Часть 1

— Угадай, кто? — вкрадчивым шепотом касается уха Юнги, пока его глаза в этот момент накрывает тепло чужих ладоней. Юнги немного задумался, и от неожиданного вопроса по его спине рассыпается горсть паники вперемешку с испугом. Однако сразу после этого тело обдает щекоткой, трепетом и радостью встречи. Ровно за один удар сердца Юнги узнает и голос, приглушенный шепотом, и жар чужой руки, и восхитительный свежий запах с каплей лотосовой ноты в самом последнем тоне. — Самый красивый цветок в этом саду, — улыбается Юнги, осторожно отнимая от лица одну из ладоней, и прижимает ее центром к своим губам. — Ты застал меня врасплох, цветочек. — Ты стоял такой серьезный и как будто волновался, я хотел немного пошутить и поднять тебе настроение, — выныривает из-за его спины Чимин. Но не останавливается рядом, а делает несколько шагов прочь и легко кружится вокруг своей оси: — Ну как тебе? Сегодня я Русалочка. Его волосы в томном закатном свете буквально горят алым, переливаясь в порывах ветра, будто настоящие языки пламени. Уши, шею и запястья обрамляет причудливый жемчуг всех форм и размеров. А тонкая газовая рубашка усыпана кристаллами и пайетками, словно каплями воды и драгоценными камнями. — А кто ты сегодня? — возвращается Чимин ближе и, улыбаясь, немного застенчиво приглаживает серебряную вышивку на груди Юнги. — Я… – отмирает тот, все еще катастрофически потерянный после сразу нескольких поводов для сердечного приступа, и это всего за каких-то пару минут, что и сказать — Чимин. — А я какой-то древний придворный, цветочек. Прости, я не слишком разбираюсь в эпохах, и это мой первый праздник всех святых. Так что я подумал, что надеть семейный ханбок будет не самым плохим решением, раз уж он у меня есть… — Это твой? — с восхищением тянет Чимин. — Какой краси-ивый… Да-да, послушно кивает Юнги, не в силах оторвать от него глаз, очень красивый, просто умереть какой красивый, они же о Чимине сейчас говорят, да? Пока руки Юнги тянутся, если не прижать к себе, то хотя бы обхватить Чимина за талию, но что-то мешает... И только тут Юнги, к своему стыду, вспоминает о подарке: — А я принес тебе кое-что. От его слов взгляд Чимина тотчас вспыхивает азартом и торжеством, а сам Чимин будто замирает в предвкушении, как маленькая жизнерадостная пружинка. И стоит ему заметить протянутый фонарик в форме рыбки на палочке, как Чимин весь приходит в движение, и в этом движении столько смертоносных ослепительных улыбок, что бедное сердце Юнги снова екает с обещанием, еще чуть-чуть и пока. Юнги мысленно обещает себе: если переживет этот вечер и задуманное им признание, то отправится по всем известным ему храмам на ближайших горах — помолиться за отважное и стойкое сердце, которое позволит ему пожить немного дольше рядом с этой красотой и любовью, что делает Юнги таким счастливым и слабым. Тем временем Чимину явно приходится по вкусу его подарок: фонарик и по цвету неожиданно оказывается впору, и по смыслу. Чимин сам как редкая экзотическая рыбка — яркий, заметный, любопытный и искренний. Тем больше это сходство оттого, как в сгущающихся сумерках, будто в темнеющей вечерней воде, плещутся его волосы вместе с блеском переливающейся ткани, в которую он одет, и со всеми этими нитками жемчуга. Вдоволь накрутившись с фонариком, Чимин прицельно бросается обратно к Юнги, прямо ему в руки. Чтобы оставить ласковый с трепетным выдохом поцелуй в уголке губ и быстрый, почти неуловимый — в самый центр, а затем тут же выскальзывает прочь. — Я тоже… кое-что приготовил тебе, хён, — бормочет Чимин немного смущенно. — Обещай, что не будешь ругаться. — Обещаю, — говорит Юнги, не задумываясь. Ему тоже есть, что прибавить к подарку, так что Юнги готов прощать, что угодно, лишь бы его потом тоже простили, и помоги ему боги. Чимин несколько секунд пытливо всматривается в его лицо, кивает сам себе и облизывает губы, прочищая горло. — Хён, я знаю, что мы с тобой знакомы всего год. И, быть может, это