Часть 1

Странное чувство: ощущать острую боль от потери того, чего никогда не существовало. Похоже на пробуждение после долгого неприятного сна, на эхо от голосов, которые слышишь впервые посреди тишины. Возможно, что-то подобное чувствуют люди после ампутации — они говорят о том, что продолжают по-прежнему ощущать отнятую руку, будто она всё ещё здесь и всё ещё кровоточит, хотя на её месте уже давно пустота. Можно ли по-настоящему скучать по тому, чего не было? Обычно острое чутьё Цзин Юаня не обманывало его подобным образом, но что происходит сейчас — он не уверен, что знает, как это описать. Ему чудятся голоса, образы, звуки, смутные и причудливые, удивительно похожие на настоящие. Он чувствует тонкие пальцы в своих волосах, скользящие между прядями, чуть царапающие кожу подобно гребню. Тень, излучающая свет, отражается в зеркале за его спиной, приобнимает за плечи и звонко смеется, когда он пытается обернуться и поймать её взглядом. Смутное призрачное тепло чужого тела прижимается к его боку, такое мягкое и знакомое, но всегда ускользающее, как туман поутру — сбегает от него, растворяясь в разлитом по комнате солнце, и оставляет только чуть влажный след поцелуя на щеке. Юаню приходит на ум имя, почти готовое сорваться с языка. Короткое, простое, от него щекочет в груди, а в голове звенит набатом. Он не решается произнести его вслух, только неловко тянется рукой вслепую. — Генерал, я всё вижу. Вот так пытаться украсть мои же фигуры с доски — это уже наглость. Госпожа Фу сверлит Цзин Юаня взглядом, сердито сложив руки на груди. Выражение лица провидицы обманчиво суровое — ей доставляет удовольствие подмечать его ошибки, хотя в последнее время она делает это спустя рукава без попыток всерьёз уколоть его. Госпожа Фу знает причину рассеянности своего оппонента. — Приятно знать, что Верховная провидица всегда готова прийти на помощь до того, как совершится непоправимое. — Цзин Юань сдавленно смеется, словно ничего не произошло. — Удивляюсь, как у вашей жены хватало терпения на такие выходки, — едко роняет Фу Сюань, теребит пальцами подбородок и качает головой. «Его и не хватало», едва не поправляет её генерал. Воспоминание озаряет его, как вспышка молнии в безлунную ночь. Горечь скапливается на языке, ядом протекает в грудь, укладывается внутри тяжёлым свинцом. Серо-зелёные глаза, рассыпанные по радужке золотистые искры, острые игривые взгляды из-под опущенных ресниц. Прямой, чуть вздёрнутый нос, тонкие губы, две крошечные родинки не левой щеке. Шпилька в волосах, нить мелкого жемчуга на шее, талия, схваченная алым поясом — как приятно было положить на неё руку, чувствовать тёплый изгиб тела под пальцами… Настоящая это память или нет? Юань видит её перед собой так ясно, будто может ухватить, но стоит поднять глаза — и вокруг снова только пустота, и единственное, что нарушает тишину в Обители божественного предвидения — не лукавый смех, а слабое журчание декоративного фонтана. — Пожалуй, последнее замечание было лишним, — деликатно замечает Фу Сюань, сдвигая пальцем фигуру облачного рыцаря на свободную клетку. — Мне не стоило быть такой резкой, учитывая… обстоятельства. Цзин Юань в ответ лишь понимающе поджимает губы. — Напротив, госпожа, вы удивительно правы в своих наблюдениях. У моей супруги во многих вопросах сохранялся её собственный взгляд на ход вещей, и мне не удалось установить с этим взглядом равновесие. Принятое решение на тот момент казалось нам наилучшим выходом из ситуации. На Лофу всегда любили посплетничать о личной жизни генерала, поэтому неудивительно, что и его женитьба, и его развод резво стали достоянием общественности. Повод действительно можно было считать заметным: чужеземка ворвалась в жизнь Цзин Юаня подобно шторму, внесла удивительный хаос в дела Обители божественного предвидения и перемешала весь привычный уклад вокруг него. Свидетели (и в особенности те старые друзья, которые знали его достаточно давно) в один голос утверждали, что генерал будто помолодел — после долгого застоя он снова обрёл позабытую дерзость, колкий язык, страсть к шуткам и риску. И всё же крылья, подаренные новым обретённым чувством, оказались неспособными поднять Юаня обратно к мечте юности — свободной жизни без забот и обязательств, жизни из приключений, подвигов и открытий. Любовь окрылила его и так же быстро вернула обратно в прозябающий среди скуки мир, где он оставался генералом Лофу, скованным тысячами приказов и отчётов. Даже такая понимающая, ласковая и мудрая жена, как та, что досталась ему, не смогла разбить эти оковы. Один день, занятый работой, превращался в неделю, неделя — в месяц, и так снова и снова. Аккуратные записки, исписанные бегущим почерком супруги, скапливались на столе. «Не забудь про ужин, мы планировали его ещё две недели назад». «Дремлющему генералу нужен отдых». «Пожалуйста, загляни в патио, когда вернёшься домой — там сюрприз. Я соскучилась». Время шло, и они стали появляться всё реже, теряясь среди остальных бумаг, пока однажды не исчезли совсем, а спустя какое-то время исчезла и сама супруга — исключительно деликатно, с болезненным вниманием к общественным пересудам, которые неизбежно потянутся следом. Она просто… перестала пытаться изменить данность. — Не стоит, Цзин Юань, — эхо её последних слов всё ещё слышно в стенах их дома, — мы оба понимаем, что это путь в никуда. Семья предполагает, что мы должны быть вместе в любых ситуациях, не только в простых и приятных, но у нас… не получается. От её правоты неприятно щемит в груди, от гнева на самого себя горит лицо, будто Юань только что заглянул в полыхающий жаром котёл. Ему бы схватить её за руку, удержать на себе этот серый извиняющийся взгляд… Вместо этого генерал лишь вздохнул, понимая, что объяснения мало что смогут исправить, и позволил ей уйти, даже не глядя вслед, не обернувшись через плечо. Теперь же все невысказанные слова преследуют его хуже, чем проклятие Мары, и обещают медленное, иссушающее безумие. Внутри молчаливых, аскетично обставленных комнат почти ничего не напоминает о том, что когда-то Цзин Юань потерял — ничего, кроме удушливой тишины. Взгляд продолжает упрямо цепляться за знакомые детали, искать похожие лица на улицах, среди прохожих, между танцующими тенями в саду. Юань не уверен, зачем ищет её глазами. Что бы он сделал, если бы они действительно встретились снова? Попросил прощения? Обещал бы измениться? Признался бы в том, как тяжело бредит без неё? Неверное пламя надежды ещё теплится в нём, но стоит ему раздуть этот жалкий фитилёк, рядом просыпается злость — в конце концов, он сам виноват, что так бездарно