1

      Октябрь. Ветер тянул по земле сухие, коричневые листья, как будто кто-то собирал души с потрескавшегося асфальта. Они шуршали, застревали в траве, ныряли под забор, цеплялись за подол пальто. Воздух был ледяным, пах сырым деревом, копотью и чем-то острым, знакомым — как лампадное масло в старой церкви, куда она когда-то ходила со школьниками.       Таня стояла у ворот монастыря.       Пальто — тяжёлое, пахло прошлым и пылью. Ворот тёрся о подбородок, рукава были длинны, как у ребёнка в одежде взрослого. Рюкзак обвис — с одной лямкой, кое-как зашитой белыми нитками. Пакет — плотный, шуршащий, с жёлтым логотипом какого-то супермаркета.       Слёз не было.       Не потому что легче — потому что слёзы ушли. Как вода из земли, вытоптанной солнцем. Оставалась только сухость в глазах, в горле, под рёбрами.       Над воротами — икона.       Богородица с Младенцем. Лики выцветшие, обветренные, покрытые мелкой паутиной трещин.       Молчит.       Как и всё вокруг. Ни птиц, ни шагов, ни голосов. Только ветер, да щелчки перекати-поля, катящегося где-то у дороги.       Таня постучала. Дважды. Тихо. Неуверенно.       Дерево было холодным, шероховатым. Звук — глухой, как будто и сама она стала беззвучной.       Открыла сестра.       Высокая, сухая, с серым лицом и морщинами, как стёжки на пергаменте. В шерстяной накидке, с простым деревянным крестом на груди. Из-под платка выбивалась одна седая прядь.       — Зачем пришла?       — Послушницей.       — У нас не гостиница.       — Я не за жильём.       Пауза. Ветер тронул край иконы, заставив его чуть скрипнуть.       Сестра кивнула:       — Тогда заходи.       Келья была маленькая, с низким потолком. Побелка облезлая, пахло плесенью и керосином. Окно одно, под самым потолком — мутное стекло, сквозь которое даже днём едва просачивался свет.       Койка — узкая, деревянная. С подушкой, которая не ощущалась под головой. Одеяло грубое, колючее, с чужим запахом.       Тело гудело от дороги. Бедра ныли, ноги сводило, спину жгло. Но разум не позволял уснуть. Он гудел, шевелился, как улей в голове.       Она лежала, уставившись в потемневший потолок, где на стене колыхалась тень от лампадки за дверью.       Сквозь плотность темноты вдруг проступило:       Лето. Жара, от которой казались липкими даже стены. Спальня в Таниной квартире. Белое покрывало было сброшено на пол.       Мария — лежала обнажённая на кровати, с сигаретой в зубах, одна рука закинута за голову.       — Ты такая хорошая, Тань… — лениво, почти с усмешкой.       Таня сидит на краю кровати, смотрит на улицу. Сквозь жалюзи — полосы света на загорелых плечах.       Молчит. Не знает, как дышать рядом. Не знает, как не верить каждой интонации.       — Иди ко мне, — голос тихий, тягучий. Поднимается на локтях, рука тянется, пальцы касаются запястья. — У нас есть ещё час.       Целует — резко, влажно, без игры. Как будто жадно допивает из её рта.       Таня нависает над ней, чувствует, как руки хватают её за бёдра, сжимают ягодицы, пробираются между ног, будто хотят вынуть душу. Чувствует её запах — пот, табак, что-то сладкое, как мёд.       Таня выдыхает, дрожит:       — Я для тебя — игра? Просто секс?       Мария молчит. Двигается в ней пальцами, пока та не прикусывает губу. Потом приподнимается и, куснув грудь, шепчет.       — Тань, не делай мне мозги, — и снова целует, будто заткнуть.       Проснулась в три утра. Сначала не поняла — где она. Потолок чужой. Простынь жёсткая.       Села молча, не включая света. Темнота была густой, почти плотной. Соседка на соседней койке спала спокойно, иногда вздыхала, как ребёнок.       Таня достала чётки. Те самые, пластмассовые, с облупившимся крестом. Когда-то купила их в церковной лавке у школы — на сдачу от проезда. Когда была "нормальной". Когда ещё верила, что всё можно пережить.       — Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешную…       Шептала быстро, настойчиво, как заклинание. На десятом повторении — вырвало. Прямо в ведро у кровати.       Желчь. Холодный пот. Слёзы, которых не было днём.       Утром её повели к настоятельнице.       Кабинет был просторный, с иконами по стенам и запахом ладана. На подоконнике — кактус в жестяной банке. Настоятельница — высокая, худая, с волосами, собранными в узел. Черты лица — резкие, будто вырублены из камня.       — Почему ты здесь?       — Хочу служить.       — С какой целью?       — Очиститься.       — От чего?       — От любви.       Она произнесла это почти шёпотом, уставившись в пол, где скользила полоска света. Настоятельница долго молчала.       — Всякая страсть — ложь, если она выше Бога. Сможешь смириться?       — Я не знаю.       — Тогда начнёшь с кухни.       Посуду она мыла в подвале, где стены были влажными, а лампа дрожала, как жёлтый глаз. Кастрюли — огромные, тяжёлые. Сковородки покрыты нагаром. Вода ледяная, руки — распухли, потрескались, как у старухи.       Потом — уборка: туалеты, лестницы, кельи. Мыла на коленях, молча, с тряпкой в руках. Падала иногда — не от усталости, а от воспоминаний в голове.       Мария — на столе, закидывает ногу ей на плечо, зарывается пальцами в волосы, тянет к себе, стонет:       — На коленях… тебе идёт.       И Таня, стискивая зубы, продолжала тереть — будто счищая с памяти всё, что жило под кожей.       Через месяц ей позволили петь на клиросе. Голоса тянулись под сводами, как тонкие золотые нити. Танин голос оказался низким, плотным. Он вырывался среди других, среди свечей, среди ладана. Его поставили в середину. Дали стихи читать — и она пела. Пела — как будто молилась, как будто выдыхала из себя яд.       Она училась молчать. Не смотреть. Не чувствовать.       Но иногда, посреди песнопений, где-то в глубине сознания вспыхивала та, от которой Таня бежала. С ярко выкрашенными губами. Со шрамом на ключице. С руками, от которых до сих пор горело тело. Та, которая разрушила всё. Та, что до сих пор жила в её животе, как чёрный ком.       Однажды, в саду, за обрезкой кустов, Таня сказала старшей сестре:       — Я здесь, потому что если останусь в мире — погибну.       Сестра не удивилась, выпрямилась, поправила чепец и спокойно спросила:       — А если погибнешь здесь?       Таня замерла.       Над ними летели чёрные птицы.       Снег начал падать — крупный, ранний, тяжёлый.       — Значит, на это воля Божья.