Промежуточная глава. "Промывка мозгов".

      Дверь в квартиру Тэхёна открылась не сразу. Хосок колотил кулаком о дерево, чувствуя, как каждая секунда ожидания натягивает его нервы, как пересушенные струны, готовые лопнуть с резким, болезненным звоном. Дыхание его было частым, поверхностным, вырывалось прерывистыми клубами пара в прохладном подъездном воздухе – он бежал сюда, не помня как, подгоняемый ледяным адреналином. В ушах все еще гудели, накладываясь друг на друга, вчерашние слова отца – тяжелые, как камни, ледяной, осуждающий взгляд Чонгука, пронзившие душу рыдания матери. Весь этот кошмар сжимал горло стальными тисками, мешая дышать, заставляя сердце бешено колотиться о ребра.       Наконец, щелчок замка прозвучал как выстрел. На пороге возникла мама Тэхёна. Ее лицо, обычно носившее печать усталой покорности, сейчас было искажено тревогой, морщины у глаз и рта углубились. Она только открыла рот, чтобы что-то сказать, но Хосок, не в силах сдержать порыв, с порога выпалил, пытаясь заглянуть ей за спину в полумрак прихожей:       – Здравствуйте, Тэхён дома? – Голос его был резким, сдавленным от бега и напряжения.       – Тэхён дома, он в своей комнате, у него г... – начала она, но было лишь достаточно услышать первые слова, как Хосок уже втиснулся в узкую прихожую мимо нее, проскочив так близко, что она инстинктивно отшатнулась. Обувь слетела с его ног сама собой, отлетев в разные углы с глухими, небрежными стуками. Он не услышал ее недоуменного: «Хосок? Что случилось?», не заметил, как она с коротким, раздраженным цоканьем языка подобрала его кроссовки и аккуратно убрала в обувницу, вонь от которой сразу же пропитала воздух. Его цель была одна – дверь в конце короткого, заваленного коробками коридора. Из-под нее лился тусклый, желтоватый свет и доносились приглушенные, неразборчивые голоса, смешанные с каким-то шумом – может, телевизор, а может, музыка.       Он ворвался в комнату, распахнув дверь с такой силой, что та ударилась о стену, заставив вздрогнуть обоих обитателей комнаты. Воздух ударил в лицо – спертый, густой, вязкий. Знакомый до тошноты коктейль из пыли, пота, прокисшего пива и чего-то еще, затхлого и сладковатого, как заплесневелый хлеб. Картина была привычной до боли: хаос из разбросанной одежды, пустых банок, окурков, бумаг и забытых предметов. И посреди этого апокалиптического беспорядка – Тэхён. Он развалился на помятой кровати, словно тряпичная кукла, с полупустой банкой дешевого пива в безвольной руке. Рядом, на единственном относительно свободном стуле, восседал коренастый парень в засаленных рабочих штанах и растянутой, когда-то белой футболке. Хосок никогда не видел его раньше, но сейчас ему было абсолютно все равно, кто тут сидит. Его мозг, перегретый паникой, просто отфильтровал присутствие незнакомца как несущественный шум. Он сфокусировался только на Тэхёне.       – Ты опять пьёшь?! – Голос Хосока вырвался резко, сорвавшись на хрип. В нем смешались накопленное за месяцы раздражение, смертельная усталость и что-то очень близкое к животному отчаянию. Он ткнул дрожащим, грязным пальцем в злополучную банку. – Ты превращаешься в алкоголика, Тэ!       Тэхён медленно, с трудом поднял на него глаза. Взгляд был мутным, заплывшим, веки опухшими. Но в этой алкогольной пелене мелькнуло что-то знакомое – вспышка вины и тут же глухая, оборонительная стена. Он мотнул головой, словно отгоняя муху.       – У меня... горе... – пробормотал он глухо, почти неразборчиво, и отхлебнул из банки, будто глоток мог смыть эту боль.       – А можно горевать без пива?! – Хосок почти взревел, сделав резкий шаг вперед. Его нервы, и без того натянутые до предела, не выдержали присутствия постороннего. Это был лишний раздражитель, капля, переполнившая чашу. Он резко повернулся к незнакомцу, его взгляд, дикий и неконтролируемый, метнулся к нему. – И это вообще кто? – Он грубо ткнул пальцем в сторону парня, как будто показывая на вещь.       