распорядился подарком судьбы. Но как перестать скучать? Как заставить себя не думать о том, какой могла бы быть жизнь, полная чувств, рядом с женщиной, которая его любила? В галереях Центральной гавани привычно шумно, несмотря на ранний час. Клерки суетятся у автоматов с напитками, дети бегут на занятия, робоптахи снуют поперёк улочек рядом со складами. Вибрирующий гул двигателей не смолкает ни днём, ни ночью. Мир продолжает жить, и всё идёт своим чередом — лишь генерал Цзин Юань, очевидно утративший вкус к этой жизни, неспеша прогуливается по улице, направляясь к зданию управления Комиссии по полётам. Чай с молоком и звёздным анисом привычно горчит на языке, мысли в голове едва ли пробиваются сквозь плотный туман сонливости. Подавив зевок, Юань пересекает мостик над проспектом и выходит на полупустую площадь, где до его ушей снова доносятся обманчиво знакомые нотки женского смеха. — О, Юйкун, прекрати! Я и так уже покраснела! — Давно пора научиться понимать похвалу как правду. Тем более ты знаешь, что лгать я не умею. К этому платью ещё бы лисий хвост — от тебя было бы глаз не оторвать. — Ах так, значит, это намёк? Прекрасно, сброшу тебе контакты ателье, закажешь что-нибудь для Цинни. Будет подарком от меня. Несправедливо, что ты отправляла мне подарки, а я… — Нима, это слишком! Нима. Ноги сами несут Юаня вперёд. Все звуки тонут в белом шуме, колоколом отдающим в ушах, снова и снова повторяющим два простых слога, ещё и ещё, друг за другом. На глаза сначала попадается фигура Юйкун — элегантный пушистый хвост, острые уголки ушей, заколка в длинных волосах цвета морской волны. Рулевая в сердцах прижимает к груди давнюю подругу, оборачивается, услышав рядом шаги, и за её плечом Цзин Юань замечает то самое лицо, которое ему так часто виделось повсюду, оставаясь лишь обманом зрения. Нима. Та, кого он клялся любить всю жизнь. Та, за кем он продолжал идти даже в темноте собственных сомнений. Серые глаза, магнолия и жасмин, сладкий поцелуй в висок посреди ночи, ветер, взметающий в воздух золотистые листья гингко. Самый чудесный сон и самый чудовищный кошмар — она стоит перед ним, такая живая и настоящая, улыбка медленно гаснет на её красивом лице, а Юань не может выдавить из себя ни слова. *** Так странно, что он не изменился ни капли. Из груди одним ударом вышибает весь воздух, ноги теряют твёрдость. Молния не должна бить дважды в одно и то же место, но для Нимы этот закон не работает — нечто подобное уже происходило с ней раньше, и шрамы от прошлого удара до сих пор не зажили. Правда, то, что казалось забавным несколько лет назад — танцевать на престоле Божественного предвидения, водить за нос громоподобный шторм, с хохотом сбегать от надвигающейся бури, зная, что она всё равно тебя настигнет, — теперь отзывается внутри только болью и сожалением. Однажды стрела Охоты уже пронзила её, пригвоздив к Лофу, как бабочку к странице альбома натуралиста. Сейчас это происходит снова, правда, уже без прошлого трепета и тем более без восторга. Наверное, было глупо надеяться избежать встречи с Цзин Юанем. В конце концов, ничто на корабле не происходит без его ведома. Но так странно, что он совсем не изменился — и при этом напротив неё стоял как будто абсолютно другой человек, взволнованный, сбитый с толку и совершенно не готовый к случайному столкновению. Его глаза лихорадочно блестят под неровной чёлкой, рот то открывается, то закрывается, как у механической заводной рыбки, без единого звука. Единственная, кому ещё более неловко от всей этой ситуации — это Юйкун, конечно. — Доброе утро, генерал, — чуть оправдывается она и бросает быстрый взгляд на свои нефритовые счёты. — Не ожидала визита так рано… — Я… да, пожалуй, действительно рано. — Едва удостоив рулевую кивком головы, Цзин Юань возвращается глазами к Ниме, будто опасается потерять её из виду, стоя на расстоянии вытянутой руки. — Простите, что прервал ваш разговор, мне не… — О, нет-нет, мы закончили. — Нима моргает, смахивая пелену с глаз. — Время генерала нужно ценить. Юйкун, я зайду попозже. Юйкун прячет понимающую улыбку в уголках губ и чуть сжимает её пальцы в успокаивающем жесте — одновременно не даёт Ниме ни сбежать, ни увязаться следом, лишь бы не оставаться с Юанем наедине ни одной лишней минуты. — Время и правда нужно ценить. Мне ещё необходимо проверить пару дел, так что я вас оставлю. Вам наверняка есть о чём поговорить. В снисходительном взгляде старой подруги кроется столько невысказанного, что Ниме остаётся только жалобно поджать губы и отпустить её руку. Тишину после её ухода можно резать ножом — кажется, будто любое движение, любой вздох может нарушить хрупкий невидимый баланс. На самом деле слов на языке слишком много, и выбрать правильные настолько нелегко, что молчание выглядит лучшим выходом. Судя по всему, Цзин Юань считает так же, разве что не пытается спрятать глаза — а по глазам его, как и всегда, ничего нельзя прочесть. Так странно — делать вид, что вы чужие люди. Теряться в словах, не понимая, куда деть беспокойные руки. Нима столько раз представляла себе встречу с ним, разговор, который будет неизбежен, проговаривала всё, что и как хотела бы ему сказать, пыталась угадать реакцию… и всё зря, потому что оказавшись перед Юанем наедине, потерялась совершенно. Ей хочется показать свою гордость и самодостаточность, хочется съязвить, уколоть его, сделать так же больно, как было больно ей, увидеть в его глазах если не сочувствие, то раскаяние. Ей хочется вывести его из себя если не из мести, то из желания убедиться, что он настоящий и ещё способный хоть что-то чувствовать. Пусть это будет неразумно, но хотя бы честно. Может, когда-то он и отпустил Ниму так, будто она для него ничего не значила. Может, сейчас что-то в нём изменилось?.. — Не хочешь пройтись? — предлагает Цзин Юань, делая шаг навстречу, вежливым жестом протягивает ей руку. Когда-то ничто не доставляло Ниме большее удовольствие, чем возможность держать его за руку. У Юаня ладонь большая, шершавая, но не жёсткая, и сплетать с ним пальцы — всё равно что теряться в нём, позволять себя вести и в жизни, и в людях, и в постели. Она игнорирует этот жест и обходит мужчину боком, чуть задевая его плечо своим. — Осторожнее, генерал. Такое внимание можно счесть вызывающим. «Я бы следовала за тобой до конца радужной стрелы Ланя, но ты бы за мной не пошёл. Ты даже не обернулся, когда я уходила». Нима неспеша огибает площадь по дуге, ныряет в проём узкой дорожки, ведущей к спрятанному под Звёздным дворцом гроту. Внутри разбит маленький сад: там среди зелени, карликовых сосен и стеблей бамбука в алькове спрятан фонтан, вода