Часть 12. Неотвратимость.

      — Вообще-то, это ты во всём виноват! — раздражённо причитал Мидей, неохотно намывая по второму кругу участок пола в одном и том же месте. — Это из-за тебя я вынужден этим заниматься ещё целый месяц!       Фаенон поспешил весело уколоть его в ответ из другого конца аудитории:       — Между прочим, ты первый начал! Если бы ты не отвлекал меня на лекции, тебе бы не пришлось этим заниматься!       Сквозь поток непереводимой кремносской брани, из которой он узнал лишь несколько самых часто употребляемых слов, Фаенон пробирался с ему одному присущим упорством, не отвлекаясь от работы, только посмеиваясь.       — Сил нет у меня смотреть, как ты эту скучищу слушаешь с таким видом, будто тебе интересно! — обиженно ответил Мидей, со всей накопившейся злостью отшвырнув прочь швабру, и она упала на пол, расплескав остатки воды вокруг. Этот беспорядок только больше разозлил его, потому он, подхватив её, принялся ещё яростнее оттирать учинённое им безобразие. Наблюдая за ним, Фаенон наконец рассмеялся в полную силу. — Смешно тебе, шакал проклятый? Думаешь, меня можно унизить этой проклятой уборкой! А, чёрт с тобой, получай!       В него полетела грязная тряпка для пола, от которой Фаенон удачно увернулся, а следом — и сам Мидей, словно дикий зверь, преследующий добычу, полетел на него с шваброй наперевес. Не найдя ничего другого под рукой для самообороны, Фаенон выставил свою швабру вперёд, готовясь отразить атаку так, как сделал бы, если бы они дрались на мечах. Он знал, что вся эта злость ненастоящая, что она не на него, а на всю эту нелепую ситуацию, к которой привело его озорство. Фаенон то отступал и уходил в защиту, то, получая преимущество, переходил к наступлению, отчаянно размахивая шваброй, словно шёл в последний бой. Они дурачились, носились между рядами и смеялись, позабыв об обязанностях, перевернули ведро с водой так, что она растеклась во все стороны, превращая пол лекционной в одну большую лужу. Наконец, после одного особенно мощного удара, швабра Мидея не выдержала, ручка всё-таки треснула и разломилась надвое, встретившись с умелым блоком Фаенона, а сам он поскользнулся на разлитой воде и свалился на пол. Фаенон смеялся так сильно, что у него проступили слёзы, пока тот ругался, пытаясь подняться, мокрый, растрёпанный и жалкий.       — Да чтобы я, будущий царь Кремноса, вот так!.. — возмущённо продолжал Мидей, отбросив сломанное орудие прочь. Его взгляд метал молнии и не сулил Фаенону ничего доброго, благо, теперь он был безоружен.       — Видел бы ты себя, ваше высочество! — Фаенон не в силах был перестать смеяться, глядя на него. Теперь, когда его товарищ лишился своего инструмента, ему пришлось заканчивать уборку одному, но ему это было не в тягость. Мидей только недовольно ворчал, поглядывая на него, скрестив руки на груди с таким самодовольством, словно это не он только что проиграл этот бой на швабрах. Фаенон тщательно вытер всю разлитую ими за время этой возни воду и вымыл полы до кристального блеска. На этом наряд на сегодня был выполнен, и он с довольным видом, подхватив оба ведра, удалился, оставив своего друга одного в пустой аудитории. С привычной непринуждённостью он выполнял даже это унизительное наказание и находил в нём возможность проявить себя. Конечно, он знал, что за это его никто не похвалит, но лишний раз повеселиться и поставить на место Мидея он был отнюдь не против — этот напыщенный выскочка царских кровей до того досаждал ему порой своей самоуверенностью, что руки так и чесались хорошенько с ним подраться. Это негласное соперничество было важной частью их дружбы, которым каждый из них гордился, особенно в моменты маленьких побед над друг другом. Вместе с тем, они были друг другу твёрдым плечом поддержки и крепким щитом против любых невзгод, и ничто не могло всерьёз встать между ними. Это была дружба на века, которой каждый из них очень дорожил. Мидей мог сколько угодно злиться на него, но когда дело доходило до серьёзных вещей, он был непоколебим в своей верности этой дружбе.       Это наказание было для Фаенона своеобразной отдушиной. Пока руки были заняты, он мог какое-то время не думать обо всех тех вещах, что тревожили его разум в последнее время, а шутливые перепалки с Мидеем отвлекали от любых переживаний. Но как только работа заканчивалась, он неизбежно возвращался к ним, и не думать о непонятном чувстве к профессору у него уже не получалось. С товарищем они больше не говорили об этом, хоть порой Мидей и бросал на него насмешливые взгляды мимолётом — он просил дать ему время и не вмешиваться, и тот дал ему это, уважая его чувства. В конце концов, всё чаще и сам наследный принц пропадал в компании мрачной хранительницы смерти, и Фаенон, наблюдая за ними украдкой, не упускал случая уколоть его — не всерьёз, в отместку за все его насмешки. Он был искренне рад за них, за то, что у них всё складывалось так просто и прямо; Мидей выбрал путь не такой ухабистый и тернистый, как он сам, и он чувствовал себя последним идиотом, понимая, что внимания Анаксагора ему не добиться никогда.       