глава третья.

Тушенцов собирается, на удивление, в спокойной для себя обстановке. Обычно-то он туда-сюда по квартире бегает, выискивая рубашку чистую да галстук выглаженный. А сейчас заебись все. Нашлось все быстро, да и выглядит он сегодня более расслабленно, чем обычно. Ему явно пизды за джинсы рваные дадут. Но не суть важно, он ведь завуч и сам себе школьный устав. Перед тем, как на таксишке на работу отправится, он даже в кофейню под домом заскочить успел, взяв капучино с сахаром для себя и латте без всего для Кашина. Ему-то вряд ли так повезло, а работать сонным, тем более в конце четверти – себе дороже. Должники от учителя к учителю бегают, работы исправлять, директор грузит, мама не горюй просто. Хотя Даня был из тех учителей, которые не дают исправлять оценки в конце четверти. И это, пожалуй, правильное решение. Дорога приятной оказалась. Санкт-Петербург нынче погодой радует. Тепло, даже дождя нет почти. Вероятно, школьникам, да и учителям тоже, повезет; каникулы пройдут отлично, если все так и продолжится. С разрешения таксиста, Тушенцов приоткрывает окошко. Ветер, правда, холодный, но солнце в глаза бьет. Он спешит напялить солнцезащитные очки. Шатен в кабинет их общий заходит, вдыхая свежий воздух – Даня открыл окно. Руслан губы в улыбке кривоватой растягивает, ставя на стол коллеги стакан с кофе. Его самого на месте нет, несмотря на то, что пальто его на вешалке аккуратно висит, да и в целом помещение не выглядит холодно. Тушенцов задумчиво губы поджимает, свою ветровку стягивая и на стул кидая небрежно. Глоток очередной делает, к окну подходя. Осень в этом году вышла действительно золотой. Листья с деревьев практически не опали, сияя россыпью желтизны, мелькая красноватыми пятнами и разбавляясь редкими зелеными вбросами. Красиво нынче, ничего не скажешь. –Любуешься? – слышится сзади вымученный, но довольный голос. Даня пришел. Тушенцов оборачивается, улыбаясь. Кашину нравится такой Руслан. Расслабленный, насколько это возможно, искренний, в какой-то степени милый и довольный. Не знает еще, зачем их звали. Еще довольнее был бы. Даня улыбается коротко, дверь за собой закрывая. Это эхом в коридоре отдается – школа все еще пустует. Ученики на час раньше не приходят, только совсем отбитые, а, значит, в здании пока тихо. – Ты мог бы не приезжать короче, я понял не та… Стоп, это мне? – глаза зеленые подмечают шершавый стакан, что возле документов стоит привлекательно. Переводит взгляд на шатена, в руках которого точно такой же. – Тебе-тебе, – шатен поведению подобному умиляется. Кашин с виду серьезный до пизды, токсичный невозможно, умиляться не умеет будто бы совершенно, а тут бац – и от простого дружеского подгона растаял почти. – Бля, спасибо, серьезно, – рука чернильная хватает стакан, глоток делая. Даже забыл о том, что сказать хотел. – О чем ты там сказать мне хотел, кстати? – А, да… Пляши, братан, у нас последний рабочий день. Сегодня же дискотека, классные часы и прочая лабуда, – и, будто тост завершая, Данила глоток размашистый делает. – Еба-а-ать, – тянет шокировано Тушенцов, улыбаясь радостно. – Ахуенно! Напьюсь сегодня в честь такого. Не на дискотеке, не смотри так на меня. – Да не об этом я. С собой не позовешь чтоль? Обидно, обидно, – дуется рыжий, взгляд отводя. Хотелось иногда построить из себя инфантильного идиота. Это выглядит комично максимально, да и шатен, с которым Данила все это и проворачивает, кажется, не против. Смеется с этого тихо, улыбку свою пряча за глотком. Забавный он иногда, до невозможности. И Кашин иногда на мысли себя ловит, что засматривается на мимику чужую, которая казалась привлекательной и необычной. – Ну пошли, раз так хочешь, – Руслан плечами пожимает, нос утирая. – А в честь чего, кстати, такой подарок от недо-Фамусова? Василий Андреевич, директор их, консерватором до мозга костей являлся, кажется, всю жизнь. Фразы по типу «раньше было лучше» и «а вот в наше время…» являлись неотъемлемой частью его лексикона. Упертый, как баран, слушать ничего против его мнения не хочет, уши чуть ли не затыкая. Оттого Тушенцов параллель с Павлом Афанасьевичем Фамусовым и провел. Вот одинаковые они, хоть убейте. – Кого… А, блять. Да хуй этого старого знает. Настроение хорошее, может. Данила, в отличие от Тушенцова, математиком был до мозга костей – все эти ваши «Горе от ума», «Евгений Онегин» и прочая залупа для него лишь названия, не говорящие ни о чем. Ну, вернее о чем-то они говорят, но так, совсем немного. Уроки начались