из которого собирается в подобие живописного пруда. Здесь всегда прохладно, и чуть влажный воздух приятно остужает разгоряченную от волнения кожу. — Отрадно видеть, что на Лофу всё по-прежнему, — ни к кому особенно не обращаясь, замечает Нима. — Пройдут столетия, но здесь ничего не изменится, только на клумбах вырастут новые цветы… «Потому что ты не изменишься никогда. Что бы я ни сказала, что бы я ни сделала, ты останешься генералом-арбитром, чей долг — защищать Сяньчжоу, но не себя… и тем более не меня. Этот долг больше любых твоих чувств, больше даже собственной мечты». — Это лишь фасад, Нима. Без изменений не будет прогресса. Даже видьядхара не могут игнорировать течение времени, что уж говорить о людях. Ей не нужно оглядываться, чтобы ощущать присутствие Цзин Юаня за своей спиной — мягкие крадущиеся шаги, шелест генеральского плаща, призрачная тень, бегущая следом. Кажется, будто даже воздух в саду теплеет от его присутствия. — …хотя ты всё так же красива, как и в тот день, когда покинула Лофу, — на выдохе роняет Юань, легко и тихо. Ровно в одну ноту с шелестом его голоса с дерева падает желтеющий лист. — Я на задержусь здесь. Это просто рабочая поездка. — Понимаю. Когда Нима возвращает к нему взгляд, он стоит чуть поодаль — военную выправку не согнёт даже многовековая усталость, но плечи его опущены, веки тяжелы, а на губах вежливая, хоть и вымученная улыбка. Случайный прохожий скажет, что генерал по утрам всегда выглядит подобным образом, и всё же мелкие детали, незаметные глазам незнакомцев, выдают его с головой. Для большинства подобная молчаливая тишина — синоним мира и спокойствия, но внутри этой тишины только страдание, надтреснутое, готовое выплеснуться от одного неосторожного касания. Рука Цзин Юаня тянется к оплетённой вьюнком ветке, срывает крошечный белый цветок. — У тебя сейчас всё хорошо? — зачем-то спрашивает он. — Да, — Нима сглатывает слезу и заставляет себя улыбнуться, — прекрасно. «Я ношусь по вселенной, пытаясь найти своё место, хотя прекрасно знаю, что нигде не найду покоя. Мой единственный дом — рядом с тобой, но ты оставил меня в нём одну, будто забытую вещь. Ты был мне так нужен, но даже не заметил этого». — Так странно, — говорит Юань, осматривая цветок в своей руке, — я столько хотел сказать тебе при встрече, но вот мы здесь… и я чувствую себя таким дураком, если действительно верю, что слова могут что-то исправить между нами. Мелкая звёздочка сорванного вьюнка кажется ещё меньше в его широкой ладони. Нима вздрагивает, как в первый раз, от мысли, что этой же рукой он сжимает рукоять своей глефы, вытирает кровь, ломает кости. Откуда в этих пальцах взяться нежности? Откуда столько любви к такому маленькому и хрупкому проявлению жизни? Не спрашивая, Цзин Юань кладёт цветок в её ладонь, коротко накрывает её своей. — Ты не снял кольцо, — замечает Нима, как только опускает взгляд на целомудренно связанные руки. — Ты тоже. Их супружеские кольца всё ещё на месте, всё ещё сплетены в одно целое, всё так же повторяют узоры друг друга. Короткой вспышкой перед глазами проносится мимолётное воспоминание: закат окрашивает весь Лофу в оранжевый и розовый, бездна неба усыпана звёздами, Юань выглядит таким юным и счастливым без своей униформы, без тяжести титула на своих плечах. Нет ничего проще, чем обещать друг другу любовь, глядя глаза в глаза, и теряться в поцелуе, будто завтра никогда не настанет. Но то прекрасное прошлое осталось в прошлом, и теперь холодный металл на горячей коже — просто глупый символ, напоминающий о том, что безвозвратно потеряно. Нима придумала резонное объяснение, чтобы оставить кольцо на пальце: в конце концов, оно прекрасно отваживает ненужное внимание и помогает пресекать неудобные вопросы о личной жизни. Гораздо проще объяснять своё нежелание знакомиться с кем-то, когда твоё сердце занято. Это даже не совсем неправда, а вдаваться в детали так бестактно и невежливо, поэтому можно ли винить её за желание превратить своё кольцо сначала в украшение, а потом — в щит? Но зачем это Цзин Юаню? Забыл? Привык? Сохранил на память? Она отдёргивает руку, как ужаленная. — Нима, пожалуйста… — Тебе пора, Цзин Юань. У Комиссии по полётам наверняка уже всё готово, ждут только тебя. Не заставляй коллег ждать. Слова режут острее меча, опрокидывая даже такого опытного и могучего солдата, как он, наземь одним ударом. Нима сама приходит в ужас от осознания, что собственный голос прозвучал так резко и так жутко. За подобное обращение к генералу её бы ждал Дом кандалов, но Юань — её Юань, тот, что когда-то давно принадлежал ей, а не только Лофу, — даже не пытается защититься, только понимающе поджимает губы и отводит взгляд в сторону. Когда он оборачивается, намереваясь во всём признаться, на её месте — один лишь ветер и пара опавших листьев с дерева гингко, зелёных с золотыми прожилками. ***— Мастер Гуншу… — Нет, нет и нет, я не могу это принять, и точка! Старый ремесленник машет руками так, будто пытается написать ими в воздухе собственное имя, но не может отвести взгляда от реликвий перед собой. Несколько осколков божественной стрелы, крупный и очень чистый образец настоящей звёздной стали, реагенты для котла, которые даже на Чжумине трудно достать — и всё изумительного качества, и даже бесплатно! Нима прячет улыбку, глядя на пыхтящего от переизбытка эмоций мастера, и вспоминает саму себя пару лет назад, когда ей удалось впервые увидеть настройку нефритовых счётов. — Имейте в виду, что я не повезу свои подарки обратно на Чжумин. — Они с Чжумина?! — Кроме реликвий Охоты, да. Мне сказали, что нашли их на Талассе, но продавали все равно на Чжумине. Не знаю, есть ли разница. — Эоны, и сколько же такие сокровища стоили? — Для чего вам эта информация, мастер? Перепродавать собрались? Старика даже передергивает от возмущения — он смотрит на улыбающуюся женщину перед собой слезящимися глазами и продолжает нервно трясти рукой. — Нима, дорогая, ты не здешняя, ты даже не осознаешь, что… — Я осознаю, что вы несколько раз упоминали, как хотели бы поработать с такими материалами. Через комиссию их достать тяжело, это правда, поэтому я задекларировала их как подарок лично для вас. Упрямый ремесленник качает головой, обреченно вздыхая, только чтобы через мгновение притянуть Ниму к себе и крепко обнять за плечи. От этого в груди разливается мягкое, очень домашнее тепло, то самое, которого ей так не хватало. Когда она только приехала на Лофу, этот сварливый и немного чокнутый умелец из комиссии по ремеслам взял её на попечение и с удовольствием обучал азам древних искусств Сяньчжоу. Именно через его