8

      Свет пробивался сквозь шторы — тусклый, неяркий, вязкий, словно утренний мёд, медленно растекающийся по комнате. Пространство казалось странно тихим, не уютным, а пустым — будто время остановилось между вздохами. Воздух висел тяжёлый, чуть застоявшийся, с оттенком влажности после ночного дождя за окном. Отдалённый шум города, редкие капли, стучащие по стеклу, напоминали о внешнем мире, но здесь, в комнате, была лишь глухая тишина.       Мария моргнула, поднеся ладонь ко лбу — голова ныла, словно от вина, хотя её губы не касался алкоголь. Непривычная постель, чужие простыни, холодные на ощупь, словно сами по себе хранители незнакомых снов. Тело болело — разбито и тяжело, как после долгой дороги или слишком долгого, слишком близкого поцелуя.       Она вытянула руку, но под пальцами — только холодная ткань. Пустота. Холодная, резкая, как удар зимним ветром.       Одеяло было скомкано у ног, подушка с вмятиной — отпечаток чужого сна. Её сна.       Мария села, стянув простыню с груди, чтобы прикрыться, и медленно огляделась вокруг — одежды Тани нигде не было. Обувь исчезла. Сумок нет. Записок — тоже.       Ничего.       — Таня? — её голос вышел слабым, почти шёпотом, будто она ещё боялась разбудить нечто неуловимое в комнате.       В ответ — гробовая тишина, плотная и холодная, как камень в груди.       Её не было.       И в этом не было ничего неожиданного.       Только боль. Глухая, тупая, как укол в бок — и одновременно тонкая, как царапина на сердце, которая долго не заживает.       Мария поднялась, босиком, осторожно ступая по холодному полу, подошла к окну. На стекле застыли капли дождя — словно слёзы за ночь. За мутным стеклом двор утопал в мокром асфальте, припаркованных автобусах, влажных листьях клёна. Женщина в чёрном платке, идущая по улице, и монах, спешащий куда-то по своим делам — но не Таня.       Она провела рукой по лицу, смахивая лёгкую дрожь. На шее заметила маленький синяк, на бедре — царапину от ногтя. Как будто память о ночи, которую нельзя стереть.       Мария медленно села обратно на кровать, сжав пальцы в кулак, ощущая, как холод разливается по телу.       Она ушла, потому что не могла остаться.       И потому что знала — она уйдёт.       Наклонилась, нашла телефон. Время — 6:32 утра. Сообщений — ни одного.       Открыла галерею и перелистнула фотографии: дети, экскурсия, старинные иконы, мокрые улицы города.       Ни одной — с Таней. Словно её и не было. Словно это была не она.       А ведь была. Живая. Горячая. Дрожащая между её ладоней.       Мария встала, одевалась медленно, не смея встретиться с собственным отражением в зеркале. Когда расчёсывала волосы, пальцы дрожали — будто всё это было лишь сном, который скоро рассеется.       Только запах остался — густой, пряный запах кожи, свечей, пота, греха. Его не стереть.       Он въелся в неё, как ритм, как пульс.       Она не пошла завтракать. Не пошла к детям. Сначала — в монастырь. Просто посмотреть.       А вдруг… вдруг там найдётся ответ, которого нет здесь.