Часть 2

Дом Марии Генриховны погрузился в долгожданную тишину. Арай, весь вечер выполнявший пятидневный план по придиркам и язвительным замечаниям в адрес жены, мирно храпел на правом краю кровати. Лежащая на другом краю Мария Генриховна облегченно вздохнула: наконец-то можно остаться наедине со своими мыслями. Привычки к рефлексии Мария не имела. На самокопания у нее обычно не было ни сил, ни времени, да и большого желания копошиться во внутренностях души – тоже не отмечалось. Но сейчас ей нестерпимо хотелось разобраться, разложить по полочкам все то, что так неприятно ворочалось внутри. Понять, что именно заставляет ее периодически тяжело и прерывисто вздыхать, давиться неуместными слезами. Отчего ей так плохо? «Мне больно-больно. Мне жалко-жалко. Зачем мне больно? Чего мне жаль?». Мария Генриховна, в отличии от своей матери, не любила поэзии, но эти стихи Северянина крутились в ее сознании, как заезженная пластинка, весь вечер. Жаль ли было так быстро пролетевших пяти дней неожиданно подаренного лета? Жаль ли было себя, молча снесшей очередное унижение от мужа. Да еще и на глазах у Тани? Мария вспомнила этот насмешливый, немного презрительный взгляд молодой девушки, словно говоривший: и вот ты - такая надменная - готова терпеть подобное отношение от собственного мужа? «Таня. Милая девочка. Милая. Но до чего же дурная! Поколение перестроечных детей! Они никогда не смогут понять! Мы родились в спокойное и предсказуемое время, у нас было счастливое детство. Нам говорили: вот это хорошо, а это – плохо. А потом оказалось, что все вранье. Ложь. Нет, мы, конечно, и тогда понимали, что есть две правды: для улицы и для кухни, но общечеловеческие ценности были ясны и однозначны». Семья Марии Генриховны была интеллигентной: папа значился в НИИ заведующим кафедрой, мама руководила библиотекой. И все вокруг знали – это уважаемые люди. Ну и что случилось с ними потом, в 90-е? «Нас воспитывали в дисциплине. Мы знали, что допустимо, а что нет. Не было слова «хочу», было только «надо»! Знает ли эта милая девочка, каково это, когда не можешь уснуть? Но не потому что всю ночь думаешь о птичках и веточках, а просто потому что хочешь жрать. Не есть. Именно ЖРАТЬ. Но тебе нельзя. Ни сейчас, ни завтра, ни послезавтра. Потому что ты – воспитанница балетного училища в пубертате, и твои узенькие для всего остального мира плечики – неприлично широкие в этом крохотном балетном царстве. Да еще и эти проклятые веснушки… «Замазывай! Это Лебединое озеро, а не танец рябых куропаток!». Знает ли Танечка, каково это – терзаться от боли, но не потому что переживаешь первую юношескую влюбленность, а потому что три часа пахала у станка и теперь чувствуешь, как горят стертые в мясо пальцы измученных ног? Знает ли она, каково это вылететь из училища в 15 лет с позорной отметкой: «профессионально непригодна»? Таня еще даже не появилась на свет, а Мария Генриховна уже переживала свое первое большое разочарование. Родители Марии были людьми строгими, но все-таки не самодурствующими. Поддержали ее, как умели – сдержанно, но искренне. Папа говорил: Мария, это всего лишь крохотный этап твоей огромной жизни. Все еще впереди. Ты об этом и не вспомнишь! Но она помнила. Всегда помнила. Помнила, как училась жить вне стен училища, как пыталась понять, куда деть себя без многочасовых занятий в классе. Как переводилась в обычную общеобразовательную школу, где, конечно, с первого и до последнего дня ощущала себя лишней. Тогда она впервые поняла, что единственный способ защититься от насмешек – отстраниться. Возвыситься. «Кто они? Обычные подростки, расхлябанные, не знающие настоящего труда и дисциплины. Сутулые и неловкие!». Маша тогда не понимала, кто она теперь и кем хочет быть в будущем. Обсуждала с отцом возможность поступления на хореографическое отделение – будет учить детей танцам в местном Дворце пионеров. Отец, человек умный и дальновидный, уже тогда понимал, что всем в стране скоро будет не до танцев. Мама предложила факультет преподавания иностранных языков. «Учителя нужны даже в самые трудные времена». Могла ли она знать, трудные времена каких масштабов придется пережить совсем еще юной девушке Маше? Знает ли Танечка, каково это падать в голодный обморок, но уже не потому что есть нельзя, а