занудные, местами бессвязные рассказы Нима знакомилась с новой для себя культурой, именно его авторитет помог ей в своё время сохранить своё место на борту, именно специфическая ворчливая забота мастера Гуншу позволила ей когда-то давно столкнуться с самим Божественным предвидением. В конце концов, когда ещё представится возможность снова повидать старых друзей, увидеть их улыбки, вспомнить всё хорошее, что эти люди сделали для неё? Гуншу, научивший Ниму терпению, Юйкун, понимающая без всяких вопросов, Дахао, выделивший чудесную должность в комиссии по Балансу, владелица чайного домика, маленькая травница, даже хозяин садоводческой лавки — каждый внёс маленькую лепту в её жизнь на этом корабле, каждый был к ней добр. Разве так странно, что Ниме искренне хотелось отблагодарить немногих близких людей, учитывая все обстоятельства? — Это ведь не прощальные подарки, правда? — по-детски наивно обронил мастер-плавильщик. Нима подобралась и поджала губы. — Я больше не живу на Лофу, мастер Гуншу. — Это ты зря. Вы хорошая пара. Бестолковая молодежь, вечно думаете не о том, задаете не те вопросы… — Были хорошей парой, мастер. — Ощутимая неловкость обагряет её щеки. Кажется, будто безмерно расчувствовавшийся наставник считает своим долгом вбить в неё ещё немного ума-разума. — Нет-нет-нет, я знаю, о чем говорю, даже не спорь со мной. — Зачем спорить, если вы сами рассказывали мне о Колесничих? У скольких из генералов Сяньчжоу есть семьи, припомните ли хоть один случай? Гуншу тут же мрачнеет — улыбка медленно гаснет, хотя скрытые за очками глаза всё ещё блестят, как у ребёнка, наконец получившего в подарок те самые желанные игрушки. Его взгляд то и дело возвращается на рабочий стол, к свёрткам, хранящим в себе заветные реликвии, будто он до сих пор не верит, что они в самом деле находятся у него. — Лучше подумай, сколько из генералов заслужили своё право на семьи, — его указательный палец нравоучительно взмывает вверх, прежде чем вернуться к лицу и поправить широкую роговую оправу очков, — хотя бы на склоне жизни. — Может, я тоже его заслужила. Может… — О, вы тут! По счастью, общее меланхоличное настроение с рассуждениями о высоких материях прерывает бойкий мальчишечий голос. Яньцин неловко откашливается — по-видимому, осознание вмешательства в чужой разговор сформировалось в его голове только после того, как произошло само вмешательство, и теперь он изо всех сил придумывает, как исправить положение. Забавно, думает Нима. Ученик Цзин Юаня поступает в точности так же, как он сам: совершенно случайно оказывается рядом между ней и третьим лицом, теряется и с трудом находит слова, чтобы объяснить это досадное происшествие. Разница лишь в том, что этот славный мальчик не сделал ей ничего плохого, за что его хотелось бы уколоть так же сильно, как его наставника. — Простите, я… я не хотел вас прерывать. — Пряча золотистые глаза в пол, оправдывается Яньцин. — Наверное, мне стоило подождать снаружи, а не врываться, и… — Всё в порядке. Кажется, в комиссию пришел постоянный клиент, — хихикает Нима. — Передавайте от меня привет ученикам, мастер Гуншу. — Оставайся и передай его сама, — насупившись, бросает в ответ старик. Рука Нимы уже почти касается дверной ручки кабинета, когда Яньцин вдруг начинает суетиться и едва не хватает её за рукав. — О, госпожа, простите, я почти забыл… у меня поручение от генерала. Он велел передать лично в руки. В его твёрдом кулачке зажат запечатанный свиток, выглядящий подозрительно солидно для простого поручения, тем более от генерала. Тем более для рядового гражданского лица вроде неё. Юань никогда не отправлял личные сообщения с помощью официальных документов. Случайное досадное происшествие, в самом деле. — Поручение? У генерала разве нет моего контакта? — Э… да. Наверное, есть. Но я просто выполняю то, что мне приказано. «Приказано». Яньцин смотрит прямо, не отводя взгляд, и Нима вынужденно принимает свиток из его руки. Всё это кажется ужасающе, до смешного подозрительным. Расставшись с несколькими подобающими благодарностями, она выходит из кабинета Гуншу, пересекает комиссию по ремеслам и садится в звёздный ялик. Внутри, разумеется, не поручение, не приказ, а что ни на есть личная просьба Цзин Юаня — по крайней мере, если верить тексту. «Знаю, что ты не поверишь моим словам, но поверь хотя бы моему сердцу. Приходи завтра во «Дворец яств» к 8 часам после полудня. Не прошу о большем — только один вечер. Цзин Юань» Что ж, одного вечера будет более чем достаточно, чтобы разбить её сердце вдребезги перед отъездом, мрачно думает Нима. ***Накануне он обнаруживает в своём саду нечто удивительное — на одном из кустов, посаженном ещё много лет назад, жутко привередливом, не растущем, но и не умирающем, среди тонких слабеньких веток появилась завязь первого цветка. Это дерево ежедневно служит ему и немым укором, и напоминанием, и проблеском надежды, и даже угольком нетлеющего азарта, как во времена молодости. Вокруг него клубилось столько споров, столько забот, столько воспоминаний… Если задуматься, это даже странно: насколько одно растение способно перетянуть на себя внимание нескольких людей, насколько оно нуждается в благополучном и деликатном уходе, чтобы просто продолжать существовать, тогда как большинство растительных культур Сяньчжоу с возраста семечка считаются неприхотливыми. Цзин Юань смотрит на робкий цветок магнолии и улыбается самому себе. Призрак Нимы, преследующий его каждый день, будто стоит за его плечом — это её руками был принесён в сад жухлый саженец. Её упрямство позволило дереву уцелеть, чтобы сейчас, спустя столько бурь и ссор среди сероватых веток сиял нежный атласно-розовый бутон. «Твои труды не пропали», думает он. Нима любит цветы, но только живые, не срезанные в букеты. Магнолиями пахнет изгиб её шеи, магнолиями расшит веер, который Юань дарил ей в день свадьбы. Она всё ещё здесь — и всегда будет здесь, с ним, в этом саду, в этом доме, сколько бы лет ни прошло, что бы ни случилось между ними. Перед его глазами проплывают воспоминания, которых не было — будто тени, рождённые из осколков его снов. В них Цзин Юань чувствует себя свободным, спокойным и счастливым, ровно таким, каким всегда хотел быть. В них он возвращается в дом, полный голосов, босые ноги Нимы скользят по деревянному полу, пока она танцует, из сада доносится блаженное урчание Мими, пахнет димсамами, чаем и хого, на столе дожидается следующего хода неоконченная партия шахмат. Тоска ли это или первые признаки Мары? Или не первые? Как давно Юань отгоняет от сердца этот колючий ком сожалений? «Ты всегда говорила, что жизнь человека — один