчало. Это был адский и нескончаемый круг употребления, выбраться из которого удавалось только чтобы забрать клад или купить еще выпивки. Жизнь вертелась только вокруг наркотиков и так называемого прихода. Остальное в жизни просто перестало существовать. Друзья, работа, учеба забылись, а сбережения и накопления тратились на то, чтобы было хорошо хоть немного. Тусовки со временем тоже забылись, она просто пропала, выпала из жизни, запарившись дома наедине с наркотиками и своими мыслями. Так и жила Евангелина[ВБ1.1], хотя нет, она тогда лишь существовала, а ее жизнь словно поставили на паузу. Она не брала трубки, не отвечала на сообщения.  От нее не осталось ровным счетом ничего. В зеркале девушка себя совсем не узнавала, ведь стала пугающе зудой, бледной, ни блестящих глаз, ни былой обаятельности. Она слилась с этой квартирой, которая уже казалась ей совсем чужой, ведь здесь ничего не осталось от былого уюта. На полу пустые бутылки, пачки от сигарет и таблеток, пустые зипблок пакеты. Воздух тяжелый, пахло алкоголем, табачным дымом и чем-то кислым, уже и не вспомнить, когда здесь проветривали. А еще периодически звонящий телефон на столе, но о его существовании словно забыли еще несколько дней назад, а потом он, наверное, разрядился. Единственное развлечение — это несмолкающий телевизор, на котором время от времени переключали каналы.

Шторы плотно задернуты, так что и не понять какое сейчас время суток, ведь свет через них совсем не пробивается. Был один источник света — настольная лампа, которая помогала рассмотреть, что находилось в комнате.

Лина сжимает голову сидя на полу спальни. Она прячется от глаз, что не сводят с нее своего взгляда, от шепота, что идет ото всюду. Девушка, кажется, переборщила с дозой принятого. Никакой эйфории, лишь животный страх, дрожь в теле и голоса, что возможно были проекцией ее мыслей и тревог в галлюцинации из-за соли.

«Облегчи себе жизнь. Сделай это. Ты никому не нужна. Все тебя бросили. Никто не заметит. Смелее.». Громкий и все нарастающий шепот.

Они правы.

В дрожащих руках блестящее холодное лезвие. Она смотрела на него, слышала шум стучащего сердца в висках, ощущала взгляды в спину. Взгляды и голоса будто ждали. Ждали, когда она прекратит свои страдания, поставит точку. Она все еще слышала шепот, но уже не различала слов. Холодные метал у бледной кожи запястья, резкая боль. Шаг, который не обратить или все же…

Внезапно слышится хлопок двери, яркий свет заливает комнату, бьет по глазам, и она чувствует теплые руки и знакомый, такой близкий сердцу голос, который вырывает обратно в реальность. Тихий всхлип и тишина, она плакала совсем бесшумно, словно она сломалась, а тело продолжало жить.

— Лина, боже, — встревоженный голос Кати, которая забирает острое лезвие из рук, обнимает крепко, что перекрывает дыхание и осматривает, к счастью, небольшую рану. Параллельно она набирала номер скорой.

Голоса не правы, она не одна.