Коренастый парень – Чимин – лишь шире растянул губы в ухмылке, демонстрируя ровные, чуть желтоватые зубы. Он небрежно помахал банкой в пародии на приветствие:       – Ваззззааап, чувак! Располагайся.       Тэхён вздохнул, тяжело, будто поднимая гирю, и потер виски костяшками пальцев.       – Познакомься. Это Чимин. – Он кивнул в сторону друга, движение было вялым, запоздалым. – Чимин, это Хосок. Хосок – это Чимин. Мой... друг со школы. – Голос его был лишен тонуса, глухим от выпитого и усталости.       – Йоу, бро, – кивнул Чимин в сторону Хосока, его ухмылка стала еще шире, оценивающей. – Так вот ты какой, Хосок. Много слышал. В основном хорошее. – Сарказм висел в воздухе, густой и неприятный.       Хосок проигнорировал колкость, хотя внутри него кольнуло удивление. "Тэхён рассказывал этому типу обо мне? А что еще он ему наболтал? О Чонгуке? О всей этой чертовой кутерьме?" Мысль была мимолетной, как осколок стекла, вонзившийся в мозг. Сейчас не до этого. Он сглотнул плотный, болезненный ком в горле, потер лицо ладонями, чувствуя под пальцами липкую влажность кожи и каменное напряжение челюстных мышц. Голова гудела.       – Нам надо поговорить, Тэ. Срочно. – Он бросил острый, многозначительный взгляд на Чимина, явно давая понять: уйди. – Наедине.       Тэхён беспомощно пожал плечами, разводя руками в жесте "а что я могу поделать?". Алкоголь делал его покорным, вялым.       – Всё в порядке, ему можно доверять. – Он поднял мутный взгляд на Хосока, и в его глубине вдруг мелькнул слабый, едва различимый огонек – то ли крошечная надежда, то ли отчаянная потребность хоть в какой-то поддержке. – Он... толковый. Может... словом поможет. Разберется.       Хосок издал сдавленный звук, похожий на стон удушаемого. Он снова провел руками по лицу, будто пытаясь стереть с него всю накопившуюся грязь мира, усталость и ощущение полной, беспросветной невозможности происходящего. Потом, почти обрушившись, опустился на край кровати напротив Тэхёна. Пружины жалобно скрипнули. Они сидели так близко, что колени почти касались друг друга. Позади Чимин откинулся на стуле, приняв позу зрителя в первом ряду. Он попивал пиво, его взгляд скользил между ними с видом человека, ожидающего продолжения увлекательного, хоть и мрачного, спектакля. "Левый чел", – пронеслось в голове у Хосока, но мысль была тусклой, без эмоций. "Но раз Тэ ему доверяет... Значит, и я должен? Информация хотя бы не утечет. Да и... черт. Может, и правда нужен взгляд со стороны?" Отступать было некуда.       – Ладно, – начал Хосок, голос его был низким, надтреснутым, как ржавая проволока. Он смотрел не на Чимина, а прямо в глаза Тэхёну, пытаясь пробиться сквозь алкогольную пелену, найти там хоть крупицу понимания. – Начну с начала. Ты должен все понять. До конца. Чонгук... – Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была слабым отвлечением. – Он в тебя влюбился. Глупо. Безнадежно. Проклято. Ему было пятнадцать, Тэ. Пятнадцать! – Хосок замолк, глотая воздух, вспоминая тот день, когда младший брат, бледный и дрожащий, признался ему в этом, глядя в пол. – Когда он впервые понял, что смотрит на тебя не как на друга своего старшего брата, а... иначе. Как на того, кого хочет. До боли. До безумия.       Он видел, как Тэхён напрягся, как его пальцы вдруг сжали банку так, что алюминий прогнулся с тихим хрустом. Чимин перестал подносить банку ко рту, его расслабленная поза сменилась на более собранную. Его взгляд, ранее насмешливый, стал острее, аналитичнее, как у хирурга, оценивающего рану.       – И он пять лет, блять, пять лет пытался с этим жить! – голос Хосока сорвался, в нем зазвенела собственная боль и вина. – Рвал себя изнутри! Строил эту дурацкую, высоченную стену "нормальности"! Учился на отлично, как робот! Встречался с девчонками, которых тошнило целовать! Потому что хотел тебя! Всегда! Только тебя! А я... – Хосок зажмурился, его горло сжал спазм. – Я, дурак, решил его "уберечь". Уберечь от тебя, Тэ. Потому что я тогда уже дружил с тобой и знал – ты ветреный. Играешь чувствами. Девчонки для тебя – развлечение. А тут – брат. Чистый, хрупкий. Я наговорил ему кучу дерьма. Про "неправильность", про то, что надо забыть, стать нормальным... Думал, помогаю. А оказалось... – Хосок качнул головой, в глазах стояла мука. – Оказалось, я ему жизнь сломал. Он замкнулся. Загнал все внутрь. Пять лет винил себя за свои же чувства. Пытался их убить. А они... они его убивали. Потихоньку.       Хосок видел, как Тэхён сидит, опустив голову, его дыхание стало частым, поверхностным, как у загнанного зверя. Пальцы все сильнее сжимали банку. Чимин не шевелился, его взгляд был прикован к Хосоку.       – А потом... ты. – Хосок выдохнул слово с горечью. – Ты сам в него влюбился. (Хосок не знает истинной причины – той ночи, той иллюзии. Но Чимин знает со слов Тэхёна. Хосок видит, как Чимин едва заметно кивает про себя, подтверждая эту мысль, но не перебивает.) И как? Как ты это проявил? Тайными взглядами? Нет. Ты спалился перед Джиу. А та... та оказалась гадюкой. Подловила тебя и начала шантажировать. И вбила мне в голову, что ты... что ты к ней пристаешь, домогаешься. Я, идиот, поверил. – Хосок содрогнулся, вспоминая ту пьяную драку, свой слепой гнев, удары, летящие в лицо друга. – Избил тебя. Мы месяц не разговаривали. А потом... помирились. И я... я решил исправить свою старую ошибку. Помочь Чонгуку. Помочь его любви. Думал – добро делаю. Хотел все устроить красиво, тихо. Чтобы он думал – "оно само" случилось. Чтобы не знал о моем... вмешательстве. – Хосок замолчал, переводя дух. Воздух в комнате казался густым, как сироп, пропитанный невысказанным горем и виной. – Но он... он все знает. Все. И он... – Голос Хосока прервался, сдавленный рыданием, которое он с трудом подавил. – Он хочет подать документы на отчисление. И уехать в армию. По контракту.       Тэхён аж подпрыгнул на кровати, как будто его ударило током. Банка пива выпала у него из внезапно ослабевших пальцев, грохнулась на пол с металлическим лязгом. Темное пиво хлынуло на и без того грязный, засаленный ковер, пена бешено взбилась и тут же начала оседать мерзкими пузырями. Его глаза, еще секунду назад мутные и полузакрытые, распахнулись неестественно широко, белки стали видны по всему периметру радужки. В них читался чистый, животный, неосознанный шок. Лицо его побелело как мел, приобретя мертвенный оттенок. Он открыл рот, пытаясь вдохнуть, но не издал ни звука – только беззвучный хрип. Пиво, которое он только что пил, казалось, застряло комом где-то в горле – он сглотнул судорожно, болезненно, мышцы шеи напряглись, как тросы, но сглотнуть не смог. Казалось, само осознание масштаба содеянного, глупости, трагедии и неотвратимости последствий физически перекрыло ему дыхание. Он сидел, замерший, глядя в одну точку на полу, где растекалось черное пятно, его тело слегка тряслось.       Тишину, звенящую от шока Тэхёна и тяжелого, хриплого дыхания Хосока, разорвал Чимин. Он громко, цинично, протяжно присвистнул – резкий звук заставил обоих вздрогнуть, как от щелчка кнута. Потом медленно, с преувеличенным, театральным спокойствием допил остатки своего пива, его горло работало мерными глотками. Закончив, он швырнул пустую банку в общий угол с другими мусорными сокровищами. Банка звякнула, покатилась, затихла.       – Ну вы и гандоны, товарищи, – констатировал он ровно, разваливаясь на стуле снова. Его голос был спокоен, даже немного насмешлив, но в карих глазах, лишенных теперь ухмылки, читалась трезвая, жесткая оценка полнейшего, немыслимого бардака. Он посмотрел сначала на бледного, трясущегося Тэхёна, который все еще не мог дышать, потом перевел взгляд на измотанного, подавленного грузом вины и горя Хосока. – Нихуя себе спектакль развели. Младшенький влюбился в тебя, – кивок на Тэхёна, – ты, балда, влюбился в него в ответ, но так по-идиотски, что он теперь на войну сваливает, спасаясь от вас обоих. Класс. Прям сериал годный.       