Впрочем, его жизнь не была лишена радостей. Он всё так же посещал лекции, много времени посвящал индивидуальным занятиям и тренировкам, дурачился с Мидеем, ночами напролёт тайком распивал вино с ним и его товарищами, в общем, вёл привычную беззаботную студенческую жизнь. Роща муз кипела, как всегда, полнилась чужими радостями и мелкими невзгодами, свойственными непростому периоду обучения, и на ветвях огромного древнего древа бурлила и цвела жизнь. Фаенон наблюдал за ней порой, уединяясь за чтением на тенистых террасах, и много думал. Образ профессора не оставлял его в покое, и что-то нестерпимо щемило в груди, когда он вспоминал все те моменты, когда они сближались. Ему так сильно хотелось поговорить и объясниться, но он бы никогда не посмел оскорбить Анаксагора — а это было ничем иным, как оскорблением. Ему так трудно было молчать и сдерживать это в себе, его буйный нрав требовал выплеснуть это наружу, как он делал всегда, Фаенон не умел терпеть, не умел скрываться, и подавлять это было для него непростой задачей, отнимавшей у него много сил. Но он держался.

***

      После долгих унылых лекций, когда все разбрелись по своим делам, измотанные многочасовым бездельем и скукой пленники ведра и швабры снова остались в аудитории, чтобы продолжать свой путь искупления. Мидей, как обычно, ворчал, пока таскал воду для грядущей уборки, Фаенон посмеивался над ним, ныряя под столы и лавки в поисках затерявшихся бумажек и прочего мусора. Он относился к поручению ответственно и так легко, будто ему это было в удовольствие, и от его извечной улыбки Мидея то и дело передёргивало от злости. За всё это время он так и не смирился с тем, что ему, наследнику кремносского престола, приходится драять пол и размахивать шваброй вместо меча. Но какая-то доля веселья в этом всё равно находилась, иначе это занятие, не самое, в сущности, приятное, убило бы их обоих.       Они неспешно занимались уборкой, то и дело страстно переругиваясь по любому пустяку: сначала из-за того, что Фаенон швырнул в приятеля мокрой тряпкой и с поразительной точностью попал ему в лицо, потом из-за того, что Мидей почти случайно опрокинул на него ведро с водой. В целом, они больше дурачились, чем работали, и оба явно никуда не спешили. В момент, когда в ходе ожесточённой схватки на швабрах Фаенон почти одержал победу над негодующим другом, кружась в этом противостоянии с ним по безобразной луже на полу, мокрый и растрёпанный, дверь в лекционную вдруг распахнулась, а затем знакомая фигура в тёмной мантии показалась за порогом. Они оба рванулись в разные стороны, пытаясь сделать вид, что были увлечены уборкой, но было поздно: Анаксагор застыл у двери, крепко прижимая к себе охапку каких-то бумаг и смотря на них с таким сложным выражением, что они невольно попятились назад, чувствуя угрозу. Окинув взглядом учинённый ими бардак, профессор уставился на них и ледяным тоном спросил:       — Что вы здесь устроили?..       Переглянувшись, они оба виновато опустили головы. Фаенон ощущал гнев профессора, казалось, всем своим естеством, и боялся его такого как никогда прежде. Отчаяние стремительно настигало его: теперь его наказание не закончится до самого его выпуска, если он вообще сумеет окончить учёбу. Острый холодный взгляд Анаксагора не сулил им ничего хорошего. Помявшись немного, Фаенон попытался оправдаться, злобно косясь на товарища исподлобья:       — Простите, профессор, это всё Мидей виноват.       Ошеломлённый таким откровенным предательством, Мидей замахнулся на него шваброй и воскликнул, нисколько не стесняясь присутствия профессора:       — Ах ты пёс паршивый! Это я-то виноват? Да это из-за тебя мы оба в это влипли, шакал!       — Мидеймос, — прохладно осадил его Анаксагор, и он тут же замолчал, не переставая, впрочем, бросать гневные взгляды на Фаенона. Эта бессловесная перепалка не прекращалась ни на мгновение, несмотря на то, что они оба предстали перед профессором не в лучшем свете и оба были причастны к тому, что натворили в результате своего озорства. — Фаенон, — Анаксагор повернулся к нему, и он тут же опустил голову ещё ниже, как нашкодивший мальчишка, опасаясь смотреть профессору в лицо. — Будь добр, объясни, чем вы тут занимались?..       — А… это… — он замялся, пытаясь придумать себе новое оправдание, но тут же замолк, заметив, как Анаксагор неудовлетворительно покачал головой.       — Внятно, Фаенон, — строго добавил тот, буравя его таким взглядом, что он готов был воспламениться от стыда. — Не этому я тебя учил.       — Мы… мы устроили поединок на швабрах, — всё ещё неуверенно ответил Фаенон и неловко улыбнулся, мысленно вознося молитвы всем возможным богам о том, чтобы профессор оценил его искромётное чувство юмора.       Анаксагор ещё пару секунд смотрел на них в недоумении, а затем вдруг рассмеялся.       — Через полчаса чтобы здесь не осталось ни пятнышка, и духу вашего тут больше не было, — отсмеявшись, весело закончил он, бросил бумаги на стол у доски и вышел.       Они оба выдохнули с таким облегчением, какого не наступало даже тогда, когда заканчивались тридцать кругов трусцой вокруг Рощи. И с таким же усердием принялись поспешно заканчивать уборку, молча и без лишних манипуляций, и управились даже быстрее, чем за полчаса. Анаксагор, вернувшись в аудиторию и окинув помещение взглядом, оценивая результат их трудов, довольно кивнул и махнул им рукой, разрешая уйти. Они поспешили поскорее убраться прочь, прихватив весь свой инвентарь, подальше от этого человека, чьё появление внушало такой непередаваемый ужас, что даже у видавшего виды Мидея не хватало выдержки с ним тягаться.       Едва завернув за угол, Мидей щедро отвесил ему подзатыльник и проворчал:       — Придурок!       Фаенон не растерялся — несильно пихнул его в бок и поспешил беззлобно огрызнуться в ответ:       — Сам придурок!       Подталкивая друг друга и смеясь, они преодолели коридор и разошлись каждый по своим делам: Фаенон направился в библиотеку, а Мидей, скорее всего, отправился искать Касторию. Они давно перестали скрытничать и всем было очевидно, что дружба этих двоих стала слишком тесной, и он даже не замечал, когда его товарищ исчезал, чтобы вскоре обнаружиться в компании Слуги Смерти. У них всё было как-то очень просто. Так просто, что Фаенон невольно завидовал. В конце концов, его собственное странное чувство к профессору было лишь одной нитью в перепутанном клубке загадок и недопониманий, распутать который казалось невозможным.       Мысль о том, что пора с этим разобраться и поставить последнюю точку, пришла к нему внезапно, когда он без интереса листал очередной заунывный трактат, наполненный такими хитрыми словесными конструкциями, которые, наверное, и сам автор не до конца понимал. Это была мысль о том, что он должен найти в себе смелость поговорить с профессором и всё прояснить — даже если это означало быть осмеянным и с позором изгнанным из его жизни. Он отложил прочь надоевшую книжку и крепко задумался. Как он это объяснит? Разве профессор вообще сможет понять его чувства, учитывая его привычку поднимать на смех всё, что он считал глупостью — а о проявлениях человечности иначе он не отзывался.       Думать было бесполезно — нужно действовать. С самым решительным видом Фаенон поднялся из-за стола и направился к выходу из библиотеки. Незнакомый седой учёный с длинной белоснежной бородой проводил его многозначительным взглядом, который жёг ему спину недоумением, но он не обратил на него никакого внимания. Коридор казался ему бесконечным, пока он плёлся в сторону кабинета Анаксагора. Час был поздний, и заявиться к нему среди ночи было, пожалуй, не слишком вежливо, но он знал, что в это время профессор обычно ещё не спит, занятый своими проектами. Страшно было даже подумать, каким будет исход. Но больше он не мог уживаться с этим чувством, похожим на запертое в кувшине пламя — рано или поздно его выдержка даст трещину, как и перегретые бока глиняной посудины, и он не мог этого допустить.       Заветная дверь маячила впереди. Порог, который должен был разделить его жизнь на до и после. Он занёс руку, но долго не решался постучать. Фаенон смотрел на эту дверь так, словно она отделяла его от ужасающей ошибки. Сотни слов вертелись у него в голове. Что он скажет?       «Профессор, простите мне мою наглость, но я должен признаться, что вы мне нравитесь»? Вздор, он не успеет и договорить, как Анаксагор выставит его за дверь. Начать издалека? «Профессор, у нас с вами так много общих тем, мне так нравится проводить с вами время, не могли бы вы, пожалуйста, объяснить мне получше сегодняшнюю тему»? Что ж, вариант не худший, однако, скорее всего, ему придётся прослушать ещё раз долгую непостижимую лекцию о премудростях алхимических преобразований, заодно слушая презрительные комментарии профессора о его невнимательности и бестолковости, а до сути он так и не дойдёт.       «Профессор, я тут решил прислушаться к глупым шуточкам Мидея и понял, что вы — моя судьба»? Фаенон усмехнулся: если ему хватит ума сказать что-то такое, Анаксагор имеет полное право пристрелить его на месте.       Он не знал, что сказать. Шелестом тёмной листвы пронёсся мимо него лёгкий сквозняк, и злосчастная дверь скрипнула и приоткрылась. Дыхание перехватило, а сердце подскочило куда-то к горлу. Фаенон попятился назад, надеясь сбежать незамеченным, но голос из-за двери заставил его прилипнуть к месту:       — И долго ты ещё собираешься там стоять?..

