И все бы ничего

Хогвартс. Осень. 7 курс. Ремус сидит у окна библиотеки, где прохладный воздух несёт запах сырой земли и старых пергаментов. В стекло упирается серое шотландское небо, капли дождя скатываются вниз, как будто кто-то там, наверху, стирает границы между временем и местом. Его перо зависло над страницей. Он уже полчаса не пишет, не читает, не дышит по-настоящему. На соседнем кресле Сириус. Растянулся, как всегда, нагло и уверенно, будто даже сама мебель должна быть благодарна, что он здесь. Но он не говорит. Просто листает «Трансфигурацию высшего уровня» — не читает, конечно. Просто делает вид. И вот — Ремус снова смотрит. Потому что не может не смотреть. Потому что не может не любить. *** — Ты на меня уставился, как будто я — артефакт из Зала Тайн, — пробормотал Сириус, не отрываясь от книги. Ремус вздрогнул, попытался выпрямиться и вернуть себе выражение лица, которое он считал «нейтральным». Оно редко работало. — Просто задумался, — соврал он. Сириус бросил на него быстрый взгляд — короткий, цепкий, но не совсем враждебный. Скорее… усталый? — Ага. Просто задумался. Типа: «Почему у Блэка такие идеальные скулы, хотя он питается как тролль на диете»? Ремус фыркнул, пытаясь спрятать смех в рукав. Сириус заметил это, и уголок его рта дернулся вверх — мимолётно, как тень от солнца в пасмурный день. — Или, может, — продолжил Сириус, — ты вспоминал, как я вчера вылил зелье Слизнорта в шляпу Питера? — Это было варварством. Даже Питер не заслуживает такой судьбы. — Он назвал мою метлу «маминой игрушкой». Это была самооборона. Тишина. Капли дождя, шаги за полками, шелест страниц. И всё равно между ними — напряжение. Ремус чувствовал, как оно нарастает, как будто где-то глубоко внутри всё собирается в комок: слова, прикосновения, взгляды. Все те вещи, что он не может сказать. Потому что Сириус не тот человек, которому можно говорить такие вещи. А может, всё не так. Может, он тот самый человек — и именно поэтому нельзя. *** Хогвартс поздней осенью дышал иначе. Воздух стал прозрачным и колким, как ледяная вода в омуте. Ученики чаще зарывались в шарфы, а совы возвращались с письмами от родителей, в которых уже сквозило беспокойство: времена менялись. Но для Ремуса всё изменилось раньше. Не когда Волдеморт набирал силу. Не когда он впервые обратился при друзьях. Даже не когда впервые поцеловал девушку на 4 курсе и понял — что-то не так. Нет. Всё изменилось в ту зиму, когда Сириус, едва отогрев ладони у камина, беззаботно швырнул ему в колени пачку шоколадных жаб и сказал: — Ты грустный, потому что забыл, как смеяться. Я — твой смех. Запомни это. Он не запомнил. Он выучил это наизусть. На следующий вечер они снова оказались в Гриффиндорской гостиной, поздно. Все уже спали или делали вид, что спят. Лили тихо бубнила во сне на диване, Джеймс храпел в кресле, Питер где-то исчез. И Сириус… Сириус сидел слишком близко. Он всегда сидел слишком близко. — Ты стал… другим, — сказал он вдруг. — Это ты стал, — машинально ответил Ремус, глядя в камин. — Ты теперь… весь из углов. Раньше ты был круглее. — Чего? — Ну, ты был… добрее, теплее. Сейчас ты как нож. Красивый, но острый. Больно держать. — Это ты говоришь или поэт из твоей книжки? Ремус пожал плечами. Слова рвались наружу, но он держал их внутри, как волка на цепи. — Ты избегаешь меня, — сказал Сириус после паузы. — Нет. — Да. Ты стал исчезать, как будто я… не знаю. Как будто я — заразный. «Ты не заразный. Ты — причина, по которой я чувствую себя живым и умирающим одновременно». Но Ремус, конечно, не сказал этого. Он сказал: — Просто устал. Осень. Трансфигурация. Убийственные тесты. Волки воют на Луну. Сириус ухмыльнулся. — Волки? Не люди? — Зависит от ночи. Секунды тянулись. Что-то было на кончике, как искра перед вспышкой, как слово перед признанием. — Ты же знаешь, — начал Сириус, тихо, — что я не… такой. Это было