Моноко Второй

      — Милый, давай купим тебе нового щенка. Можешь даже назвать его так же! — Ладонь maman ложится на плечо Версо невесомым утешающим прикосновением.       Версо не реагирует. Он сидит на банкетке, согнувшись, упершись башмаками в мягкую черную кожу сидения, спрятав лицо в переплетении сложенных на коленях рук. Он хотел бы зажмуриться — и все же безотрывно глядит на виднеющуюся в просвет под плечом игрушечную железную дорогу. В пелене наворачивающихся на глаза слез он, словно наяву, видит, как поезд трогается с места, как изящные металлические дышла вращают маленькие колеса, утягивая вперед длинную цепь вагонов, — и как скачет перед змеящимся по рельсам составом, припадая на передние лапы и искоса поглядывая на Версо, Моноко, как он заливисто, озорно лает и виляет хвостом, будто только и ждет знакомой каждой охотничьей собаке команды «взять!», чтобы сорвать злосчастный паровоз с дороги и принести его, поверженный в честной схватке, к ногам хозяина. Но всякий раз вместо «взять!» хозяин строго говорит: «Нет, Моноко, нельзя!» — и, смеясь, треплет его по мохнатой шее, и обхватывает за напружиненные плечи, пытаясь оттащить от греха и пыхтящего поезда подальше.       — Милый? — снова взволнованно зовет его maman, возвращая в реальность — в реальность без Моноко.       — Я не хочу нового, — не поднимая головы, выдавливает из себя Версо. — Я хочу Моноко.       — Тогда нарисуй его.       — Ты сама говорила, что под мои картины с Моноко пора отдельную комнату искать, — монотонно напоминает ей Версо.       У родителей все всегда сводится к живописи. Посмотри, как красиво, Версо, — разве ты не хочешь запечатлеть этот момент? Не грусти впустую, Версо, — лучше используй свои эмоции как вдохновение. Приятная мелодия, Версо, — а как бы ты выразил это же настроение на холсте?       Холст... Холст?       Версо наконец вскидывает голову, поворачивается и заглядывает maman в глаза, с надеждой ищет в них подтверждение — неужели она имела в виду Холст? Она лукаво ему подмигивает:       — А еще я говорила, что сила нашего искусства безгранична, милый.       — Но разве так можно? Разве это будет...       Пока Версо ищет нужное слово, в дверях напряженно, недовольно вздыхает papa — интересно, давно он там стоит? На руках он держит малышку Алисию, которая страшно увлечена отрыванием серебряной пуговицы с его жилета, — и ее нелепый рыжий чуб, подвязанный белым бантом, словно бы в попытке придать этой нелепости долю художественного замысла, смешно колышется в такт ее усилиям.       — Алина, на пару слов, — кивает papa на дверь и выходит.       Maman еще раз ободряюще сжимает плечо Версо, бросает на него нежный, сочувственный, такой материнский взгляд, поднимается с края банкетки и выскальзывает из комнаты. Дверь, жалобно, почти по-собачьи проскулив петлями, притворяется.       — Ты же знаешь, это плохой путь, — доносится до него удаляющийся, приглушенный отцовский голос. — Зачем подкинула ему идею?       — Он устоит, он знает правила. Будет время от времени навещать его — как Эскье. Он ребенок, Ренуар, сейчас ему это нужно.       Papa что-то возражает, но об этом Версо догадывается лишь по его интонации — родители отошли уже достаточно далеко, и их речь теперь напоминает лопотание его жестралей, разве что этих забавных итальянских окончаний не хватает.       Версо разрывается между желанием сейчас же нырнуть в Холст — и желанием найти ответ на свой оставшийся невысказанным вопрос.       Разве это будет... честно? правильно? хорошо?       Разве Моноко — его Моноко — заслуживает того, чтобы быть замененным подделкой? Разве Версо может позволить подобному искусственному утешению затереть память о своем настоящем друге? Копия ведь не будет тем самым Моноко. Но вот чем она будет точно, так это предательством.       И всё же, и всё же... ***       — Хочешь обняться, — понимающе протягивает Эскье, когда Версо молча утыкается головой в его мягкий упругий живот, — и с готовностью обвивает его руками.       Так они и стоят какое-то время. Версо всегда ощущает себя немного виноватым, встречаясь с Эскье даже после непродолжительного отсутствия, — ведь прошедшая в реальном мире неделя в Холсте тянется пару десятков лет. Пару десятков лет, которые Эскье заполняет, разбрасывая тут и там свои камни, чтобы после заняться их поисками. Эскье не жалуется и вряд ли чувствует себя покинутым — Версо нарисовал его слишком неунывающим. Вот только принятие покинутого с покидающего вину не снимает — в это Версо твердо, непоколебимо верит.       