***

      В кабинете Анаксагора он был частым гостем, но в этот раз переступить этот порог показалось ему непосильным трудом, словно он ступал к эшафоту, шаг за шагом приближаясь к смерти. Впрочем, даже смерть была не так страшна, как непредсказуемый ответ профессора на то, что он намеревался сказать. Фаенон часто захаживал сюда после лекций, когда готовился к дебатам с почитателями или хотел получше понять материал в ходе индивидуальных занятий, когда у Анаксагора было время, которое он мог уделить ему, но в последнее время это случалось всё реже — учёный ушёл с головой в новое исследование и почти всегда в нерабочее время пропадал в лаборатории. Сколько бы Фаенон ни напрашивался хотя бы одним глазком взглянуть на то, что он там делает, тот наотрез отказывался. Конечно, это было его абсолютным правом, но он видел, что с каждым новым опытом Анаксагор выглядит всё более и более уставшим и измученным, и беспокойство за его здоровье настойчиво требовало от него всё выяснить.       — Ну, зачем пожаловал? — бросил Анаксагор, даже не глядя в его сторону, когда дверь за ним закрылась. Он искал что-то в своих бумагах, не обращая на него никакого внимания, и это глубоко задевало его чувства. — Если тебе нужна дополнительная литература по теме, я могу принести тебе завтра… или тебе снова что-то не понятно?..       Снова. Конечно, Фаенону нравилось докучать ему, потому он всё чаще приходил к нему, чтобы напроситься на дополнительные объяснения, которые нередко в ходе этого выходили за рамки программы обучения и заходили в такие дебри, что Фаенон терял нить разговора ещё на середине, но он получал очень много удовольствия уже оттого, что слушал профессора, слушал, как тот рассуждает о том, что кроме него никто не понимал, как приходит к новым оригинальным выводам, которые бросается поспешно записывать, выводя устрашающие в своей бессмысленности формулы, он наблюдал, как тот хмурится и кусает губы, старательно выписывая вереницы значков, как постукивает пальцами по столу, ища наиболее подходящее решение. Фаенон не видел в этом ничего такого, но даже подумать не мог, что эти встречи стали настолько частыми, что профессор это заметил.       — О, нет… — неуверенно отозвался он. Анаксагор вытащил какую-то папку, бегло пролистал и, вынув из неё что-то, отложил на место, а после бросил на него неопределённый взгляд, в котором читалась усталость. — Я уже взял учебник в библиотеке, разберусь как-нибудь… мне… на самом деле, мне нужно с вами поговорить о другом, профессор.       В выражении профессора не отразилось ни капли интереса: мысли его были заняты чем-то другим, и Фаенон чувствовал себя ещё более неуместно, когда представлял себе масштабы вычислений, беспрестанно производившихся его разумом. Он со своими глупыми чувствами определённо был здесь лишним. Что Анаксагору до него? У него сотни других студентов, эксперименты и теории, что требовали подтверждения, проблемы с другими школами Рощи муз, с руководством и преподавательским составом, он стоит в шаге от виселицы за свои выдающиеся богохульные идеи и в целом слишком занят тем, что составляло его жизнь, чтобы обращать внимание на него. Слова застряли в горле сами собой. Фаенон просто не знал, как начать и что сказать, да и не видел смысла. С Анаксагором они много говорили о жизни, и тот никогда не проявлял интереса к разговорам о личном, а все его истории были сухими и безжизненными, словно он вовсе не испытывал никаких чувств, словно в его душе была пустота. Что ему до одного назойливого мальчишки, который не умеет держать свои чувства при себе и язык за зубами?..       Наконец, профессор вяло спросил:       — О чём? Фаенон, пожалуйста, у меня нет времени, если это не срочно, давай поговорим позже?..       