миг, ничего не стоящий, не оставляющий следов, но ты оставила нестираемые отпечатки на всех нас. Яньцин с таким увлечением читает твои любимые книги. Фу Сюань не расстается с зеркалом, которое ты ей дарила. И я… никогда не смогу тебя забыть». Услужливый хозяин «Дворца яств» мягко ставит заварник с острым имбирным чаем на малый огонь внутри стола. Цзин Юань по правде не особо уверен, что Нима примет его приглашение: судя по всему, она совсем не горит желанием налаживать отношения и вообще пересекаться с ним по причинам, не связанным с работой. В одну реку не вступают дважды. И всё же — почему-то — ему кажется неправильным просто позволить ей снова покинуть Лофу хотя бы без достойного прощания. Может быть, она вообще больше сюда не вернётся, и это последний раз, когда у них будет возможность поговорить. Но что ей сказать? В тысячный раз Юань заглядывает в экран телефона, проверяя время — нет, еще рано, но по ощущениям прошла уже вечность, — хотя вместо самого устройства видит в своей руке только узкую женскую ладонь с тонким золотым кольцом на пальце. В тысячный раз он спрашивает себя, что сделал не так, почему Нима так отреагировала. В тысячный раз он возвращается мыслями к ней, к её фигуре среди влажной темной зелени грота, к словам, которые слетали с её губ. Приученный к стратегическим действиям ум пытается вычленить ложь, найти слабость, чтобы изящно ударить в уязвимое место, вопреки желаниям самого Цзин Юаня — не хватало ещё затевать войну против собственной жены. Ему просто хочется увидеться с ней ещё хотя бы раз, утолить свою тоску напоследок… или, если повезёт, попробовать убедить её остаться. «Пройдут столетия, но здесь ничего не изменится. Мы — нация бренных стариков с молодыми лицами, полных воспоминаний и сожалений. Ты всегда смеялась над этим. Где твоя улыбка сейчас? Почему я не верю в то, что ты счастлива? Зачем ты украла моё сердце и хранишь его, если оно тебе и правда не нужно?» По всей аллее один за другим зажигаются фонарики — блестящие островки пламени в сиреневом море сумерек. Генерал обводит судорожным взглядом полупустой зал заведения: за несколькими столами обсуждают свои дела уставшие клерки, в углу донимает официантку вздорный старик из Комиссии по балансу, пока перед самим Цзин Юанем ждёт своего часа имбирный чай рядом с брошенным телефоном. На экране последнего угрюмо высвечивается 19:57. Ни единого сообщения. Ни одного. Стоит ли ей звонить? Пожалуй, слишком бестактно. Приглашение Ниме он отправил гораздо более формальным способом, даже привлёк для этого Яньцина — в правильности этого решения Юань сомневается до сих пор. Он мог бы просто написать ей и получить ответ сразу же, но выбрал, как ему казалось, более красивый жест, отвечающий всей глубине намерений, и теперь расплачивался за собственный выбор балансированием на краю незнания. 19:58. Пальцы сами начинают отбивать неровный ритм на краю стола. Мысли цепляются одна за другую, с каждой минутой все печальнее и безжалостнее. Может быть, она просто искренне его ненавидит за все те месяцы и годы пренебрежения, когда он не находил на жену времени. Возможно, Нима просто уже уехала с Лофу, не сказав ему ни слова. В общем-то она и не была обязана ничего ему сообщать, но… В заведении на миг становится чуточку светлее. Цзин Юань поднимает глаза, ожидая увидеть под потолком знаменитую люстру «Дворца яств» из дутого пламенного фарфора, но реальность оказывается куда более чарующей. В трех шагах от атласной ширмы между столиком генерала и залом стоит солнце его жизни — в длинном платье из жёлтой парчи, шпилькой в наполовину распущенных волосах и с веером в тонких пальцах. — Я не опоздала? *** Перемена в лице Юаня подобна первому лучу света, пробравшемуся через горизонт поутру. Кажется, будто мир замирает на короткий миг, останавливается, перестаёт дышать и просто ждёт, пока сизая дымка сумерек рассеется и робкое тепло звезды коснётся остывшей земли. Мужчина вздыхает, одновременно оседая перед Нимой, будто из него вынули все кости, и пытается подняться из-за стола, чтобы проявить вежливость к пришедшей на встречу женщине. Его цепкие жёлтые глаза так сфокусированы на ней, что это даже немного пугает. Поборов эгоистичное злорадство от своего эффектного появления, Нима играючи хлопает сложенным веером по плечу Цзин Юаня. Марево должно рассеяться — он только моргает в ответ, еле-еле выдавливая из себя сухой смешок. — Дышите, генерал. Было бы крайне неловко стать причиной вашего сердечного приступа. Ей на самом деле удивительно приятно видеть его сбитым с толку, даже рассеянным. Обычно чужеземцев легко обманывала маска доброжелательной лености, которую Юань носил столетиями, как вторую кожу. Нима же на правах человека близкого круга считала себя знающей всё, что пряталось внутри: цепкий взгляд, лезвие улыбки, мягкий кошачий шаг, пальцы, одинаково сжимающие и кисть для письма, и рукоять меча, и тонкое девичье запястье. Красивая и опасная игра — замечать тень изменений на лице, которое никогда не менялось. Сейчас же главный хитрец и манипулятор Лофу очаровательно краснеет и изо всех сил пытается не позволить уголкам губ разъехаться в улыбке — трогательно, до смешного искренне, как бывает у юнцов на первом свидании. «Может, это оно и есть? Наше отложенное первое свидание, которое мы не могли себе позволить столько лет…» — Полагаю, никакие мои слова не смогут воздать должное твоей красоте, — непринуждённо произносит Цзин Юань. Палец его левой руки медленно обводит тонкий ободок чашки, пока глаза остаются прикованными к лицу женщины перед ним. — Если верить Юйкун, не хватает только лисьего хвоста, — улыбается Нима, поднимая к губам веер и распахивая его одним изящным движением. — Раз уж я не знаю настоящей цели и формата приглашения, то сочла уместным нарядиться как самая дорогая местная куртизанка из заведений в соседнем квартале. — Впечатление стоило того, госпожа? — Это зависит от вас, генерал. Всюду на Лофу есть глаза и уши, которым нельзя доверять ни единого жеста, ни отголоска брошенного слова. Хочется быть дерзкой, но осторожной, привлекательной, но не в ущерб репутации. Час назад Нима с пересохшим от волнения горлом и липкими от пота руками разглаживала подол платья, нервно крутясь перед зеркалом и пытаясь придумать, как лучше себя вести, что говорить, о чем умолчать и на что намекать. Слова не шли, идеи испарялись одна за одной, а перспектива снова столкнуться лицом к лицу с Цзин Юанем из интригующей превращалась в пугающую. Несмотря на то, что пока он не пытался снова привязать её к себе, не ограничивал и не предпринимал активных действий, интуиция