немного поспешно… Но я не хочу больше тебя обманывать. Вернее, держать в неведении, — исправляется Чимин. — Людская жизнь такая короткая… Но мне так хорошо с тобой… На этих словах лицо Чимина темнеет, а глаза приобретают глубины и подозрительного влажного блеска. Но стоит Юнги качнуться вперед с молитвенным «и мне с тобой», как Чимин, мотая головой, отступает на шаг дальше: — Подожди. Сначала послушай. Может, ты потом и сам не захочешь ко мне подойти. Хотя мне бы очень хотелось, чтобы все между нами осталось по-прежнему. Мне так страшно сейчас, хён… Чимин ненадолго замолкает и смотрит в сторону склона горы, где у подножия переливаются огнями улицы, и люди, переодетые в богов, героев и духов, празднуют ночь, когда они могут притвориться бессмертными и всемогущими. Юнги с Чимином тоже должны были быть сегодня среди той пестрой толпы, веселиться, пить сливовый соджу, наблюдать за рассыпающимся над рекой фейерверком, кормить друг друга клубникой в сладкой глазури, пирожками с красной бобовой пастой и нежнейшими воздушными моти. И украдкой сцеловывать сахарную пудру с губ. А вместо этого Юнги стоит тут, не смея отвести взгляда от такого восхитительно красивого, но сейчас расстроенного чем-то Чимина, в которого страшно влюблен. И в бессилии, до хруста мнет пальцы в широких рукавах. — Я не человек, хён, — тихо произносит Чимин, возвращаясь к Юнги глазами. — Я… русалка на самом деле. На громкое молчание со стороны Юнги он неуверенно приподнимает одну из ладоней, ту, которая не сжимает, как спасительную соломинку, фонарик-подарок, и между изящными пальцами вдруг блестит тонкая кожица перепонок. Юнги глупо таращится на нее, облизывает пересохшие губы и пытается подобрать слова. В первую очередь, чтобы не обидеть Чимина и не спугнуть. И только когда плечи Чимина скорбно опускаются еще ниже, Юнги наконец сбрасывает с себя оцепенение и говорит: — Это ничего, Чимин-а. Меня это не смущает. И все же, когда Чимин вскидывает голову и готов податься к нему навстречу, Юнги предупреждает его движением уже своей руки. — Это не потому что ты… русалочка, ладно? — объясняет он дистанцию между ними. — Просто взгляни… А потом я, обещаю, что сразу обниму тебя. Если ты этого захочешь. — Если я зах… — начинает было Чимин, хмурясь, и захлебывается своими словами, когда в дымке лунного света за спиной Юнги распускаются призрачные лисьи хвосты, а из волос робко выглядывают мягкие треугольные уши. — Ты кумихо, — едва слышно шепчет Чимин. — Ты кумихо, хён, ты лис! — и красные волосы в ужасе плещутся вокруг его головы, будто Чимин внезапно оказался под водой на глубине. — Когда я понял, что ты… — бормочет Юнги скороговоркой, он готовил эту речь так долго, но перед лицом побледневшего Чимина все, о чем Юнги может думать — что любое неверное слово будет стоить ему невосполнимой потери — его потери, — и это лишает Юнги любых связных мыслей и заготовленных заранее аргументов. Так что он просто шепчет: — Я просто не знал, как тебе сказать, рыбонька, прости меня. — Так ты знал? — Ну, я догадывался. Ты тоже не слишком хорош в знании человеческих штук. И, если не обращать внимание на волосы, которые меняют цвет и порой живут вопреки тому, как дует ветер, когда тебе хорошо или страшно, как сейчас, твоя кожа, — неловко показывает Юнги на свое лицо, — она немного отливает перламутровыми чешуйками. Отчего Чимин с ужасом прихлопывает ладонями предательские щеки. — То есть, — медленно произносит он, — ты знал, что я… в каком-то смысле рыба. В то время как ты… лис. И тебя ничего не смущает? — А если бы я был человеком, тебя бы это не смущало? — Но человек… Он не может… — Убить тебя? Почему нет? Потому что ты сильнее? Но твоя сила ничего не значит, когда ты спишь. Чимин несколько секунд раздумывает и тихо то ли спрашивает, то ли утверждает: — Но лисы соблазняют. Это их главная способность… Юнги боялся этого обвинения более всех остальных, потому что в целом мире — человеческом и потустороннем — не найдется ни одного убедительного доказательства, что лис не использовал своих сил. Можно лишь искренне на свой страх и риск поверить в то, что любовь к кумихо способна зародиться без иллюзий и магии. Но это доверие такого высокого порядка, которое Юнги после уже случившегося обмана, очевидно, не заслужил. Чтобы не дать губам задрожать, Юнги упрямо поджимает их, пряча одно за другим проклятые хвосты и уши, и отходит глубже в тень склонившейся над ним ивы. — Тогда. Наверное. Мне стоит уйти, — с хрипом выдавливает он из себя, и каждое слово дается ему с болью. Он попытался. Он ждал год, в который лелеял свою рыбку, как умел, заботился и оберегал, мечтал и надеялся, что все у них может быть. Но, быть может, ему стоило подождать подольше для верности, десять лет или сто. Жаль лишь, что сердце Юнги против лишней сотни лет обмана, даже вопреки тому, что обман с самого момента рождения является основой лисьей сути. Юнги попытался. Но и у почти бессмертного волшебства есть свои границы и слабые уязвимые места на мягком брюхе. — По… стой, хён, — вдруг подается Чимин за Юнги, тормозит на середине шага, мнется, сомневается и без жалости кусает губы, однако все равно срывается, чтобы снова оказаться в распахнутом ему навстречу объятии. — Не уходи, нет, я не отпущу тебя так просто. Юнги жмурит глаза, сжимает руки вокруг Чимина чуть сильнее, чем нужно, до чужого удивленного выдоха, и зарывается носом в горячее, нежное горло с суматошно бьющейся венкой. Чимин лишь на секунду замирает от этого жеста, а после сам трется о Юнги своей шеей, доверяясь. — С тобой ведь я тоже засыпал и просыпался, — шепчет он, запуская ладони в волосы Юнги, и пропускает их сквозь пальцы, будто вычесывает оттуда тоску, не успевшую заплутать там головной болью. — И если бы ты задумал дурное, то давно бы сделал со мной все, что хотел. Но я здесь, с тобой рядом, уже целый год. И если это магия заставляет меня чувствовать себя таким ошеломительно счастливым, то почему я должен ей сопротивляться? Юнги, мой ласковый хён, верни их, ведь они так же прекрасны, как и весь ты… Юнги, по-прежнему не поднимая головы, мелко кивает. После чего с легким всплеском лунной пыли, которая вальсом маленьких звездочек окружает их, в воздухе снова проступает лоснящийся серебряный мех и тут же концами устремляется к Чимину обнимать его и щекотно нежить. Чимин от неожиданности и счастья пищит, хохочет, а затем подхватывает Юнги за щеки и принимается сладко, с жадностью его целовать. Так, словно на короткий срок их объяснений они действительно потеряли друг друга и заново обрели, как будто встретились после этой разлуки чуть другие, но с прежней искренней и крепкой привязанностью. И будто теперь могли, не боясь, любить в полную силу и от всего сердца, потому что преград между их сердцами больше не осталось. — Не знаю, что хочу больше, — жалуется Чимин между мычанием, которым он подменяет собственные стоны, пока Юнги со знанием дела бередит поцелуями его шею, — отправиться с тобой на чертов праздник или измять уже в конец твой замечательный ханбок, хён. — Мы можем успеть и то, и то, если поступим в обратном порядке, — фыркает Юнги, и легонько дует на еще влажные следы от своих губ. Никаких засосов и даже намеков на укусы или кровь, только изощренная как перышко нежность. От которой Чимин ерзает и взволнованно вздыхает ничуть не меньше, а сомневается в окончательном решении только больше. — Мы ведь заранее договорились и ждали, — скулит Чимин. — Меня Джин-хён с Тэхёном три часа собирали, чтобы ты был так впечатлен, что и не подумал меня бросить. — Я бы не бросил тебя, даже если бы ты пришел в обычных джинсах и том бабушкином кардигане, — возражает Юнги. — Это Шанель, между прочим, — ворчит Чимин, а сам тем временем продолжает подставлять под чужие губы щеки и нос. — Это должно мне о чем-то говорить? — Он примерно как та твоя футболка с надписью «Валентино». — Но это же просто имя. — Ай, проехали… В конце концов