11

      Монастырь. Раннее утро.       Колокольный звон тонко стелется над каменными крышами, словно невесомая ткань, разливаясь по пустым улицам и затихающим дворам. Небо ещё серое, словно забытое полотнище, только-только начинает синеть у горизонта — первые холодные блики пробиваются сквозь влажную дымку рассвета. Трапезная тиха, киновия ещё спит в обнимку с ночной прохладой, но в храме горит лампада, одна из тех, что не гаснет ни днём, ни ночью, её тусклый свет дрожит и льётся по древним стенам, как дыхание памяти.       Таня стоит на коленях у солеи. Лицо её уткнуто в холодный каменный пол, в воздухе — запах воска и ладана, свежести утренней прохлады и старинного дерева. Капюшон монашеского одеяния сполз, и пряди липнут ко лбу, холодные и влажные от росы или пота. Губы беззвучно двигаются — снова и снова одни и те же слова, почти на выдохе, едва слышные:       — Господи, прости. Прости, что снова. Прости, что опять.       Она бьёт поклоны, тяжёлые, искупительные, словно тело её должно упасть и не встать. Каждый удар коленом о пол отдаётся эхом в пустом храме, ритмично, как барабан сердца, уносящегося в тревоге. Щёки горят от напряжения, дыхание сжимается в груди.       Сердце рвётся — не в покаянии, а в бешеном, бессмысленном страхе. Она не помнит, как оказалась в храме — будто ноги сами вынесли её сюда, в этот священный тихий мир, где каждое дыхание кажется молитвой. Она просто бежала, как после пожара, в той же одежде, в которой вчера дрожала от поцелуя.       Вспышка. Вечер. Мария наклоняется. Дыхание, вкус, тот сладкий ужас — как проклятие, что теперь снова живёт под кожей.       — Прости… — шепчет Таня и падает в третий поклон, тяжело, будто сечёт себя самой болью. — Прости, что позволила ей… Прости, что хотела этого.       Слёзы капают на холодный кафель, тихо, как утренний дождь.       Она обнимает себя, как ребёнок, в беспомощной попытке унять боль. Шепчет какие-то слова, не молитвы уже, а что-то промежуточное — то ли защиту, то ли просьбу убить в ней это.       — Господи, сделай, чтобы я не помнила её. Чтобы больше никогда.       Вокзал Ярославль-Главный.       Мария держит ученицу за руку, другого мальчика — за рюкзак. Вокзал старый, с облупившимися стенами, облепленными трещинами и тенью заброшенности, пропитанной запахом утреннего перегара кофе из автоматов и сыростью. Электричка уже стоит у платформы, воздух над рельсами мерцает холодной дымкой, рядом прыгали дети, переговариваясь, шутя, их голоса звучат ярко и живо на фоне глухого шороха города, просыпающегося после ночи.       — Мария Генриховна, а мы ещё сюда приедем? — спрашивает девочка, её голос — мягкий, с ноткой надежды.       — Может быть, — мягко отвечает Мария, поправляя ей шарф, ощущая холодное касание шерсти и тепло детской кожи.       В голове звенит. Вкус Тани — всё ещё на губах, острый, болезненный, словно рана, которую нельзя затянуть. И боль — будто кто-то выдрал из груди что-то влажное и живое, оставив зияющую пустоту. Она смотрит в окно электрички — на золотой купол монастыря вдалеке, что мерцает в утреннем тумане, словно свет далёкой звезды. Её сердце глухо отзывается, сдавленное тишиной и холодом.       — Мария Генриховна, вы чего? — мальчик дёргает её за рукав, возвращая в реальность.       — Всё хорошо. Всё хорошо, мои золотые, — улыбается она. Но голос её дрожит, словно тонкая ветка под весом снегопада.       Они садятся. Поезд трогается, вибрации рельсов гулко отдаются в вагоне. Город отступает, растворяясь в тумане, купола исчезают за поворотом. Мария впервые за много месяцев ощущает настоящую, мёртвую пустоту, холод, что ползёт по коже, будто призрак, что не отпускает.       Словно её не отпустили. Словно кто-то остался внутри неё. Навсегда.