Часть 1

Как сладка и приятна ее маленькая задница, зажаренная в духовке! Мне потребовались девять дней, чтобы полностью съесть ее мясо. Альберт Фиш       Юрий Михайлович раздражённо облокачивается на спинку стула и пустым взглядом окидывает свой кабинет, представляющий собой обустроенный балкон. Он тесный, но сейчас отсутствие большого пространства раздражает, давит на психику, разжижая её и превращая в вязкую кашу. Или же это происходит из-за обстоятельств, заставивших позабыть о сне и сосредоточить всё внимание на работе. Ей Юрий Михайлович не привык отдаваться на сто процентов, во многом он даже откровенно забивал на свои прямые обязанности, но теперь он пашет за десятерых и не отлипает от бумаг и мелких зацепок.       Нет, совесть не дала о себе знать. Просто у Юрия Михайловича пропал старший сын, не оставив за собой толком никаких зацепок. Никто Мишу не видел, никто с ним не говорил в день исчезновения. Миша будто бы сделал всё, чтобы уйти незаметно и не оставить за собой никаких следов. Можно было бы и не переживать, ведь Миша сбегал их дома часто, особенно после ссор. Однако он всегда возвращался через несколько дней, а тут его нет уже третью неделю. Он словно растворился в воздухе.       Миша, Миша, Миша…       Его одновременно сложно не заметить и так просто упустить из виду. Он напоминает оленя, способного и убить легко, и погибнуть так же быстро. А ещё Миша недостаточно умный, чтобы исчезнуть настолько резко и бесследно. Ему определённо кто-то помогал, но кто именно не ясно: не было у Миши верных товарищей. Он отпугивал всех вечной жаждой внимания и скверным характером.       Юрий Михайлович глядит на бумаги. Их содержимое ни коим образом не изменилось. Показания свидетелей (если их так можно назвать) не приобрели красок. Миша мог быть где и с кем угодно. Возможно, его украли и выпотрошили на органы. Но эта версия почему-то не кажется правдоподобной. Наверное, потому что Миша сам по себе никогда не отличался крепким телосложением и выглядел со стороны болезненным. Никому нормальному в голову не пришло бы потрошить живой труп.       Миша, Миша, Миша…       Вот, четыре простых буквы, а найти самого Мишу кажется самой тяжёлой задачей. Он может быть где угодно: в подвале соседнего дома, в другом городе или в том чёртовом рокерском клубе «Там-Там». На самом деле, Юрий Михайлович не удивился бы, если бы однажды узнал, что один из тамошних «музыкантов» оказался серийным убийцей. Один из них сейчас, вроде как, орудует в округе и периодически похищает людей. Ну не может столько мальчишек и девчонок исчезать из-за подростковых бунтов. Здесь определённо замешено третье лицо, чьи руки по локоть испачканы в крови. Правда, выяснять личность никто не спешит. Юрий Михайлович в том числе. Ему намного-намного проще просто закрыть глаза на исчезновение очередного подростка, чем тратить нервы на поимку психопата.       Сейчас же хочется верить, что Миша не попал ни к какому «третьему лицу» и бродит где-то в городе. Иначе выйдет то, что Юрий Михайлович сам виноват в исчезновении родного ребёнка. Этого пережить не удастся.       За окном лают собаки, захлёбываясь слюнями. Мерзкий звук, но он идеально описывает состояние Юрия Михайловича. Он потерян. Он не представляет, где искать сына, которого никогда толком и не знал. Нет, не так. Юрий Михайлович просто предпочитал не погружаться в подробности времяпровождения своих сыновей. Так можно не разочаровываться лишний раз и продолжать жить в иллюзии идеального мира.       Слышится короткие три стука в дверь. Они принуждают оторваться от мыслей и устало потереть переносицу.       — Входи, — коротко говорит Юрий Михайлович.       Через секунду он видит на пороге Лёшу — младшего сына. В его руках два больших конверта. Наверное, это опять что-то по работе.       — Это мне? — Юрий Михайлович даже не старается улыбаться: он слишком устал, он слишком растерян, он слишком запутался.       — Написано, что да, — пожимает плечами Лёша и протягивает конверты. — Правда, там не написано от кого.       — А ты мои письма вздумал рассматривать? — Юрий Михайлович шипит. — Думаешь, что я с любовницей переписываюсь?       В голосе слышны стальные нотки. Они вынуждают Лёшу вжать голову в плечи и немного попятиться назад. Его реакция немного бодрит Юрия Михайловича: он снова чувствует себя сильным, тем, кому безропотно подчиняются.       — Нет… Я-я слу-случайно заме-метил, — Лёша от нервов заикается, из-за чего напоминает ягнёнка, загнанного в угол.       — Ага, конечно, — недовольно фыркает Юрий Михайлович, фактически вырывая конверты из чужих рук.       — Прости… — Непонятно за что извиняется Лёша.       Он не искренен и говорит «прости» исключительно для того, чтобы на него меньше кричали. Ни Лёша, ни Миша уже не помнили значение извинений. Оно и не было важно, когда основной целью являются попытки избежать наказания, криков и унижений. Юрий Михайлович в глубине души понимал это, от того и злился.       — Марш в свою комнату, чтобы глаза мои тебя не видели, — «сплёвывает» Юрий Михайлович и отворачивается. — Дверь только закрыть не забудь. И скажи своей матери, чтобы меня в ближайшие часа два не трогала.       Лёша в ответ угукает и послушно выполняет требования отца. Тот довольно усмехается, когда понимает, что не слышит топота ног. Это значит, что Лёшу удалось научить передвигаться бесшумно. В армии ему такое умение пригодиться. Он в будущем обязательно скажет спасибо, а не будет закатывать истерики, как старший брат. Тот где-то умудрился нахвататься ложных представлений о свободе и начал их транслировать, слепо веря глупым словам. Миша всегда был впечатлительным. Это всегда играло против него. Это всегда портило идеального мальчика, превращая его в нелепую пародию на взрослого человека.       Настаёт тишина.       Юрий Михайлович вертит в руках конверты. Один из них толстый, он набит чем-то под завязку и, кажется, может с минуты на минуту лопнуть. На нём ручкой выведено: «Открыть после конверта с письмом для контекста». Обычно Юрий Михайлович не следует подобным указаниям, но в этот раз какой-то импульс подтолкнул отложить толстый конверт в сторону и взять тот, на котором красуется надпись «Открыть первым». Осторожным движением Юрий Михайлович разрезает «защиту» и вынимает письмо. Оно оказывается длинным, расписанным сразу на нескольких листах. И пахнет от них дурно, чем-то сладковатым. Этот смрад бьёт по ноздрям и заставляет Юрия Михайловича на секунду замереть.       Он трясёт головой, приходит в себя и думает, когда стоит прочитать письмо. Стоит ли тратить время на него, когда каждая секунда может стоить жизни родного сына? Однако все размышления прекращаются, когда в голову приходит пугающая догадка: «Это письмо напрямую связано с Мишей».       Секунда.       Другая.       Юрий Михайлович тяжело вздыхает, считает до десяти и обратно и принимается внимательно изучать бумаги: «Мой недорогой и неуважаемый Юрий Михайлович Горшенёв! Представлюсь вам по-простому — Князем, потому что моё имя сейчас не так важно. Главное то, что я съел вашего сына. К сожалению (нет), не смог назвать точную дату, когда ваш Миша (его же Мишей звали?) умер. Я просто забыл отметить этот момент. Приношу извинения. Просто ваш сын был настолько вкусным, что мои мозги отключились. Но это же не так важно? Ваш Миша в любом случае либо переваривается в моём брюхе, либо уже вышел из меня вместе с дерьмом. Не скажу точно. Дам вам шанс выбрать самостоятельно»       Юрий Михайлович хмурится, вновь и вновь перечитывая первые абзацы письма. Они выглядят как издёвка, как бред сумасшедшего, как своеобразная месть. Наверняка некто решил припомнить старые обиды и отыграться на горе Юрия Михайловича. Он такого не ценит, но странный больной интерес не позволяет скомкать письмо и выкинуть его. Глаза намертво «прилипают» к строкам и начинают блуждать по ним дальше: «Не подумайте неправильно! Я вашего сыночку-корзиночку не похищал. Он сам ко мне пришёл, мы с ним всё обсудили, и он согласился быть съеденным. Я, конечно, старался Мишку переубедить, напомнить ему, что его ждут родители (ни хера вы, конечно, не ждали), но он был упёртым и остался у меня на ночь. Знаете — у него была возможность уйти, но он промолчал и согласился, чтобы я ампутировал (так будет красивее звучать, не хочу, чтобы вы блевали от этого письма) ему конечности и зажарил их. Ну… Миша не соглашался конкретно на это, он просто выпил со мной, а на предложение сожрать его ничего внятного не ответил. Он просто заржал и продолжил бухать. А я расценил это как согласие. Спаивать вашего Мишу пришлось недолго: он быстро «улетел», а наркотики только добавили эффекта. Мишка всегда был чувствительным, я ни раз его таскал до вашего дома. Помню, как кидал его под дверь, стучался и уходил, но даже с лестницы слышал, как вы орёте и пиздите его. Знаете, а звук всё-таки мерзкий. У Миши голос хороший, петь с таким нужно, а не визжать от боли. Но давайте признаем — кричит Миша красиво, как и плачет. Смотришь на его истерику, а член дубом встаёт».       