прерывает их то, что в кармане у Чимина звонит телефон. — Моя крошка Ариэль, — голосит на том конце Тэхён, пытаясь перекричать шум вокруг, — вы там с хёном по углам, что ли, обжимаетесь? Мы вас не найдем никак. — А зачем вы нас ищете? — осторожно спрашивает Чимин. — Чтобы посмотреть, во что нарядился дедуля, само собой. Флаундер или Себастьян? — Тэхё-он! — Да шучу я, шучу, праздник же! Наш хён, конечно же, может быть только принцем на страже твоего сердца. Надеюсь, он сейчас там держит свое оружие при себе? — Тэ… Р-р-р… Не дослушав смех в трубке, Чимин сбрасывает. Правда, тут его настигает тихое хихиканье Юнги, который вдобавок к рукам с утешением гладит Чимина по спине кончиком одного из хвостов. — Ничего-ничего, — ворчит Чимин у него на груди, — мы еще посмотрим, как этот осьминог неблагополучный будет смеяться, когда узнает, кто ты на самом деле. — Мы… расскажем им? Ритм поглаживаний по спине Чимина на секунду сбивается и тут же возобновляется опять. — Они моя семья, хён. И они не будут против, если я люблю тебя, а ты меня. Но придется съездить к родителям, чтобы они познакомились с тобой и не волновались. — В Пусан? — Да, — улыбается Чимин. — Я с Пусанского рифа, он самый красивый в Восточном море, ты знал? — Догадывался, — улыбается в ответ Юнги, заправляет красную прядь Чимину за ухо и прижимает сверху поцелуем. — А я почти из Тэгу, с местных гор. И мои братья уже видели тебя издалека, а младший даже успел покрутить хвостом перед Тэхёном в кофейне. — Ох, — вздыхает Чимин и прислоняется щекой к плечу Юнги, который чуть покачивает его в своих объятиях. — Я был не прав, хён. Прости меня. Ты первый лис в моей жизни, и я немного растерялся. — И я надеюсь, последний, рыбонька моя, — как бы между делом замечает Юнги. — Ну мне еще с твоими братьями знакомиться, так что это вряд ли. — Если ты не хочешь… — Нет-нет, все в порядке. Если ты будешь рядом, то мне не страшно. Твоя семья — это мо… о-ой. Юнги тихо смеется, целует Чимина в горящее от смущения ухо и шепчет в него же: — Это все, чего я хочу, Чимини. Ну что, кого ошарашим первым? p.s. В отличие от Чимина волосы Тэхёна ярко бирюзового цвета и тоже взволнованно парят, когда Чимин без прикрас и долгих предисловий вываливает на него все подробности, как ведерко мокрого песка на голову. А Юнги тихо стоит рядом и одной ладонью держит Чимина за руку, а второй — свой фонарик-подарок. Тем самым освобождая Чимину другую руку для его активной жестикуляции, без которой Чимин не был бы собой. — А?… — слабо произносит Тэхён по итогу. Юнги даже жаль его. И немного тянет подставить ладонь, чтобы подстраховать широко распахнутые глаза глубокого синего цвета, на тот случай, если те все же попытаются выпасть, как и изящную челюсть — от встречи с пыльным асфальтом под ногами. Однако тут в их драматичную сцену вмешивается третья сила, знакомо фыркая за плечом у Юнги: — Всем салют! Я тут случайно услышал, что мы семьями знакомимся… — Мой младший брат — Чонгук, — кивает Юнги, не оборачиваясь. — А это… — Рыбка-хён, — улыбается, судя по звуку, Чонгук, — мы уже виделись как-то. Очень приятно. Тэхён наконец моргает своими синими глазищами раз-другой, шевелится, зачесывая разволновавшиеся волосы со лба, и на обратном движении протягивает Чонгуку тонкие изящные пальцы, все в кольцах и со смешными рисунками на ногтях: — Взаимно, лисий брат. Будем знакомы. А вот Сокджин выглядит довольно флегматично для шокирующих открытий этого вечера, только вздыхает без особой надежды: — А старшего брата у тебя случаем нет? — Есть, — кивает Юнги, — даже два. И думает: а это неплохая возможность наконец избавиться от излишней опеки хёнов — бросить их обоих в старшего из русалок, тоже, между прочим, чемпиона по заботе и хлопотам, и что-то Юнги подсказывает, эти трое еще посоревнуются между собой в заявленной дисциплине. Особенно удачной кажется эта идея, когда Сокджин стреляет в Юнги кокетливым взглядом: — Познакомишь, — и тонко улыбается.