кричала, что он сделает всё, чтобы хотя бы попытаться — и Нима не уверена, что смогла бы устоять и отказать в прямой просьбе. Она должна отказать. Она обязана. Ей нельзя оставаться на Лофу. Нельзя задерживаться рядом с Юанем, тем более что ложь он умеет определять не хуже ищеек из Комиссии десяти владык. Чем больше тянешь — тем больнее будет. К сожалению, Цзин Юань в ответ на её бессовестный выпад только мягко понимающе смеётся и принимается разливать чай. Было бы куда проще злиться на него, если бы он дал повод. Всё, что даёт Ниме этот неприлично красивый мужчина — чашку ароматного имбирного чая. — Что ж, если госпожа предпочла сегодня облик куртизанки, какую оплату она от меня попросит? — обыденным тоном произносит Юань, принимаясь за изучение содержимого своей чашки. Пар из неё поднимается волнистыми завитками, удивительно похожими на вихры его собственного хвоста, стянутого на затылке. — Предлагаю оплату правдой. — Нима бросает в него едкий взгляд поверх расписного веера и с упоением отмечает, как резко изменилось лицо напротив. — На один вечер. Пока чай не остынет. — В эту игру могут играть двое. — Я знаю. — Титаническим усилием она заставляет себя не дрожать и смотреть вперёд без страха. — Правда — валюта редкая, и кажется, мы порядком друг другу задолжали. Произведём справедливый расчёт, а завтра вечером я покину Лофу. Так больше никто не будет бередить эту рану. Когда губ касается обжигающе горячий чай, сердце Нимы гулко падает куда-то вниз вместе с осознанием, что выдержать эту невыносимо сладкую встречу будет почти невозможно. Не когда Цзин Юань смотрит с такой теплотой и нескрываемой тоской во взгляде, не когда последние лучи заката обагряют его волосы в тёмно-золотой, не когда ей снова хочется узнать, каковы на вкус его объятия и поцелуи — тем более, спрятаться от них за ложью больше не выйдет. Кольцо на правой руке понимающе холодит кожу, пока густая пряность чая разливается на языке и согревает щеки румянцем. — Ты ведь не любишь чай без молока, — несдержанно замечает Нима. — Тем более имбирный. Слишком острый для твоего вкуса. Взгляд Юаня теплеет, и он вдруг смеется — живо, по-настоящему, вмиг превращаясь из иконы Сяньчжоу в простого человека. Родинка под его глазом дергается вверх вместе с уголками губ. — Тем не менее одного глотка хватило, чтобы убить этот чудовищный формальный тон между нами. — Генерал… — Не называй меня так. — Его лоб морщится, брови изламываются, а голос звучит тише. — Хотя бы не сегодня. Позволь хоть на один вечер снова стать тем мужчиной, который когда-то завоевал твоё сердце. «Ты всегда им был. Ты не переставал быть им ни на день, и ты навсегда им останешься». Ниме хочется взять его за руку, обвести пальцем каждый застарелый шрам, забраться под край рукава, к уязвимой коже, скрывающей стальные канаты мышц, и дальше — к месту, где он обычно прячет свою тихую, страдающую душу. Вместо этого она заставляет себя расслабленно улыбнуться, поведя плечом, и опустить свою чашку на стол. Как бы ни блестел дорогой и прекрасно выделанный фарфор предложенного хозяином сервиза, ему не сравниться с огнём в глазах двух людей, так отчаянно пытавшихся не смотреть друг на друга. С языка рвутся вопросы, от которых внутри всё полыхает настоящим пожаром, и совсем не от острого чая. «Что ты чувствовал, когда я ушла? Что делал, пока меня не было?» «Заметил ли ты хоть что-нибудь? Было ли тебе так же больно, как мне?» «Для чего ты оставил кольцо?» «Если эта искра в тебе — настоящая, почему отпустил? Почему даже не обернулся напоследок? Почему ничего не сделал?» — Как твоё здоровье, Цзин Юань? — вместо этого спрашивает Нима, кладя подбородок на переплетённые пальцы и улыбаясь покрасневшими губами. — Всё ещё клонит в сон во время партий в шахматы? Ответная улыбка сама по себе становится ей достаточно красноречивым и искренним ответом, чтобы сойти за необходимую правду, но Юань вплетает в неё слова — простые, мягкие, проникающие глубоко и оседающие теплом меж рёбер. Они говорят о каких-то глупых, незначительных мелочах, обсуждают общих друзей, она беззастенчиво флиртует, он отпускает колкие шутки, впитывая всем существом звуки её смеха. Чашки медленно пустеют с течением времени. Угасающий закат тает розовыми углями на вечернем небе. Атмосфера во «Дворце яств» становится интимной: хозяин поджигает знаменитую пламенную люстру, похожую на комету, разговоры стихают и расползаются по углам внутри ширм, вокруг не звенит посуда, не слышится чужой смех. Возможно, таков лишь обман зрения или надежда выдать желаемое за действительное, но Ниме кажется, что весь мир сузился до размеров чайной и круглого столика внутри неё, что пределы его размылись до краёв, а рядом остался только один единственный Цзин Юань — ровно такой же, как и несколько лет назад, её последняя звезда на пустом небе. Острый сяньчжоуский чай неизбежно остывает. — Потанцуй со мной, — просит Юань тем самым голосом, от которого по коже сбегают мурашки. Нима боится смотреть ему в глаза, но на деле не может оторваться — они сияют ярче закатного солнца, теплее янтаря. — Уже поздно, — пытается уклониться она без особой надежды. — Даже если завтра никогда не наступит? — Едва заметное движение: пальцы перемещаются с ободка чашки на стол, подкрадываются ближе, почти касаются руки напротив и останавливаются, боясь спугнуть. — С нашими жизнями это вполне возможно. «Ты даже не представляешь, насколько». — Здесь никто не танцует, Цзин Юань, — пряча улыбку за ниспадающими волосами, бормочет Нима, — ни места, ни музыки, и… — Это единственное, что тебя смущает? — Рука Юаня тянется к ней всё более красноречиво, и отступление сейчас кажется похожим на бегство с поля боя. — Пожалуйста. Это последнее, о чём я прошу. — Ты лжёшь. — Ты тоже, — легко отвечает он и даже не меняется в лице. Воздух вышибает из лёгких, но Нима не сопротивляется, всё же позволяя взять себя за руку, отойти от стола, спрятаться от мира за широкой атласной ширмой. Нет ничего легче, чем сплетать пальцы с генералом Лофу — не генералом, нет, просто мужчиной, к которому тянуло безнадёжно и безвозвратно. Нет ничего сложнее, чем признавать, что он прав. Юань привлекает её ближе, рассеянно соскальзывает ребром ладони по шву платья сверху вниз, смотрит так, будто понимает всё, хотя знает преступно мало. — Ты лжёшь весь вечер, — мурлычет он. — Каждый раз, когда видишь меня. Даже когда спрашиваешь себя о том, что делать дальше. Ты сбегаешь, чтобы не лгать, но и правду сказать боишься. Тяжёлый колючий ком застревает у неё в горле вместо ответа. Юань, разумеется, всегда умел определить и опознать её ложь, равно как