Он точно пришёл не вовремя. Фаенон попытался собраться с силами и просто сказать, в надежде, что он просто выскочит за дверь и убежит прочь после этого признания, но в голове стучала набатом одна-единственная мысль: как его угораздило влюбиться в этого циничного зануду, что он нашёл в нём такого особенного, почему его так тянуло к профессору, которому на него решительно всё равно?..       — Профессор, я… — начал он, и голос его, хриплый от волнения, дрогнул. Фаенон нервно пригладил непослушные волосы, изо всех сил стараясь не смотреть профессору в лицо — боялся, что тот прочтёт всё в его глазах раньше, чем он сумеет сказать. — Я должен извиниться за поздний визит и за то, что отвлекаю вас от работы…       — Ближе к сути, — резко осадил его Анаксагор.       Фаенон тяжело выдохнул и всё-таки поднял голову. В нём проснулась уверенность, какая бывает у воина, в одиночку стоящего на поле боя против сотни врагов — уверенность отчаянного и отчаявшегося, готового идти напролом к смерти.       — Профессор, вы мне нравитесь, — ответил он, и, на удивление, ответил чётко и ровно. Обратного пути не было. Тишина в комнате разлилась такая, что он мог услышать, казалось, возгласы из другой части академии так, словно они раздавались за стенкой, что он мог различить эхо собственного сердцебиения, что мысли в голове грохотали громче, чем грозовые раскаты.       Анаксагор застыл на месте с выражением такой растерянности, какой ему никогда не приходилось видеть у этого высокомерного учёного. Взгляд его твёрдо упёрся в Фаенона, и он чувствовал, что вот-вот провалится под землю от стыда и ужаса, чувствовал, что этот взгляд вот-вот испепелит его, и смущённо закрыл лицо руками, словно это могло помочь ему спрятаться от позора. Наконец, голос профессора разорвал неловкую тишину — тише, чем обычно, так, будто он был потрясён до глубины души:       — Фаенон, это… я не знаю, что должен сказать… Боюсь, я не могу ответить тебе тем же.       Ещё несколько ударов сердца, и первая волна ужаса схлынула, когда он понял, что Анаксагор, по крайней мере, не пристрелил его и не выставил за дверь. Профессор отреагировал намного, намного спокойнее, чем он ожидал, но внутри него всё равно всё дрожало в панике. Фаенон заметил, как нервно подрагивают пальцы, и крепко сжал руки в кулаки, пытаясь подавить дрожь. Боги, как ему было стыдно!..       Разумеется, другого ответа он даже и не ожидал. Может быть, глубоко внутри и была запрятана надежда на взаимность, которая уходила корнями в их совместные приключения, разговоры на глубокие темы и тяжёлые откровения, но разумом он понимал, что это невозможно. Анаксагор в первую очередь его преподаватель, и он не мог испытывать к нему ничего, выходящего за рамки взаимоотношений учителя и ученика, это было просто неприемлемо. К тому же, как он уже понял по всем их разговорам, Анаксагор не интересовался тонкостями человеческих связей, и вряд ли его в целом интересовали подобные вещи.       Немного постояв у двери, Фаенон так и не придумал, что ещё добавить. Разговор, очевидно, был исчерпан, добавить ему было нечего, да и отвлекать профессора по мелочам больше не хотелось.       — Доброй ночи, профессор!.. — выпалил он и поспешно метнулся за дверь, не в силах больше выдерживать этого бессловесного противостояния. Завернув за угол, Фаенон прислонился к стене и долго ещё пытался отдышаться, чувствуя себя так, будто пробежал марафон. Сердце оглушительно стучало где-то в голове, и он не понимал, что ему делать дальше.       Как он будет смотреть в глаза профессору после этого разговора? Как ему теперь ходить на его лекции, как ему состязаться с ним в красноречии, как ему делать вид, что ничего не произошло? Как ему изображать беззаботность, когда внутри него бушует бездна, и как ему продолжать учиться и ходить тропами Рощи муз бок о бок с профессором, который никогда не ответит ему взаимностью и наверняка больше не пожелает его видеть после этого откровения?..       Фаенон чувствовал себя последним дураком.       Ночь тем временем только начиналась.