потому что попросту нечего? Потому что родительских накоплений, на которые еще вчера можно было купить машину, сегодня едва хватило, чтобы добыть пропитание на неделю. В те голодные студенческие годы Марию, как и многих студентов, спасало только, что хлеб в столовых еще какое-то время был бесплатным и хранился прямо на столах безлимитными прямоугольными брусочками. Библиотеки финансировались по остаточному принципу и матери - такой элегантной и строгой - пришлось пойти торговать на рынок. НИИ отца еще держался какое-то время, но зарплату все чаще выдавали натурой – тушенкой столетней давности из каких-то стратегических запасов. Маше тогда несказанно повезло, она оказалась в числе тех немногочисленных студенток ин-яза, которым предложили сопровождать челночные автобусные рейсы в Турцию. Люди, которых в советское время презрительно называли спекулянтами, иностранными языками не владели, а без этого было никак в чужой стране: нужно было заполнить документы, договориться с поставщиками. Все это происходило на совсем простом, примитивном по нынешним временам уровне. Но такая работа позволяла студенткам заработать хоть сколько-нибудь без опасности для девичей чести. В одном из рейсов Мария познакомилась с Араем. Он был такой же голодный и бедный, как все молодые люди из ее окружения, но предприимчивый характер и неуемная энергия выдавали в нем человека перспективного. У него была огромная армянская семья, в которой постоянно кто-то женился, рождался или умирал. Шумные праздники стали для Марии Генриховны тем же, чем стало кино для маленькой Тани. В эти беззаботные часы ритуального, почти первобытного веселья Мария могла забыть о той неприятной жизни, что продолжала течь за пределами ресторана. Здесь, в окружении веселых людей, разгоряченная то ли собственной жаждой жизни, то ли рюмкой армянского коньяка, Мария танцевала, как в последний раз. И это был настоящий танец – идущий откуда-то из-под кожи, не из головы, как это происходило в балетных классах. Молодая, яркая, красивая Мария притягивала взгляды мужчин и это распаляло любовь Арая еще сильней. Их собственная свадьба оказалась для Марии совсем другой. Положение невесты обязывало скромно наблюдать за чужим весельем со стороны. И это оказалось первым – пусть и небольшим – разочарованием семейной жизни. Знает ли милая Танечка, что такое делать аборт в 1995 году? Без анестезии. Даже без простого участливого взгляда от акушерки. Знает ли, каково это, когда начинаются осложнения, но нет еще УЗИ, МРТ, лапароскопии? И тебя потрошат на живую снова и снова. Крича при этом: не дергайся! Матку проткну и вообще сдохнешь! На аборте настоял Араик. Потому что «Машенька, сейчас не время для детей. Мне каждый день угрожают, что перережут горло и мне, и тебе, и всей моей семье, если я не начну отстегивать еще больше! Ты правда хочешь вот в это все рожать ребенка?». Маша понимала, что муж прав. Для детей было не лучшее время, когда самой приходилось постоянно вздрагивать от каждого телефонного звонка, от каждого громкого звука на лестнице. Ее знакомые – красивые молодые девушки - одна за другой вдовели, либо погибали вместе с мужьями и детьми в жестоких бандитских разборках. Что может знать об этом милая девочка Таня? Знает ли она, каково это ловить на себе ядовито-завистливые взгляды коллег в учительской, когда Мария приходила на работу в шикарной норковой шубе. Такие носили только жены «братков», да и те – в Москве. Никто ведь тогда не знал, что эту шубу Арай купил, когда стало окончательно ясно – после неудачного аборта Маша никогда больше не сможет родить. Кажется, тогда Мария впервые всецело отдалась гедонизму. Семейный бюджет уже позволял. Вкусная еда, хороший алкоголь, дорогие украшения и брендовые шмотки могли хотя бы на краткий миг заткнуть ту зияющую дыру, которую долго буравили сначала унижения в балетном училище, затем бедность и лишения юности. Акушерка с огромными волосатыми руками лишь докончила эту разрушительную работу. Если быть честной до конца, мысль о собственном бесплодии ранила Марию не так сильно, как могла бы. Все детство Маша готовилась к большому балету. Практически все успешные балерины оставались бездетными. Но это был ИХ выбор. Маше выбора не оставляли. Практически ни в чем и никогда. Свобода. Когда-нибудь