Нима всегда умела видеть под слоями военной формы незаживающую рану. Они оба слишком хорошо друг друга знают, чтобы изображать невинность. Вместо угрозы — реальной или мнимой — генерал Охоты с нежностью отпускает её на два шага в сторону и притягивает к себе движением пальцев. Нима почти падает ему в руки, словно все движения старого танца вмиг вылетели из головы. Подол из жёлтой парчи волнами бьётся о холодеющую кожу. — Незнание способно быть спасительным. Тебе ли это не знать. — Не играй со мной, Нима. — Я лишь использую против тебя твоё же оружие. — Горькая, неприятная ухмылка искривляет её губы. — Оно оказалось удивительно действенным. — Это обоюдоострый меч, который режет и врага, и владельца. Скажи мне правду, пусть хотя бы эта боль перестанет тебя терзать. — Юань… — …скажи, что тебя ничто не удерживает на Лофу. Что ты нашла ту жизнь, о которой мечтала. Скажи, что не любишь меня, что ничего не чувствуешь. Вскипающие в глазах слёзы готовы вот-вот прорваться наружу. Он прав — хранить правду столько времени действительно больно, но произносить её ещё больнее, особенно осознавая, что ни одно из чувств по-настоящему не угасло. Нима долго смотрит на соединённые руки, сплетённые пальцы, кольца, которые они оба отказались снять. — Я больше не одна, — сухо выдавливает она. — Поэтому ни мои чувства, ни моя жизнь больше не важны. И поэтому я не смогу остаться. Меч бьёт без промаха точно в сердце. Вероятно, это ощущается так же больно, как возвращение в пустой дом, жизнь, которой не было, мечта, которая никогда не сбудется — как решение навсегда покинуть то, что ты любишь, чтобы сохранить то, что тебе следовало бы любить. Янтарные глаза Цзин Юаня гаснут, и на месте согревающего пламени остаются только едва тлеющие угли. — Да… Да, — кивает он, улыбаясь через силу, ровно как тем ранним утром в саду у Звёздного дворца. — Я понимаю. — И раз мы условились на правду, я тоже имею право услышать честный ответ. — Справедливо. Нима приближается на шаг, заглядывает в опущенные глаза, касается его щеки. Юань еле заметно вздрагивает под её пальцами, словно инстинктивно пытаясь продлить это незначительное прикосновение. — Уже поздно, — повторяет она гораздо мягче. — Проводи меня домой. Тогда я задам свой вопрос. *** Смерть была бы милосерднее, меланхолично думает про себя Цзин Юань, однако жизнь по какой-то причине всегда любит преподносить ему одинаковые уроки. Фу Сюань обещала ему нечто под пафосным словом «катарсис» — очищение через страдание, — упомянув при этом, что матрица не усматривает в ближайшем будущем ни намека на надежду. Она советовала просто отпустить Ниму без лишних терзаний, дать воспоминаниям сохраниться в нетленном золоте прошлого, чтобы его не касались печали и обиды настоящего. Подобный совет ему уже когда-то давали после распада Квинтета, и он по-прежнему кажется наиболее разумным, но следовать старой и проверенной истине отчего-то невероятно тяжело. Ялик, плавно маневрируя по каналу, скользит между гротами в сумеречном тумане. Юань смотрит на изумительную женщину в желтом платье — она сидит так близко и так далеко, их плечи почти касаются друг друга, шлейф её духов скользит совсем рядом, но прикоснуться он больше не смеет. Все её бесконечные метания наконец начали обретать смысл. Одной любви мало, чтобы построить по-настоящему счастливую жизнь, и когда Цзин Юань потерял возможность слушать и слышать голос своей жены, она нашла того, кто её слышал. Она имела на это право. Более того, она старалась лишний раз не ранить его, не появляться рядом, не напоминать о потере — это он отказывался отпустить. Отпустить, чтобы вернуться в собственное глухое одиночество. Видимо, Фу Сюань в самом деле была права. Мысли возвращают его к сводкам разведки с Яоцина и Юйцюе, к войнам против Яоши и Лордов Опустошителей, которые будут неизбежны. Может, и к лучшему, что Нимы здесь не будет. Она останется вдалеке от пожарищ конфликтов, новых и старых, пока Цзин Юань сможет встретить достойный конец на поле боя, как подобает генералу Охоты. Это и есть очищение через страдание? Катарсис, который он заслужил? Их ялик причаливает к крохотному, но живописному гроту вдали от шумного траффика Лофу. Единственная улочка прорезается сквозь пышную зелень, будто петляя по настоящему лесу, и только по выглядывающим из-под крон крышам здешних усадеб можно угадать, что лес этот давно обжит. Под раскидистыми ветвями софоры и глициний мерцают плавающие фонарики, влажный воздух слабо пахнет травами и цветами. — Знакомая из Комиссии по балансу позволила остановиться в её доме, пока она в отъезде, — поясняет Нима, нервно расправляя складки на платье. Юань в ответ смог только понимающе кивнуть, хотя с его языка почти срывается «У тебя уже есть дом». Это не было бы неправдой. По крайней мере призраки упущенной любви, нападающие на него из тени, наконец смогли бы обрести плоть. — Хочу показать тебе кое-что, — продолжает она. Легкие каблуки туфель отбивают торопливый ритм по камням аллеи. — Раз уж мы решили больше ничего не скрывать. — Я обещал тебе ответ на вопрос, и только. — Это и есть мой вопрос. Я хочу видеть твою реакцию. Понять, что ты чувствуешь. — Моих слов недостаточно? — Ты сам подписал то приглашение, — лукаво улыбается Нима. — «Раз не поверишь словам, поверь сердцу». Это мне и нужно. Порой Цзин Юань проклинал то, насколько обворожительно умной была его женщина. Следуя за ней к старенькому, но весьма ухоженному домику в конце улицы, он старательно запоминает каждую очаровательную мелочь в ней, чтобы навсегда сохранить их в сердце, когда Нима исчезнет из поля его зрения. Поворот головы. Теплую узкую ладонь. Летящие шаги, шелест её платья. Он действительно очень хочет помнить о ней только хорошее, а не тупую горячую боль, скребущую сердце. «Я сам отпустил её когда-то. Я сам сделал что-то, отчего она решила уйти. Что-то не озвученное вслух. Что-то. Что именно?» В окне дома виден свет и колышущаяся тень — очевидно, Ниму здесь ждут. Юань бросает на неё короткий вопросительный взгляд, но не получает ответа: она просто кивает в сторону входа и одними глазами велит идти за ней. Предположения в голове генерала становятся одно громче и неприятнее другого. Это акт мести? Желание напоследок уничтожить его окончательно? Молчаливая казнь? Что такого Нима собиралась ему показать — увидеть реакцию, — ничего не объясняя? Как ни странно, внутри он не слышит мужского голоса, не замечает узнаваемых деталей, которые ожидал увидеть, в отличие от Нимы, которая сосредоточенной птицей несётся сквозь коридор к комнате, где горит свет. — Госпожа, вы здесь? — Да, уже иду! — отзывается