произнесено быстро, почти грубо, с каким-то металлическим привкусом. Ремус не сразу понял, о чём он. А потом понял. И всё внутри сжалось, как будто невидимая рука сжала его рёбра. — Конечно, — он улыбнулся слишком спокойно. — Конечно, ты не такой. И Сириус замолчал. Как будто сам не знал, что хотел сказать. Или — знал, но испугался. Спустя час Ремус стоял один на лестнице, ведущей в спальни, слушая, как щёлкают угли в камине. Сириус всё ещё сидел у огня. И смотрел на него. Ремус сделал шаг вверх. Потом ещё один. Ему хотелось убежать, но он не мог перестать надеяться, что Сириус… встанет. Подойдёт. Скажет. Он не встал. *** Запретный коридор на третьем этаже давно не был по-настоящему запретным. Джеймс научился отпирать заклинанием «Алохомора» быстрее, чем выговаривал своё имя, а Питер хранил в подкладке мантии расписание патрулей Филча, как монах — реликвию. Но этой ночью не было ни Джеймса, ни Питера. Только Сириус и Ремус. И слишком много молчания между ними. — Зачем мы вообще сюда пришли? — прошептал Ремус, остановившись у окна. Луна пробивалась сквозь витражи, бросая серебряные тени на пол. — Скучно, — отозвался Сириус. — И ты выглядел так, будто скоро взорвёшься, если ещё раз скажешь «ничего». — А я правда ничего. Сириус остановился рядом. Так близко, что Ремус чувствовал тепло его тела сквозь ткань мантии. — Знаешь, — тихо сказал он, — ты плохо врёшь. Почти так же плохо, как Питер летает на метле. — Спасибо. Я расплачусь позже. Они замолкли. В коридоре пахло камнем, старой древесиной и тем особенным ночным холодом, что бывает только в замках, где стены помнят слишком многое. — Ты злишься на меня? — спросил Сириус, неожиданно серьёзно. — Я… — Ремус сглотнул. — Нет. — Правда? Потому что я чувствую это. Ты стал… не такой. — Может, ты просто всё время что-то чувствуешь. — Например? — голос Сириуса стал тише, почти насмешлив. — Например, своё эго. Оно, наверное, имеет гравитацию. Сириус не рассмеялся. Вместо этого он шагнул ближе. Ремус отступил, пока не упёрся спиной в каменную стену. — Почему ты от меня отдаляешься, ? Старое прозвище звучало почти нежно. Почти — страшно. — Потому что ты не понимаешь, — вырвалось у Ремуса. — Объясни. — Нет. — Объясни, чёрт возьми, — у Сириуса дрогнул голос. Он больше не играл. — Потому что мне сложно рядом с тобой, — прошептал Ремус. — Слишком сложно. — Почему? — Потому что я смотрю на тебя и… всё во мне рушится. Потому что я чувствую, что предаю всё, что во мне есть, каждый раз, когда не говорю тебе, как сильно… Он замолчал. Поздно. И Сириус — не отпрянул. Не ушёл. Не сказал: «Ты что, извращенец?» или «Это неправильно». Он просто смотрел. И смотрел. А потом — потянулся вперёд и поцеловал его. Резко. Грубо. Неправильно. Словно в драке, где оружие — губы. Словно хотел доказать что-то — и себе, и ему. Ремус замер на мгновение. Потом ответил. Поцелуй был не как в книгах. Без музыки, без звёздного света. Только сбивчивое дыхание, прижатая спина, вкус запрета на губах. А потом Сириус отшатнулся. — Я… — он судорожно выдохнул. — Чёрт. — Сириус… — Это… это не считается. Забудь. Мы… мы просто… — он уже пятился, глядя мимо Ремуса. — Просто дурацкая ночь. Ты знаешь меня. Я… я не это. И он ушёл. Почти побежал. Как будто за ним гналось что-то страшнее дементора. Ремус остался один. Прижавшись к стене, с обожжёнными губами. В груди — пустота и ужас. И, хуже всего, надежда. *** Следующие два дня Сириус почти не говорил с Ремусом. Он говорил о нём, мимо него, над ним, но не с ним. — Рем, передай сахар, — бросал он за завтраком, глядя в свой чай, не дожидаясь взгляда. — Лунатик, ты как там с эссе по Защите? — спрашивал через Джеймса, как будто Ремус — мебель. Ремус играл в это. Молчал. Кивал. Улыбался, когда надо. И внутри — выгорал. По ночам он лежал на кровати, слушая, как Сириус ворочается с боку на бок. Иногда казалось, что тот смотрит на