уже давно. Руслан успел оббежать большую часть кабинетов и уведомить учащихся о вечерней дискотеке и завершении четверти. Остался его любимый девятый класс. Нет, серьезно, они – самый ебнутый и оттого интересный класс. Бедокурят страшно, уроки срывают, курят в толчках. Прямо как он в молодости. Да, было время… И ведь с кем у них урок! С его любимой Валентиной Ивановной! Самое, пожалуй, интересное объявление за ве-е-есь день. Тушенцову по-садистки нравилось то, как она бесится. И классу всему, кажется, тоже. Ну это и славно. Хоть что-то у них угарного будет за этот злоебучий урок злоебучей химии. Дверь в тринадцатый кабинет открыта всегда. Шатен подходит, стучит и внутрь голову просовывает. Все прямо сидят, трясутся, а любимый тандем из Онешко и Гридина стоят у разных досок, стараясь уравнять несчастные реакции. – Вы оба понимаете, что у вас выходят двойки? – она намеренно игнорирует завуча. А он решает постоять, послушать чего этим оболтусам скажут. – У вас будет неаттестация. Я не хочу сидеть с вами на каникулах! Если вы сможете уравнять хотя бы это, то я, так и быть, поставлю вам по тройке. Но если нет… Руслан Сергеевич, чего вы в дверях мнетесь? Чего хотите? – резко переключается она. Тушенцов аж вздрагивает. – А, у меня объявление, – делает шаг внутрь, привлекая внимание хлопком. – Короче, ребятня, у вас сегодня последний учебный день. Да-да, те, кто не успел оценки исправить соболезную, жаль вас, поверьте, – он затыкает недовольный гул поднятием руки. – А еще вечером намечается дискотека. У вас с шести до девяти. Никаких сигарет, наркотиков и алкоголя. Следим за вами мы с Данилой Владимировичем. Да-да, порадуетесь после химии… – Руслан Сергеевич, а вам обязательно было прерывать именно мой урок? – недовольно бубнит химичка, вставая на ноги и проходя меж рядов. Мальчишки у доски, которые секунду назад от радости чуть ли не плясали, на класс оборачиваются умоляюще, жаждя помощи. Те подсказывать ринулись – Железняк рисовал в воздухе цифры и знаки элементов для Никиты, пока тот кивает и записывает, а Буланова, рот ладонями с обеих сторон прикрыв, коэффициенты шепчет для Юлика. Те торопятся невыносимо, в цифрах путаются, но слова благодарности шепчут все же. – Мне было велено сообщить на этом уроке – я сообщил на этом уроке. Уж простите, – Руслан агрессивно скрещивает руки на груди, хмуря брови и смотря на Валентину Ивановну сверху вниз. Она маленькая, худая, стоит и злится. На чихуа-хуа похожа страшно, аж до смеха. Но смеяться сейчас нельзя. Она таких пиздюлей отвесить может, страх берет. Ее ор – страшное дело. Руслан, будучи уже давно не учеником, шугается вечно, когда мимо ее кабинета ходит. Правда, должное нужно отдать – на оскорбления открытые она никогда не переходит. Да, ругается. Да, кричит. Но ни разу она не назвала никого идиотом. Хоть это радует и заставляет оставаться спокойным за любимый девятый класс. – Как всегда на моем… Постойте, а что у вас по внешнему виду?! – она руками всплеснула, рассматривая Руслана с ног до головы. Сама тоже очки носит, причем мерзкие такие, полукруглые. И на носу они у нее вечно. Шатен этого не понимал никогда – очки ведь созданы для того, чтобы улучшать зрение, а линзы делают так, чтобы основная «работа» линз фокусировалась конкретно на зрачке. И для этого, блять, нужно очки носить ровно на носу. Бесит, пиздец. Уже давным давно причем. – А что с ним? – шатен оглядывается показно, вокруг себя вертясь. Он-то знает, что получит сейчас за колени голые, за речь не такую какую-то. Да за все, за что можно. Химичка с директором в этом плане сходилась невероятно; оба смотрят на мир через призму старости. В нашем мире консерватизм – самое хуевое, что вообще есть. Живя прошлым невозможно достичь нового. Эволюция нереальна без принятия того, что понятия твои устарели. Но они не понимают этого. И оттого беседовать с ними невозможно. Слышится вечное «а вот в наше время…». Хотя, об этом, кажется, уже говорилось… Но скажется еще, потому что раздражает вся эта хуйня. Нереально просто, до дрожи в голых коленях. – Что за брюки? Вы подаете отвратительный пример детям, – говорит, на удивление, спокойно. Но все знают, что это только в лицо шатену она будет улыбаться и разговаривать вежливо, прямо как сейчас, а за спиной рассказывать, какой он некомпитентный и бу-бу-бу. – Да-да… Я понял. Но мне пора идти, дел ку-уча. Напоминаю : никакого алкоголя, – и Тушенцов кабинет покидает спешно, классу на прощание подмигнув сквозь линзу очков.