Глава 6. Дно пробито. Часть 1

      Актовый зал университета был похож на растревоженный улей, в который залили слишком яркий свет. Гул голосов, перемежающийся редкими хлопками, далекий голос ведущего, усиленный динамиками до металлического звона, скрип откидных кресел, шорох программок, запах нагретого пластика и дешевого одеколона, смешанный с привкусом пыли, поднятой из-под сцены танцующими первокурсниками. Всё это наваливалось на Чонгука с каждым вдохом, заставляя глубже вжиматься в жёсткую спинку кресла последнего ряда.       Он выбрал это место с хирургической точностью человека, который давно научился рассчитывать пути отступления. Рядом с проходом. Спиной к стене. Прямая видимость на обе двери — ту, через которую заходят, и ту, что ведёт в фойе. Присутствие здесь было формальностью, галочкой в списке «не создавай проблем», без которой заявление на отчисление могли завернуть на ровном месте. Он сидел, вцепившись в телефон, но экран давно погас — пальцы замерли на холодном стекле, не делая ни попытки разблокировать. Он смотрел в одну точку на спинке переднего кресла, где чья-то ручка оставила выцветшую синюю линию, и пытался сделать своё сознание таким же пустым, как эта линия.       Время тянулось. На сцене мелькали лица: заведующий кафедрой с указкой в руках, девушка из старшего потока с грамотой за лучший курсовой проект, парень, который что-то рассказывал о стажировке в Китае, его голос тонул в равнодушном гуле зала. Чонгук не слушал. Он считал минуты до момента, когда можно будет встать и выйти, не привлекая внимания. План был прост: вытерпеть обязательную часть, дождаться перерыва, раствориться. Никто не заметит. Никто не ищет его взглядом. Не ищет уже давно.       Когда ведущий объявил творческий номер, Чонгук уже потянулся к рюкзаку, чтобы проверить, не звонил ли кто. Жест был машинальным, бессмысленным — телефон молчал уже третьи сутки, и это молчание стало привычным, как фон. И в этот момент динамики выдохнули имя, от которого всё внутри него сжалось в ледяной, болезненный ком.       «…выступит студент третьего курса, Ким Тэхён!»       Рука замерла на молнии рюкзака. Чонгук медленно поднял голову, и это движение далось ему с трудом, как будто шею сковало многодневным напряжением. Сцена была далеко, фигуры на ней казались маленькими, кукольными, но когда из-за кулис вышел Тэхён, он узнал его мгновенно. Не по лицу — лица не разглядеть с такого расстояния. По фигуре. По тому, как он держался: плечи вжаты, шаг неуверенный, будто каждое движение даётся через силу. Он был в той же чёрной куртке, что и утром, когда Чонгук прошёл мимо него, не обернувшись. Мятой, будто он спал в ней или шёл под дождём. Волосы, ещё недавно такие аккуратные, торчали в разные стороны.       Чонгук почувствовал, как по позвоночнику пробежал холод. Что-то было не так. Не должно было быть так. Тэхён на сцене — это всегда улыбка, расслабленная поза, уверенность человека, который знает, что его будут слушать. Даже когда он валял дурака, даже когда пел под гитару, фальшивя на каждом втором аккорде, он был… живым. Ярким. Тем самым фейерверком, который Хосок так точно описал когда-то.       Сейчас Тэхён напоминал не фейерверк. Он напоминал человека, который идёт на казнь.       Он подошёл к микрофону, поправил его дрожащими пальцами — Чонгук видел эту дрожь даже отсюда, наверное, потому что сам знал, как выглядят руки, которые больше не могут держаться прямо. В зале повисло недоумённое, настороженное молчание. Кто-то из первых рядов кашлянул. Кто-то перешёптывался, и шёпот этот был похож на шорох сухой листвы, которую ветер гонит по асфальту.       Тэхён не стал представляться. Он не сказал «здравствуйте», не назвал номер. Просто посмотрел куда-то поверх голов, в пространство между рядами, и начал говорить. Голос его был тихим, хриплым, микрофон ловил не слова, а скорее их тени, превращая каждую фразу в болезненное, рваное усилие.       — Я… я не буду ничего петь или рассказывать анекдоты. Мне нужно… сказать. Пока ещё есть кому слушать.       