она была свободна? Могла ли делать, говорить, чувствовать то, что действительно хотела? Да. Единственный раз. Она смогла настоять на том, чтобы работать. Арай был категорически против. В их семье женщины занимались домом и только в крайних случаях могли помогать мужчине в его собственном деле. Но Мария так не могла. Ей, привыкшей к труду и дисциплине, нужна была какая-то система. Словно все ее естество могло существовать и принимать форму только в строгих, едва ли не физически ощутимых рамках. Тогда в городе стали появляться первые международные компании, где отлично владеющая английским языком Мария могла бы устроиться на хорошую должность. Но муж запретил даже думать об этом. «Там мужики, богатые, гораздо богаче и успешней меня, уйдет ведь!» - думал про себя Араик. Оставался один безопасный вариант – школа, с ее бабским змеиным коллективом. Вечно пьяный трудовик и пожилой физрук вряд ли могли представлять опасность для семьи. В школе Мария Генриховна быстро оказалась на хорошем счету. Ее удивительное терпение, способность к постоянному монотонному труду, готовность раз за разом переделывать очередной бесполезный отчет заметило и нещадно эксплуатировало руководство. Она быстро, даже слишком рано по меркам системы, была назначена завучем. В 35 ей впервые предложили место директора школы. Но Араик был против, да и Марии это было неинтересно. Постоянно лебезить и пресмыкаться перед чиновницами в ГОРОНО, что-то выпрашивать, разбираться в вечных склоках учителей и родителей – нет. Не так сильно она хотела власти. Но сам факт! В 35 лет она была уже настолько серьезным, ответственным человеком, что ей могли доверить целую школу. 35 лет сейчас милой девочке Тане. Что она могла бы доверить ей? Мария Генриховна долго не могла понять, как относится к Тане. Сначала ее раздражала эта типичная для их поколения инфантильность. Безответственность. Легкое, слишком легкое отношение к жизни – своей и чужой. Как вообще можно было доверить Тане детей? Она была подростком - не по возрасту, по духу. Старшая сестра, пионервожатая - возможно, но точно не педагог. Мария Генриховна ощутила легкий укол совести. Это ведь ее слово было последним в решении закрыть театральный кружок. В общем-то ей было все равно, есть он или нет. Директор лишь поинтересовалась, считает ли Мария Генриховна целесообразным содержать школьный театр в эти непростые времена, когда бюджета школы едва хватало, чтобы обеспечить всю оргтехнику картриджами и бумагой. Все чаще учителям приходилось покупать их за свой счет – неповоротливая машина государственных закупок вечно сбоила и не позволяла удовлетворять потребности такого сложного организма, как учебное заведение. Мария Генриховна честно сказала, что думала: театральный кружок в школе – не предмет первой необходимости. Особенно в наши дни. Кроме того… что сегодня может дать такая воспитательная деятельность ребенку? У них, у каждого – телефон с камерой и доступом в Интернет. Иные дети еще говорить толком не научились, а уже заработали миллионы на кривляньях перед камерой. Тогда было решено сократить ставку педагога дополнительного образования, а высвободившиеся – пусть и небольшие - деньги направить на ежегодное премирование педагогов основных дисциплин. Но тут, так не стати, спектакль прошел отбор на всероссийский фестиваль, и желая получить хоть какой-то профит от бесполезного кружка, директор согласилась на поездку. Но при одном условии – Мария Генриховна тоже поедет. В аэропорту Калуги Таня активно подтверждала репутацию человека инфантильного и бестолкового, чем успела утомить Марию Генриховну еще до посадки в самолет. Все изменилось, когда Мария увидела Таню за работой. Прежде всего, ее подкупила какая-то зрелая доброта молодого педагога по отношению к ученикам. Таня не читала нотаций, не манипулировала, не давила авторитетом, не требовала ничего, но при этом все-таки продолжала руководить детьми. Мягко. Но настойчиво. Видно было, что девушка очень любит свою постановку, и, пожалуй, ищет признания своему таланту, но детей в этом спектакле она все-таки любила больше. Интересно, как бы поступила сама Мария Генриховна, если бы накануне важного выступления классическая истеричка Павлова вдруг отказалась смотреть на своего партнера, как это полагалось