она, почему-то краснея. — Ох, Уна, мне так жаль, я ужасно задержалась… Она не спит без меня, да? — Совсем, госпожа, я уже многое перепробовала… И тут Цзин Юань слышит. Тонкий, дребезжащий детский плач. Мужчина замирает на середине шага, пока последние мысли покидают его голову вместе с остатками воздуха в легких. Торопливые женские шаги доносятся до его уха сквозь белый шум — Нима отпустила служанку, видимо, няню, и та выскользнула из дома через другую дверь, благоразумно не пересекаясь с неожиданным гостем. На негнущихся ногах Юань делает несколько шагов на звуки голоса, который он не надеялся услышать в своей жизни. Это действительно стоило увидеть, потому что словам поверить было невозможно. На руках у танцующей по комнате Нимы вертелась и хныкала маленькая девочка. Простенькое голубое платьице из легкого ситца. Пушистые светлые волосы вьются в разные стороны, поэтому заколоты ото лба. Слёзы градом катятся по щекам. Поразительно быстро рыдания затухают, превращаются в мелкие всхлипывания, и еще несколько минут все трое присутствующих в комнате просто молча смотрят друг на друга. Все подозрения, все недомолвки и недосказанности, всё очевидное, оставшееся в потёмках между строк, — всё становится ясным, как день. Взволнованный почерк записок, нервно заломленные руки Нимы незадолго до того, как она озвучила своё желание уехать. Все её слова, сказанные после возвращения. Она не пыталась сбежать, не была намерена спрятаться или скрываться — просто утратила веру в своего мужа, в то, что его семья не уступала по важности его долгу перед Сяньчжоу. Поэтому Нима увезла эту семью подальше от Лофу, где до неё не дотянутся тяготы генеральской жизни. Юань ничего не заметил. Ничего не сказал. Ничего не сделал. Больше полутора лет они провели порознь, а теперь Нима вернулась — под прикрытием работы, с подарками для старых друзей и с малышкой, которой на вид чуть меньше года. — Можно? — надтреснутым шепотом спрашивает он и делает осторожный шаг вперёд. Девочка на руках Нимы моргает, кусая пальчик, но не издаёт ни звука протеста. Юань угадывает в ней усталость: всё-таки уже действительно поздно, и если она несколько часов прокапризничала в ожидании мамы вместо того, чтобы спать, то силы её вот-вот покинут. Судя по встречной улыбке Нимы, так оно и было. Маленький кулачок с жадностью сжимается на мужском плече, едва коснувшись его. Цзин Юань наклоняется к пушистой макушке, вдыхает её запах и понимает, что сейчас растает окончательно. — Она всегда тяжело засыпает, — замечает Нима. Её голос звучит удивительно по-другому: с налётом извинений, но мягко, ласково, как колыбельная. — Это ничего. Яньцин тоже плохо спал, пока был маленьким. На самом деле он засыпал без проблем, но только на плече у Цзин Юаня, и часто просыпался. Возможно, так случалось со всеми маленькими детьми. Возможно, сработали те самые годы практики с Яньцином, или, может, малышку всё же победила усталость от долгого дня, но мнущие мужскую рубашку пальчики вскоре расслабляются сами собой. Юань слушает ровное сопение у себя под ухом и чувствует одновременно гордость и разочарование от необходимости отпустить девочку в её кроватку, будто это может быть последняя встреча в их жизни. В каком-то смысле так оно и есть. — В какой момент всё стало так сложно, Цзин Юань? Он смотрит на Ниму будто впервые — плечи печально опущены, изумительное жёлтое платье примялось, но взгляд у неё предельно чист, и вся её фигура кажется ненастоящей. — Я ничего не скрывала, — оправдывающимся тоном продолжает она. Держась за край кроватки, Нима опускается на пол и кладёт подбородок на скрещенные руки. — Я оставляла дюжины записок в каждом углу дома, положила детские носочки под твою подушку, чтобы ты точно их нашёл, разве что не засеяла весь сад капустой, но ты просто… не видел. Ты смотрел на меня — и сквозь меня. Я думала, что тебе просто всё равно. И потом кто-то невзначай бросил, даже не мне, случайно, в разговоре: генералы Охоты не созданы для семьи. Видимо, это действительно так. — Я никогда не хотел им быть, — замечает Юань. — Ты им являешься. Даже в гражданском. Даже без меча в руке и рыцарей за твоей спиной. Ты воплощаешь в себе весь Лофу — как я могла требовать тебя только для себя одной? Юань садится с ней рядом, заправляет её ниспадающие волосы за ухо и клянется себе, что никогда раньше не видел Ниму такой красивой. От этого грудь спирает ещё сильнее. — Только у тебя одной и было это право. — Пальцы чертят неровную линию вдоль её щеки, и Нима нехотя возвращает ему уязвимый, раненый взгляд. В ответ он удовлетворённо улыбается. — Теперь, пожалуй, оно уже чуть менее эксклюзивное. — Может, поэтому мне и не стоит здесь оставаться. Повинуясь инстинкту, Цзин Юань перехватывает её руку. — Не сбегай от меня снова, Нима. — Он торопливо целует костяшки её пальцев, гладит большим пальцем дрожащее запястье. — Не прячься за этим придуманным долгом перед Лофу. Это мой долг, а не твой. Ты даже сама передала мне аргументы, чтобы наконец избавиться от этого проклятого титула. Фу Сюань будет вне себя от радости, не говоря уже обо мне. — Что ты несёшь?.. — Какой к Эонам из меня генерал, если я не заметил беременность собственной жены и дал ей улететь с Лофу? Я теряю хватку и хочу уйти на покой. — Юань… — Пожалуйста. Это не вопрос долга, а вопрос желания. Если ты правда хочешь уехать, я не скажу и слова против. Но если… — Не хочу. — Нима всхлипывает, вжимаясь щекой в его ладонь. — Я не хочу. Я так скучала. Цзин Юань про себя проклинает всё на свете: бесконечную бумажную волокиту, почти похоронившую под собой его личное счастье, свою хвалёную интуицию, привычку строить минимум два десятка планов перед совершением действий, даже Верховную провидицу с её обещанным «катарсисом». Вслух он только придушенно смеётся, боясь ненароком разбудить малышку, пока покрывает поцелуями лицо вновь обретённой жены. — Теперь твой единственный долг — рассказать обо всём, что я пропустил, — всё ещё держа Ниму в руках, заявляет Юань. Она улыбается в ответ так тепло, будто с её плеч наконец-то сняли невыносимую ношу. — Рассказ затянется. — На него у нас хватит времени. Начнём с простого: как зовут мою дочь? *** Свет в окне маленького дома посреди зелёного моря гаснет лишь под утро. За его пределами, снаружи уединённого грота снова снуют звёздные ялики, снуют робоптахи, торговцы разливают свежий анисовый чай и передают друг другу свежие сплетни. Но под крышей этого дома тихо, спокойно и впервые за многие годы совершенно умиротворённо. Только с растущего под его окном дерева гинкго падает лист — зелёный, с золотыми прожилками.