Юрий Михайлович морщится, но почему-то не злится, а ужасается. Он вспоминает, как его несовершеннолетнего сына ни раз кто-то притаскивал пьяным домой. Тогда Юрий Михайлович не думал, как Миша в столь скотском состоянии мог добраться до квартиры, а сейчас стало невероятно страшно и тошно. Но непонятки никуда не делись, их стало в несколько раз больше. Необходимо было дочитать письмо: «Наверное, вы нихуя сейчас не понимаете. Не переживайте: в случае такого слепого осла как вы это нормально. Миша точно обо мне не рассказывал, он болтать мог только с теми, кому верил. А верил Миша всем, кто его не пиздил. Я пиздить подростков не люблю: слишком унизительно самоутверждаться за счёт тряпки. Не суть. Коротко расскажу, как мы с Мишей познакомились. Он выпросил у меня купить сигареты и алкоголь, а потом мы разговорились. Миша быстро открылся да и на лицо было видно, что он строил из себя взрослого. Он только не понимал, что чтобы быть взрослым, нужно не бухать и блевать за гаражами, а работать, Ему это родители должны были объяснять, а я просто решил поржать и подыграть. Честно? Ни о чём не жалею: Миша хоть и был дрыщом, но мясо у него оказалось нежным и вкусным. Я ел его добрые две недели, и мясо ещё даже осталось. Вроде и хочу всё за раз в себя впихнуть, а вот и хочется продлить удовольствие. Вы не представляете, сколько сил уходить на то, чтобы подготовить квартиру и запастись наркотой. Ещё и рецепты нужно выбрать! А это — отдельный вид ада: глаза разбегаются от разнообразия. Вот, левая нога вашего Миши пошла на суп. Получилось не очень наваристо, но вкусно. Миша сам с удовольствием ел, аж за ушами трещало! Правда… Миша был так обдолбан, что вряд ли понимал, что находится у него в тарелке. Кажется — он сожрал бы и дерьмо, если бы я ему вручил его. Но мне не хотелось кормить мясо дрянью. Пришлось его брюхо набивать полезной едой. Миша до последнего не понимал, что я собираюсь с ним сделать. Да и вы наверняка ни черта не понимаете».       Да.       Юрий Михайлович ни черта не понимал. Он вновь и вновь перечитывал абзацы, но понимание в мозг не проникало. Наверное, потому что скользкая паника кусала за плечи, душила и не позволяла нормально соображать. Юрий Михайлович не может выкинуть письмо, но читать дальше боится. Он просто надеется, что над ним кто-то решил поиздеваться, а Мишина нога на месте, а сам он сидит у кого-то из своих друзей. Ладно. Друзей у Миши никогда не было, он вполне мог напроситься к кому-нибудь из однокурсников. Но не мог он так легко попасться в лапы больного психа. Миша не настолько доверчивый. Да и не может так спокойно орудовать маньяк в округе. Или всё же может? Не даром же пропадают подростки который год? Просто тут львиная доля вины тех, кто должен был нормально вести расследования.       В горле ком.       Юрий Михайлович продолжает читать: «Не знаю, как всё объяснить. Не в первый раз пишу письма родителям тех, кого ем, а неловко по-прежнему. Не знаю, как нормально начать. Короче говоря, скажу прямо, нет, повторюсь — я съел вашего сына. Он пришёл ко мне на ночёвку, я подсыпал в его пиво наркоты, сказал, что хочу съесть его, а Миша заржал и кивнул. Ну чем не согласие? Как считаете? Я считаю, что Миша дал добро, поэтому преспокойно стал его разделывать. Нет, он не сразу лишился внутренностей. Я начал с левой ноги. Операцию провёл по всем нормам и стандартам, как учили в университете. Можете быть спокойны: гангрена у Миши не развилась, боли он пока не чувствовал, потому что не отходил от наркоты и не приходил в сознание. Говорил он о многом, в основном просил не звать вас, потому что вы могли его избить. У меня не было желания вникать в ваши семейные разборки. Признаюсь — я думал лишь о том, как можно повкуснее зажарить задницу вашего сыночка. Пробовали мясо по-крымлёвски? Если