Чонгук почувствовал, как его собственная ладонь на колене сжалась в кулак. Ногти впились в ткань джинсов, но боли не было. Было только это странное, неправильное ощущение — что он смотрит на что-то, что не должно происходить наяву. Как будто сцена, свет, этот гулкий зал были декорациями к чужому, слишком личному кошмару. Тэхён сглотнул, и звук этот был ужасно громким в динамиках — влажный, надрывный, как если бы он давился каждым следующим словом.       — Последний месяц… нет, дольше. Я вёл себя как последнее, беспринципное ничтожество. С тем, кто мне… кто был мне дорог.       По залу прокатилась волна. Не шум — что-то более плотное, почти осязаемое, как рябь на воде от брошенного камня. Чонгук почувствовал, как зал затаил дыхание. Кто-то впереди резко обернулся, ища взглядом соседа, чтобы переброситься понимающим взглядом. Кто-то, наоборот, вытянул шею, пытаясь лучше разглядеть лицо выступающего. Атмосфера менялась — от скуки к напряжению, от равнодушия к жадному, почти хищному любопытству.       Чонгук не мог пошевелиться. Он сидел, вцепившись в собственное колено, и слушал, как Тэхён говорит о спектакле, о плане, о том, как он водил «его» за руку, покупал энергетики, шептал в темноте кинотеатра какую-то ложь. Слова падали в тишину тяжёлыми, неловкими камнями, и каждый камень был о нём, Чонгуке. О том утре в магазине, когда Тэхён вплел свои пальцы в его. О походе в кино, где его дыхание обжигало ухо. О фальшивой заботе, которая оказалась такой же фальшивой, как и всё остальное.       — Я боялся. Я — трус. Я боялся сказать, что… что я влюблён. Что эти чувства — не игра, не прихоть, не ещё одна моя дурацкая выходка. Что они настоящие.       Голос Тэхёна сорвался, стал тоньше, почти жалобным, но он не остановился. Он говорил, захлёбываясь, глотая слова, выплёвывая их в микрофон с такой поспешностью, будто боялся, что не успеет, что его прервут раньше, чем он вывернет себя наизнанку.       — И вместо того, чтобы просто… просто сказать это, я участвовал в спектакле. Унижал и его, и себя. Потому что мне было страшно. Потому что я — инфантильный, эгоцентричный мудак, который привык, что мир крутится вокруг его сиюминутных хотелок.       Тишина, которая наступила после этих слов, была не молчанием. Она была напряжённой, звенящей, как струна перед тем, как лопнуть. И она лопнула.       — Что за бред? — выкрикнул кто-то сбоку, голос был громким, возмущённым, почти оскорблённым.             — Мы были о тебе лучшего мнения! — донёсся из первых рядов женский голос, полный разочарования и обиды.       — Ну и мудак! — без обиняков бросил кто-то с галёрки, и несколько человек тут же поддержали этот вердикт одобрительным гулом.       — Ред флаг чистой воды! — саркастически прокомментировала девушка, и в её голосе слышалось удовольствие от того, что она может наклеить такой ярлык.       — Зачем ты это говоришь? Тебя тут никто не пожалеет! — крикнул ещё один голос, и в этом крике было что-то от отвращения к чужой, неприличной обнажённости.       Чонгук слушал эти выкрики, и где-то глубоко внутри, под слоем льда и боли, шевельнулось что-то похожее на усмешку. Они не понимали. Никто из них не понимал, что Тэхён сейчас делает то, на что ни один из них никогда бы не решился. Он не просил жалости. Он просил — чего? Не прощения, нет. Возможно, просто… чтобы знали. Чтобы тот, кто должен был услышать, услышал.       И он, Чонгук, сидел в последнем ряду, и слова Тэхёна вонзались в него, как осколки стекла, которые он когда-то разбил и пытался собрать обратно. Они резали, но не оставляли крови. Оставляли только эту странную, невыносимую ясность.       — Да. Я мудак. Ред флаг. Всё, что хотите. Я заслуживаю этого. И ещё большего.       Тэхён снова посмотрел в ту точку в пространстве — и Чонгуку на миг показалось, что их взгляды встретились, хотя это было невозможно с такого расстояния. Невозможно в полумраке зала, где лица сливаются в размытые пятна. Но он почувствовал это — как укол, как молнию, как что-то, что пробежало по спине и заставило сердце пропустить удар.       — Я просто… если он сейчас здесь… если он уйдёт… туда, куда собрался… пусть знает. Весь этот спектакль, вся эта ложь — они были подлыми. Отвратительными. Но чувство… чувство, которое я пытался этим спектаклем выразить… оно не было ложью. Вот и всё.       Тэхён глубоко, судорожно вдохнул, и микрофон передал этот вдох как хрип, как звук человека, который только что вынырнул из ледяной воды.       — Да, я инфантильный идиот. Всем спасибо за внимание.       И тут на сцену вылетела заведующая учебной частью.       Чонгук не сразу понял, что происходит. Он видел, как женщина в строгом костюме, чьё лицо налилось багровым от гнева, решительно шагнула к Тэхёну, как-то слишком быстро для её возраста. Она вырвала микрофон из его рук — буквально вырвала, как отбирают у ребёнка опасный предмет. Её голос, резкий, официальный, перекрыл ропот зала:       — Конфликты личного и интимного характера не решаются на университетской сцене в учебное время! Это непрофессионально и неприемлемо! Ким Тэхён, немедленно пройдёмте!       Она схватила его за локоть — тот самый жест, которым уводят с урока провинившегося школьника. Тэхён не сопротивлялся. Он позволил себя вести, поникший, сгорбленный, с опущенной головой, и когда они скрылись за кулисами, Чонгук почувствовал, как что-то внутри него — что-то, что он держал на невидимых поводках все эти дни — вдруг сорвалось с цепи.       Сначала это было просто подёргивание в диафрагме. Короткий, резкий выдох, похожий на всхлип. Потом — ещё один. И ещё. А потом из горла вырвался звук, которого он не узнал: хриплый, надтреснутый, то ли смех, то ли рыдание.       Он схватился за живот, согнулся пополам, пытаясь сдержать эту волну, но она нарастала, захлёстывала, вырывалась наружу вопреки всем усилиям. Слёзы брызнули из глаз, лицо исказилось в болезненной, неконтролируемой гримасе. Он смеялся. Он смеялся так, будто видел самую смешную вещь в своей жизни, будто кто-то рассказал ему анекдот, от которого невозможно удержаться. Его плечи тряслись, спина выгнулась дугой, из горла вырывались сдавленные, хриплые звуки, которые, наверное, со стороны казались просто истерикой. Он знал, что люди оглядываются. Чувствовал на себе взгляды, но не мог остановиться. Внутри него всё кричало, хохотало, рыдало одновременно.       «Как же… типично! — ревел внутренний голос сквозь этот безумный хохот. — Опять цирк! Опять он — центр вселенной! Даже своё покаяние, своё унижение он умудряется превратить в публичное шоу! Господи, да он просто неисправим! Клоун!»       Но в этом хохоте, как в калейдоскопе, проносились другие картинки. Тэхён, разыгрывающий идиотскую пантомиму под его окном в три часа ночи, когда пятнадцатилетний Чонгук плакал в подушку от безысходности. Тэхён, корчащий рожицы через стол в кафе, чтобы вытащить его из задумчивости. Его дурашливые, нелепые выходки, которые всегда — всегда! — заставляли Чонгука смеяться, даже когда душа была чёрной от одиночества и стыда.       Смех стал удушающим. Он уже не смеялся, он задыхался в его волнах. Голова закружилась, перед глазами поплыли цветные пятна. Он попытался встать — и едва не рухнул на колени, схватившись за спинку переднего кресла. Смех перешёл в надрывный, сухой кашель. Он давился, из глаз лились слёзы, но на губах всё ещё дёргалась искажённая, болезненная усмешка.       Ему нужно было на воздух. Сейчас же.       Он, спотыкаясь, пошатнулся к выходу, толкнул тяжёлую дверь и вывалился в пустой, прохладный коридор. Свет здесь был другим — не жёлтым, как в зале, а белым, хирургическим, режущим воспалённые глаза. Он прислонился спиной к стене, чувствуя, как холод проникает сквозь куртку, как бетонная плита впивается в лопатки. Кашель постепенно стихал, оставляя после себя пустоту и ломоту в рёбрах. Он вытер лицо рукавом, и только тогда понял, что щёки мокрые.       Дыхание выравнивалось медленно, с трудом. Каждый вдох отдавался болью в груди, как будто лёгкие забыли, как это делается. Он стоял, закрыв глаза, и пытался вернуть себе контроль над телом, которое, казалось, больше ему не принадлежало. И в этот момент зазвонил телефон.       