Он помолчал пару секунд, давая своим грубым, как наждак, словам осесть, врезаться в сознание. Потом пожал плечами, и его ухмылка вернулась, но теперь она была жесткой, бесцеремонной, лишенной прежнего балагана. В его глазах читался вызов и единственно возможный выход.       – Ну что? – повторил он, его голос стал тише, но отчетливее. – Сидеть будете и смотреть, как он сгорает? Или все-таки мозги в кучу соберете и поедете его вытаскивать из этой задницы, куда вы его сами и загнали?       Его слова, грубые и лишенные сантиментов, как удар кулаком, повисли в спертом, пивном воздухе комнаты. Они звучали как приговор их бездействию, но и как единственно возможный план действий – жестокий, прямой, без права на ошибку. Тэхён все еще не мог прийти в себя, он наконец судорожно вдохнул, но взгляд его был прикован к темному пятну на ковре, как к символу всей их рухнувшей жизни. Хосок же смотрел на Чимина. И в его изможденных глазах, сквозь пелену усталости, вины и отчаяния, мелькнула слабая, но ясная искра – не надежды, но дикой, отчаянной решимости. Потому что отступать, действительно, было некуда. Тишина после слов Чимина была громче любого крика.       – Что теперь делать? – голос Тэхёна раздался оглушающим шепотом в тишине, пропитанной запахом пива и отчаянием. — Как жить?       – Добивайте, хули! – Чимин рявкнул так, что оба вздрогнули, как от удара током. Он встал со стула одним резким движением, и казалось, его коренастая фигура, пропитанная запахом машинного масла и пота, мгновенно заполнила собой всю комнату, вытесняя спертый воздух яростной энергией. – Ты думаешь, сейчас важен твой сопливый вопрос "как жить"? Парня довели до ручки! До такого ручника, что он в армию, на край света, готов сбежать! От вас! Вот о чем думать надо! Почему он так решил? А?       Он шагнул к кровати, нависая над Тэхёном, тыча коротким, грязным пальцем ему в грудь с такой силой, что Тэхён инстинктивно откинулся назад.       – Я тебе скажу почему! Вы его ЗАЕБАЛИ! Заебали по полной! – Чимин говорил с ледяной, сконцентрированной яростью, каждое слово – как выстрел в упор. – Заебали всей этой дурацкой возней вокруг него! Этими вашими внезапными переменами, то игнорируете как пустое место, то лезете с ненужной опекой! Кто так поступает? Кто так "дружит"? Кто так "любовь" показывает? Уебки!       Он резко развернулся к Хосоку, его взгляд был острым и неумолимым, как шило.       – А ты, "старший братик", вообще верх идиотизма! – Чимин плюнул на грязный пол с презрением. – Ты возомнил себя каким-то всезнайкой его жизни? Нашел время и место диктовать ему, с кем ему сходиться, как ему чувствовать? Навязал ему эту "любовь", – он презрительно скривил губы, – которая у Тэхёна как грипп – внезапно пришла! Толкал Тэхёна на него, как будто тот твоя марионетка: "Иди туда! Делай это! Говори то!" А Чонгук, он что, спрашивал тебя? Он просил этой твоей... опеки? Ему это надо было? Или он, может, после месяца вашего пиздеца просто хотел тишины? Побыть одному? Разобраться в своей душевной залупе без вашего "доброго", но удушающего вмешательства? А ты ему – втираешь свое дерьмо!       Чимин сделал паузу, переводя дух. Его грудь тяжело вздымалась. В комнате стояла звенящая тишина, тяжелее прежней. Даже Тэхён перестал всхлипывать, уставившись на Чимина широкими, мокрыми от слез глазами, полными ужаса. Хосок сидел, бледный как саван, каждый грубый, но неоспоримый аргумент Чимина вбивал в него новый гвоздь осознания собственной катастрофической ошибки.       – И вот теперь, – Чимин понизил голос, но он звучал еще страшнее, глубже, полнее ярости и сожаления, – у парня два пути в голове, и оба – из-за вас. Вариант первый: Он сам себя ненавидит. До чертиков. За то, что чувствует что-то к этому, – кивок на Тэхёна, – кто его месяц игнорировал как пустое место, а потом вдруг начал душить своей внезапной "заботой". И ваш идиотский цирк эту ненависть только подливал. Армия – это топор. Чтобы зарубить эти чувства. Вместе с частью себя. Зарыть поглубже и притвориться "нормальным" под приказом.       Чимин шагнул ближе к Хосоку, смотря ему прямо в глаза, не позволяя отвернуться.       – Вариант второй, и я в нем уверен на девяносто процентов: Он пиздецки обижен. На вас обоих. На тебя, Хосок, – палец снова ткнул в грудь Хосоку, – за то, что ты взял на себя право решать его жизнь. Как будто он дебил несмышленый, а не взрослый мужик. Ты решил ЗА НЕГО, как ему жить, в кого влюбляться, как мириться с тем, кто его месяц морально убивал! Ты его не уважал. Ни капли. На тебя, Тэхён, – он повернулся, его взгляд был как плеть, – за то, что ты был не другом, а трусливой тряпкой. Подкаблучником этого, – резкий кивок на Хосока, – который толкал тебя на Чонгука. Ты не имел своего слова! И это било в глаза! Фальшиво и жалко! Армия для него – это не побег. Это средний палец вам. Самый большой, какой он мог придумать. "Нате, мудаки! Нате ваше счастье! Разбирайтесь со своим дерьмом сами! Без меня!" Вот что это!       Он отступил на шаг, оглядывая их обоих с нескрываемым, леденящим презрением.       – И что теперь делать? – прошептал Тэхён, в его голосе звучала настоящая, бездонная агония, мольба о невозможном спасении.       – ЧТО ДЕЛАТЬ? – Чимин фыркнул, коротко и жестко. – Да ничего, блять! Он принял решение. Взрослое, мужицкое, хоть и от отчаяния. Вы его не остановите. Попробуете вломиться с соплями и оправданиями – он вас через военкомат пошлет куда подальше, и будет прав. Ваша задача номер один: НЕ МЕШАТЬ. НЕ ЛЕЗТЬ. Не совать свои сопливые рыла в его жизнь сейчас. Никаких слезных писем, звонков, попыток "объясниться". Ваши "объяснения" и "любовь" – это яд для него сейчас. Вы это уже доказали. Запомнили? Не. Лесть.       Он резко дернул свою засаленную куртку, накинутую на спинку стула.       – Задача номер два, если вдруг совесть заговорит и захотите хоть что-то исправить (через год, два, пять – хуй его знает): – Он пристально посмотрел на Хосока. – Хосок: Завязывай играть в спасителя и кукловода. Найди себе нормального психолога или батюшку, не знаю, но разберись, откуда у тебя эта херовая уверенность, что ты знаешь, как другим жить. Начни с себя. Пока не поймешь – держись от Чонгука подальше. Ты ему опаснее всех. – Взгляд, тяжелый как свинец, перешел на Тэхёна. – Тэхён: Разберись, наконец, со своей башкой. Ты че, вообще? Чего ТЫ хочешь? По-настоящему? Без оглядки на Хосока, на страх, на "а что скажут"? Ты влюблен в парня или это была пьяная хотелка и страх потерять друга? Пока не разберешься в этом честно, без самообмана – не подходи к Чонгуку даже за километр. Ты ему не друг сейчас. Ты – часть проблемы.       Чимин натянул куртку одним резким движением.       – А сейчас? – Он пожал плечами, его лицо было каменным. – Заткнитесь. Сосите свою вину. И ждите. Может, через пару лет в казарме он остынет. Может, повзрослеет. Может, встретит кого и забудет. А может – нет. И это уже НЕ ВАШЕ РЕШЕНИЕ. Это его жизнь. Которую вы, мудаки, ему изгадили. Так что – сидите. И думайте. Добивайте, как начали. Только теперь – самих себя.       Чимин тяжело опустился на него, развалившись. Его взгляд, все еще острый, но теперь с оттенком усталого удовлетворения, скользил между Хосоком и Тэхёном. Он наблюдал, как его слова – тяжелые, неудобные, как булыжники – падали в тишину комнаты и взрывались там, оставляя воронки осознания.       