нет — обязательно попробуйте! Оно в основном готовится из говядины, но вкус всё равно того стоит. Человеческое мясо более мясистое и менее жирное, но, чёрт подери, какое вкусное. Я отрезал от вашего Миши куски и жевал их иногда сырым. Каюсь, грешен, но, сука, как же было хорошо. Какой же ваш Миша оказался вкусным! Пишу сейчас, а в кастрюле остатки его бёдер тушатся. У меня аж слюни текут. Хотел положить вам кусочек, чтобы вы оценили, но, увы, жадность моя оказалась сильнее. Но вы же не обижаетесь? Нет? На самом деле, мне плевать. Пишу вам только для того, чтобы позлить и узнать, оторвёте ли вы задницы от тёплых кресел и начнёте ли вы искать того, кто хавает чужих детей. Чувствую — вы зашевелитесь только потому, что я схавал вашего ненаглядного сыночка. Кстати, хававал я его медленно: сперва ноги, потом руки, потом остальное. Миша был под наркотой, пока мне не надоело слушать тупорылый лепет о хуйне. Но традиция у нас была: после каждой операции я садил его на стул перед зеркалом и подробно описывал всё, что с ним делал. Миша ржал, захлёбывался слюнями и просил не останавливаться. Он думал, что я с ним играю. А я просто ел его».       Руки дрожат.       Перед глазами всё плывёт.       Дыхание становится реже.       Во рту скапливается слюна.       Юрий Михайлович глядит в пустоту. Груз вины давит на его плечи, рискуя сломать их с минуты на минуту. Он же, действительно, предпочитал отмахиваться от заявлений от обеспокоенных родителей. Юрий Михайлович считал, что от хороших людей родные дети не сбегают. Теперь приходится переосмыслить свои взгляды. А больной интерес продолжает играть на нервах и побуждает продолжить чтение письма: «Честно? Я не помню, сколько ему лет, но умер он не девственником. Я накачал его наркотой, промыл ему зад и трахнул его. Миша хрипел, но не сопротивлялся. Скажу так: зад у него узкий, мне не очень понравилось. Но то, как Миша скулил… Я только от этого и смог кончить. Не представляете, насколько смешно сперма вытекала из его задницы. Мне все простыни испачкала, ну я и заставил Мишу вылизать всё. Он не сопротивлялся, потому что я убедил его, будто сперму едят только взрослые мальчики. А Миша, идиота кусок, взял и послушался. Мне едва хватило сил, чтобы не заржать. Как бы плохо я не отзывался о сексуальных навыках Миши (он ссанное бревно), но возиться с ним было забавно. Я отрезал от него куски, периодически трахал и готовил его мясо. Мы ели вместе и слушали «Sex Pistols» и смотрели боевики по телевизору. Ваш сын чуть ли не ссался от восторга. Ещё Мишу иногда дико крыло, и он начинал называть меня отцом. Представьте как было неловко трахать тело и в ответ слышать: «Отец, не бей!» В первый раз мне захотелось блевануть. Что-что, а инцестом я брезгую. Это потом до меня дошло, что Миша нихуя не соображает, а так мне хотелось прирезать его, чтобы не трахать человека, дрочащего на родного отца. Но остановило меня то, что Миша потом понял, кто перед ним и стал называть меня «Княже». Тупо конечно, но член вставал так, что не падал. Стояк не сошёл, даже когда Миша лишился всех рук и ног и стал гусеницей. Тогда я перестал пичкать его наркотой. Он пришёл в себя, увидел отражение в зеркале и завизжал, заплакал, стал проситься домой. Он пытался встать и уйти, не понимая, что его ноги уже давно превратились в дерьмо и покоряют канализацию. Не представляете, как же сильно ваш сыночка-корзиночка рыдал и умолял прекратить! Но было уже поздно: он стал моим. Я снова прочистил ему зад и трахнул его прямо перед зеркалом. Миша постоянно отворачивался, скулил и умолял прекратить. Мне пришлось держать его за блядские волосы, чтобы он видел, как сукой взрослой стал. Он ревел и звал вас. Этот идиот думал, будто папаша-следователь услышит его вопли и прибежит на помощь. Согласитесь — это максимально глупо! Нужно было не отца звать, а посторонних людей. Тогда бы соседи подумали, что я не сына ремнём пизжу, а человека насилую. Наверное, наш секс можно назвать изнасилованием, но это уже не так важно. Главное то, что я избавил вас от бремени ухаживать за сыном инвалидом, а его — от унизительной жизни. Разве после такого можно назвать меня мудилой? Да я, сука, настоящий освободитель! Я избавил вас от дрянного сына (вы же так его называли?), а Мишу — от страданий. Он