Звук был резким, непривычным в этой тишине, и Чонгук вздрогнул, как от удара. Он вытащил аппарат из кармана, посмотрел на экран. Мама. Его рука дрогнула. Он не брал трубку уже три дня, и она знала, что он не берёт. Знала, но продолжала звонить. Сейчас, в этой пустоте коридора, её имя на экране показалось ему чем-то из другого мира — мира, где были завтраки, разговоры, уютная кухня, запах жареного риса и мамин голос, зовущий к столу. Мира, который он уже не узнавал.       Звонок отбился. И тут же пошёл второй. Настойчивый. Тревожный.       Чонгук нажал на зелёную кнопку, поднёс телефон к уху, и голос матери ударил по нему, как электрический разряд:       — Сынок? Ты… ты в курсе? Хосок…       Она плакала. Он слышал это по сдавленному, прерывистому дыханию, по тому, как имя брата застряло у неё в горле, прежде чем вырваться наружу.       — Что? — спросил он, и его собственный голос прозвучал чужим, плоским, как будто говорил не он.       — Он же в армию записывается! Сегодня документы подал! В военкомате! — Голос матери сорвался, стал выше, почти визгливым от отчаяния. — Мы с отцом… мы плакали, умоляли его хоть полгода подождать, диплом получить… Он не слушает! Говорит одно: «Я должен». Должен! Как должен? После диплома бы… полгода ведь всего! Зачем сейчас? Зачем?!       Слова падали в пустоту коридора, ударялись о стены и разбивались. Чонгук слушал, но смысл не доходил. Он видел перед глазами обритую голову брата, которую не видел сегодня утром. Видел его замкнутое, отрешённое лицо за последние дни. Слышал его слова: «Я должен». Не «хочу», не «решил». «Должен».       — Он… когда? — спросил Чонгук, и голос его был таким же пустым, как этот коридор.       — Да сегодня утром! Прямо с утра ушёл и… — мать всхлипнула, и звук этот был острее ножа. — Мы думали, ты в курсе, что ли… что у него такие планы… Чонгук-а? Сынок, ты меня слышишь?       Он слышал. Он слышал каждое слово, но слова не складывались. Армия. Не побег от себя, как у него, Чонгука. Не способ забыться. Наказание. Искупление. «Я должен». Хосок шёл туда не вместо него. Он шёл туда из-за него.       И тогда пазл сложился. Со звонким, почти слышным щелчком.       Хосок, который всегда всё решал за других. Хосок, который в пятнадцать лет сказал ему: «Забудь, это пройдёт». Хосок, который месяц назад решил, что знает, как «исправить» всё, как свести их, как сделать так, чтобы Чонгук стал счастливым — по его, Хосока, представлению о счастье. И теперь, когда его мир рухнул, когда он увидел, к чему привела его уверенность в собственном праве управлять чужими жизнями, он выбрал единственное наказание, которое казался ему справедливым: уйти. Уйти первым. Уйти, чтобы отдать долг, которого от него никто не требовал.       Чонгук опустил руку с телефоном. Из трубки всё ещё доносился сбивчивый, встревоженный голос матери, но слова уже не имели значения. Он смотрел на белую стену напротив, на трещину в плитке, на полоску грязного света, падающую из окна в конце коридора. Из актового зала доносились приглушённые звуки очередного выступления — голос ведущего, жидкие аплодисменты. Там, за дверью, жизнь продолжалась. Там был цирк, где только что отыграл свой номер один клоун, каясь в любви под свист и улюлюканье.       А здесь, снаружи, была просто жизнь. Жестокая, несправедливая, окончательно вышедшая из-под контроля.       Он думал, что достиг дна. Что тот укус в автобусе, кровь на запястье, слова «я тебя больше не люблю» были самой низкой точкой. Но дно, оказывается, можно пробить. И под ним — только новая, ещё более глубокая пустота, и в этой пустоте нет места ни смеху, ни слезам. Есть только тяжесть. Тяжесть от того, что Хосок, который всегда стоял между ним и миром, вдруг уходит сам. И Тэхён, который наконец сказал правду, сказал её так, что это стало финальным аккордом всего их общего кошмара. И он, Чонгук, стоит посередине, и единственное, что он может сделать — это наблюдать, как рушится всё, что он когда-либо любил.       Смех, застрявший у него в горле, теперь отдавался там горьким, металлическим привкусом. Привкусом крови. Привкусом безысходности.