него сквозь занавески. Но стоило Ремусу повернуться — в комнате опять царила тишина. Только Джеймс тихо посапывал, и Питер что-то бормотал про сны с сыром. На третий вечер напряжение прорвало. — Что происходит между вами? — спросил Джеймс, глядя на них обоих, как учитель, заметивший шпаргалку. Он сидел на кровати в спортивных штанах, волосы взъерошены ещё больше обычного. — Ничего, — быстро ответил Сириус, уткнувшись в книгу, которую точно не читал. — Просто устал, — подхватил Ремус, не отрывая взгляда от пергамента. Джеймс прищурился. Его мозг, заточенный под квиддич и пакости, не сразу переваривал такие вещи, но он был не глуп. — Вы не ругались? — Нет, — ответили оба в унисон. — Ну ладно, — пожал плечами Джеймс. — Просто вы ведёте себя так, как будто кто-то из вас поцеловал другого и теперь делает вид, что этого не случалось. Молчание. Убийственное, резкое, как плеть. — Что? — фыркнул Сириус. — Это уже какая-то твоя фантазия, Поттер. — Просто говорю, как оно выглядит. А вы, как хотите. Он пожал плечами и ушёл в ванную. Питер, сидевший у окна, уставился в стену с таким выражением, будто хотел стать частью каменной кладки. Сириус поднялся и резко вышел из комнаты. Дверь хлопнула. Ремус не пошёл за ним. В ту же ночь Ремус бродил по коридорам один. Луна ещё не была полной, но воздух уже казался другим — плотным, хрустким. Где-то скрипели доспехи. Хогвартс, казалось, слушал. Он остановился у окна в западной галерее. Стоял молча, пока не услышал шаги. Сириус. — Прости, — выдохнул тот. Ремус молчал. Он больше не знал, чего ждать. — Я не хотел… это всё. Я просто… Сириус опёрся спиной о стену, глядя в окно. — Иногда я думаю, что во мне что-то испорчено. Внутри. Что если признать то, что я… чувствую, — он едва выговорил слово, — я стану кем-то другим. Стану… не собой. Ремус медленно повернулся к нему. — А может, ты уже был таким. Просто впервые видишь это? Тишина. — Это пугает, — сказал Сириус. — Меня — тоже. Сириус кивнул. Потом прошептал: — Тогда, может, не будем говорить? Просто… побудем. Здесь. Ремус кивнул. Они стояли молча. Не рядом. Но уже не на разных концах мира. *** Утро было пасмурным, серое небо висело низко над Хогвартсом, словно отражая всё то, что витало в воздухе между ними. Ремус ждал в Большом зале, чувствуя, как внутри него всё ещё горит неудобное тепло последних ночных разговоров. Он не знал, как начнётся этот новый день — будет ли Сириус избегать его или, наоборот, приблизится. Сириус вошёл, как всегда — уверенно и чуть дерзко, но взгляд его задержался на Ремусе чуть дольше обычного. Этот взгляд, полузакрытый и напряжённый, говорил больше слов, чем они оба могли бы выговорить. — Лунатик, — позвал Сириус, подходя ближе, — хочешь прогуляться? Я думаю, нам надо поговорить. Ремус кивнул, не веря своим ушам. Это было то, чего он ждал, боялся и надеялся одновременно. Они вышли из замка, и холодный ветер сбегал по холмам, шумел в кронах деревьев. Шёпот листьев казался самым подходящим звуком для их разговора. — Я пытался понять себя, — начал Сириус, глядя вдаль, — но это сложно. Мне казалось, что если я скажу вслух, что я чувствую, всё разрушится. Что друзья отвернутся, семья — разочаруется. Я боялся быть слабым. — Быть собой — это не слабость, — мягко сказал Ремус. — Это храбрость. Мы оба знаем, что внутри нас больше, чем страхи и сомнения. Сириус повернулся к нему, глаза блестели от невыговоренного. — Я… хочу попробовать. С тобой. Понять, кто я есть. Ремус улыбнулся, чуть прищурившись. — Тогда давай начнём с маленького шага. Сириус приблизился и на мгновение остановился, как будто боялся сделать неверный выбор. Потом его губы коснулись губ Ремуса — робко, осторожно, но искренне. Этот поцелуй был не обещанием вечной сказки, но началом чего-то настоящего — первого шага на пути к себе. Когда они отдалились, Сириус тихо выдохнул: — Спасибо, что ждёшь меня.