так часто плакался мне в плечо о том, что его отец и мамаша пиздили до синяков. Видели бы вы его истерики! Ох, бедный мальчик! Он так же истерил, когда отошёл от наркоты и понял, из чего был сделан суп. Миша отказался есть. Он решил, будто мне понравится его бунт. Честно? Мне было похуй. Я просто хотел есть и поддерживать в мясе жизнь как можно дольше. Я силой впихивал в Мишу еду, а потом заставил его смотреть на то, как я потрошу куски его зада в котлеты. Просто? Да, но я, сука, так сильно люблю котлеты из детей, что не могу ничего с собой поделать. И, по правде говоря, не хочу. Я тут не оправдываться хочу, а рассказать, как умер ваш сын. Так вот. Умер он интересно. Это была не бессмысленная смерть: его плоть принесла пользу. Правда, я так и не понял, что делать с его личными вещами! Он так трясся за какой-то самодельный брелок, что был готов есть себя за его сохранность. Не скажу, что брелок красивый. Он хуёвый, но Мишенька так цеплялся за него! Будто эта хуйня могла ему помочь избежать участи перевариться и выйти обратно в виде дерьма. Наивный идиот. Обобщая всё выше сказанное, хочу сказать вам, не уважаемый Юрий Михайлович, я устал от того, что вы не ищите меня! Я так стараюсь привлечь внимание, а вы верите, будто подростки настолько умны, что смогут исчезнуть без следа. Убедительно прошу взяться за меня и начать расследовать это дело, пока у меня не кончилось мясо. А в качестве подтверждения того, что я съел вашего сына, есть фотографии и тот самый брелок во втором конверте. Убедительно прошу изучить содержимое и начать поиски. Без уважения, ваш Князь»       Кажется, Юрий Михайлович перестаёт дышать. Он слышит, как медленно быстро-быстро бьётся его сердце от ужаса, животного и неконтролируемого. От одного лишь текста хочется вывернуть желудок наизнанку и начать реветь, кромсая бумагу в лоскуты. Не может быть написанное правдой. Просто не может! Миша не мог попасть в лапы больного ублюдка! Миша точно прячется в каком-нибудь подвале!       Иначе быть не может!       Двинуться с места не выходит. Письмо в руках пропитывается холодным потом, как и домашняя футболка. Юрию Михайловичу паршиво как никогда. Он медленно переводит взгляд на второй конверт. Волосы на затылке встают «дыбом». Страх сковывает тело, выбивает из груди воздух, наполняя лёгкие вонючей субстанцией, от которой хочется захлебнуться. Она распространяется по телу и застилает плотной пеленой глаза. Они не видят, уши больше не слышат лая собаки. Всё внимание приковано к осмыслению написанного. Оно наверняка является правдой: никто, кроме родных, не знал про брелок Миши. Никто. Он берёг эту несчастную вещь, как зеницу ока, и никому не показывал.       Мишу изнасиловали, убили и пытали перед смертью. Все эти недели он мучился и страдал, пока Юрий Михайлович не делал ровным счётом ничего. Он просто позволил сделать из родного сына мясо и куклу для секса.       Проходит около получаса.       Силы появляются.       Юрий Михайлович тянется ко второму конверту и распаковывает его особенно медленно. В висках пульсирует. Руки дрожат.       Конверт открыт.       Содержимое высыпано на стол.       Юрий Михайлович старается не глядеть на него. Противный голос в голове, являющийся больным интересом, побуждают рассмотреть «сувениры». Среди них множество фотографий и тот самый брелок Миши.       Сердце останавливается на секунду.       К горлу подкатывает тошнота.       Будто потеряв контроль над телом, Юрий Михайлович берёт в руки стопку фотографий и принимается внимательно их рассматривать. На них изображён Миша. Сперва он «целый», счастливый и «трезвый», но с каждым новым снимком Миша чего-то лишается, взгляд его делается более мёртвым, а лицо преображается в нечто ужасное, отдалённо напоминающее человеческие черты. Последний снимок вгоняет в ещё больший ужас. Там запечатлён безногий и безруки Мишей, весь заплаканный и потерянный. В его глазах полным-полно сожаления, животного страха и мольбы помочь.       Миша, Миша, Миша…       Слёзы капают на фотографию. Она пропитывается солёной жидкостью, не имеющей ровным счётом никакой ценности.       Миша теперь мёртв.       Миша мёртв, как и те подростки, родители которых так много времени умоляли начать поиски.       Некого больше искать.       Некого. ***