Неужели он готов обречь еще одно существо вечно дожидаться его возвращения в Холст, думает он, но все равно почему-то спрашивает у Эскье, словно бы желая переложить на него бремя терзающего сердце решения:       — Хочешь, я нарисую тебе нового друга?       — У меня много друзей, но я всегда рад новым, — добродушно ухает он в ответ. — Как думаешь, Франсуа он тоже понравится?       — Не знаю, — честно отвечает Версо. — Я даже не знаю, правильно ли это.       — С новым другом всегда лучше, чем без него, — жмет округлыми плечами Эскье.       — А если это новый старый друг?       — С ним тоже лучше, чем без него, — уверенно гудит Эскье.       — Понимаешь... — Версо заминается, выдыхает — и как на духу выдает: — Моноко умер.       — Твоя собака? —  Эскье грустнеет, будто бы сдувается. — Хочешь еще обняться?       — Хочу, чтобы ты сказал мне, что думаешь. Я бы нарисовал его, но... я боюсь, что тогда предам память о нем.       — Тогда сделай нового Моноко этой памятью.       Эскье всегда казался Версо самым мудрым, самым понимающим созданием в этом мире. Во всех мирах. Он безо всяких камней Клеа умел видеть сквозь самую непроглядную тьму и находить ответы даже тогда, когда Версо упирался в глухой тупик — как сейчас. В его устах самые очевидные вещи звучали как-то иначе, раздувались, наполнялись неожиданно глубоким смыслом, как утроба воздушного шара, который Версо видел на Всемирной выставке, наполнялась горячим воздухом, способным вознести его выше самой Эйфелевой башни.       — Спасибо, Эскье, — бросает Версо и на мгновение сминает губы в призрачной улыбке, которая скоропостижно меркнет, исчезает, будто явившийся неприлично рано гость. — Сури с тобой?       Эскье задумчиво смотрит куда-то вдаль, оглаживает руками свой зефирный живот, словно пытается нащупать в нем нужный камень.       — Если я и потерял Сури, то не помню об этом, — наконец заявляет он и плавно, как напившееся влаги кучевое облако, опускается к земле, приглашая Версо забраться к нему на спину. — Куда мы летим?       — К жестралям. ***       Если Моноко и походил на кого-то из Холста, так это на жестралей: буйный, неугомонный, лохматый, как его ни чеши, всегда готовый отправиться навстречу приключениям и победить самых грозных противников начиная с прыгучего резинового мячика и заканчивая рычащими автомобилями, изредка прокрадывающимися за оградой парижского поместья Дессандров.       И Версо едва ли задумывается, когда решает: воплощенный в его мире Моноко будет жестралем. Конечно, жестралем, — кем же еще? Он будет жить среди таких же жестралей и радоваться каждой новой схватке, которые в их селении случаются чаще, чем уважающий себя парижанин обвиняет в своих бедах англичан.       Нет, не таких же жестралей. Моноко был особенным — и новый Моноко тоже будет отличаться от всех. Он...       Версо внезапно вспоминает картины из восточных стран, которые в последнее время все чаще врываются на парижские выставки. Вспоминает вьющиеся по ширмам пионы, растекающихся акварельными полосками тигров и смешных, но грозных обезьян, опушившихся легкими монохромными штрихами туши.       Он ведь уже одарил своих жестралей письменностью, похожей на те странные, витиеватые символы, которые восточные художники вплетали в картины и которые могли читать. А значит, новый Моноко — Моноко Второй? — точно впишется в его Холст.       Он не будет прежним Моноко, но будет иным его воплощением — и точно никогда не оставит Версо. Он ведь будет жестралем.       Может, научить его говорить по-французски? ***       — Версо, — выговаривает Моноко, едва вышедший из-под кисти, и в его голосе Версо слышатся знакомые «лающие» нотки.       — Ты меня помнишь?       — Лучше, чем себя, — скрипит Моноко, с интересом рассматривая собственные руки. Он поворачивает их так и эдак, сжимает и разжимает деревянные кулаки и наконец хмыкает: — Поможешь мне узнать, на что они способны? ***       — Ну что, уже придумал имя? — спрашивает maman, протягивая руку, чтобы погладить вертлявого лопоухого щенка, которого Версо держит на руках. — Как тебе — Моноко Второй?       — Третий, — поправляет Версо.