Хосок не выдержал его взгляда. Он опустил голову, плечи содрогнулись один раз, судорожно. Потом еще. Тихие, беззвучные рыдания трясли его тело. Слезы капали на его джинсы, оставляя темные пятна. Он не издавал звуков, только мелко дрожал, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Каждое слово Чимина о его "игре в бога", о неуважении, о том, что он опаснее всех, било в самое сердце его иллюзий о себе как о "старшем брате", "опоре". Правда была невыносима, но бежать от нее было некуда. Он сидел и тонул в ней.       Он ничего не сказал. Не было слов, способных что-либо изменить или выразить эту пустоту. Все, что можно было сказать, сказал Чимин. Осталась только гробовая тишина, пропитанная запахом пива, пыли, пота и абсолютной безнадежности.       Тэхён замер. Его дыхание выровнялось, но лицо было мертвенно-бледным. Он уставился на свои руки, лежащие на коленях. Те самые руки, что "держали", "покупали", "прикасались" по указке или от трусости. Вдруг они показались ему чужими, грязными, орудиями предательства – и дружбы, и, возможно, каких-то своих собственных, неразобранных чувств. Его глаза стали стеклянными, пустыми, отражающими только внутренний хаос и леденящий ужас от осознания своей роли: не друга, не влюбленного, а "части проблемы". Эти слова висели в воздухе, как приговор.       Минуты две, три в комнате царила гробовая тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием Хосока и тихим шипением пива, все еще сочащегося из опрокинутой банки. Пыль медленно кружила в полосе света от окна. Чимин сидел, слегка покачивая ногой, его лицо выражало не злорадство, а скорее усталую уверенность ремесленника, выполнившего тяжелую, но необходимую работу. Он был доволен. Промывка мозгов прошла успешно. Теперь вина грызла их изнутри, как и должно было.       И вдруг тишину разорвал голос Тэхёна. Он прозвучал тихо, хрипло, почти неосознанно, как будто мысль вырвалась сама собой, минуя фильтры разума:       – Почему ты... – он медленно поднял глаза на Чимина, взгляд все еще мутный, но с искоркой чего-то вроде изумления, – ...не стал психологом?.. У тебя... дар...       Чимин замер на мгновение. Потом его лицо расплылось в широкой, искренней, немного грубой ухмылке. Он громко, раскатисто засмеялся. Звук был громким, живым, резко контрастирующим с мертвой тишиной и слезами в комнате.       – Ха-ха-ха! Психолог?! – Он тряхнул головой, усмехаясь. – Да ну нахуй! – Он поднял свои руки перед собой, ладонями вверх. Руки были широкими, сильными, с коротко остриженными ногтями, в порезах, царапинах и въевшейся грязи, которую не отмыть за один вечер. Суставы были узловатыми, кожа грубой. – Эти руки, – он сжал кулаки, демонстрируя мощные предплечья, проступавшие под кожей, – созданы пахать! Таскать кирпичи, крутить гайки, махать кувалдой! Не мозги ебать! Хотя... – он бросил последний насмешливый взгляд на оглушенных Хосока и Тэхёна, – ...иногда приходится. Сегодня вот пришлось. Без выходных.       Он хлопнул себя по коленям и поднялся. Ухмылка все еще играла на его лице, но в глазах читалась усталость и что-то вроде... смирения? Своей судьбы? Своей роли грубого, но честного разнорабочего жизни?       – Ладно, горемыки. Сидите. Думайте. Как сказал. – Он кивнул в сторону опрокинутой банки. – Убери за собой, Тэ. Не свинья вроде. Я пошел. Завтра на объекте в шесть. А вам... – он махнул рукой, уже поворачиваясь к выходу, – ...удачи. По-настоящему. Хрен знает, что вам теперь делать с этим всем.       Он вышел, на этот раз закрыв дверь аккуратно, без хлопка. Звонок замка прозвучал мягко, но окончательно.       В комнате снова воцарилась тишина. Теперь уже не гробовая, а тяжелая, густая, как смог после взрыва. Запах пива, пыли и пота смешался с запахом слез и невысказанной боли. Хосок все еще сидел, сгорбившись, слезы текли по его лицу беззвучными ручейками. Тэхён уставился на свои руки, потом медленно поднял взгляд на Хосока. В его стеклянных глазах не было ответов. Были только вопросы, ужас и долгая, мучительная дорога впереди – дорога "добивания" самих себя. А в углу, как немой укор, шипело и растекалось по ковру пролитое пиво.