ей по роли? Просто потому что втрескалась некстати, а затем пережила отвержение. Наверное, Мария, как истинный педагог стала бы увещевать, объяснять, что все это ерунда, что безответственно так подводить коллектив. Дожала бы, заставила сыграть так, как репетировали все эти полгода. И плевать, что там Павлова чувствует, переживет. Таня же, как тигрица яростно сражавшаяся за то, чтобы не уступить чиновникам ни пяди своего творческого пространства, при этом быстро и легко сориентировалась в новой личной ситуации между подростками. Сменила мизансцену и, кажется, получилось даже лучше, чем изначально задумывалось. Таня не стала стыдить и отчитывать Аню, когда та, желая компенсировать свое унижение, организовала травлю той невзрачной девочки…Хм. Как же ее зовут? Карина? Таня просто поменяла их местами. Молча. Без объяснений и нравоучений. «Просто почувствуй, каково это, Анечка!». Таня не стала стыдить нарциссичного Антипова за его жестокое непостоянство в отношениях с девочками. Видела. Но ничего не говорила. А что тут скажешь? Это не лечится воспитательными беседами. И девочкам придется самим научиться защищать свои сердца от таких вот Антиповых. Была в этой таниной доброте к чужим детям какая-то истинная, глубокая женская мудрость. Парадоксально, но в этой угловатой девушке, скрывающейся за бесформенными одеждами, женственности было куда больше, чем в Оксаночке с ее провинциальным маникюром и леопардовыми нарядами. Что уж скрывать, сама Мария никогда не ощущала в себе этой исключительно женской чувствительности. Даже Арай всегда чувствовал, что есть в Марии как в женщине какой-то ущерб. Нет, вовсе не потому, что она была искалечена карательной гинекологией – не настолько Араик был морально уродлив. Тут было что-то иное. Едва уловимое. Ни один человек в трезвом уме не мог бы обвинить Марию в отсутствии женственности, харизмы, и – тем более – красоты. Она была притягательна и сексуальна даже в свои неполные 50. Но все-таки отсутствовала в ней некая способность, которая была практически у всех знакомых ему женщин: горячо и страстно любить мужчину. Так, чтобы потерять голову, - хотя бы на миг - чтобы тосковать, терзаться ревностью, бояться лишиться. Арай знал: если бы прямо сейчас он рассказал Марии обо всех своих похождениях и даже о внебрачном ребенке на стороне, в глазах жены он не увидел бы ни боли, ни ревности - только отвращение и разочарование. Она не стала бы заламывать рук, рыдать, валяться у него в ногах, просить не уходить. Не стала бы вычислять коварную разлучницу, чтобы звонить ей потом с угрозами и проклятиями. Не стала бы. Не потому что Мария так хорошо владела своими эмоциями, не потому, что самоуважение не позволило бы ей подобного поведения. Он знал, что Мария попросту не испытывает к нему тех чувств, которые заставили бы ее страдать от его потери. Единственное, что держит Марию рядом с ним – многолетняя привычка и почти наркотическая зависимость жены от всего, что могла дать ей безлимитная кредитка. Мария никогда не уйдет от мужа сама, даже если будет подозревать его в измене, просто потому что на зарплату учителя не сможет позволить себе прежнюю жизнь. Мечтать о каких-то карьерных высотах с нуля в пятьдесят – просто смешно. Конечно, она могла бы принять предложение о должности директора школы. Сейчас у них хорошие зарплаты. Это немного напрягало Арая, и он подсознательно пытался давить профессиональную самооценку Марии. Придирался к ней постоянно. Любую крохотную ошибку раздувал до абсурдных масштабов – и все для того, чтобы внушить жене: она безалаберная растяпа, а то, что ее еще не разжаловали до обычной учительницы – заслуга исключительно его связей в минобре. Чем чаще Арай попрекал Марию за ошибки, тем чаще она ошибалась. Вот и теперь неверно заполнила данные для детских билетов. «Может, такая рассеянность – первый признак Альцгеймера? Нужно записаться завтра к неврологу». Мария Генриховна раздраженно поглядела на часы. «Пора бы спать уже. Я так устала…». В голове завертелись слова из песенки, которая звучала по радио в машине на пути из аэропорта. «Я не хочу танцевать. Давай полежим здесь». Мария Генриховна вдруг вспомнила, как пару ночей назад также лежала на краю кровати, но пока еще там – в Сочи - и тоже не могла заснуть. Пьяный угар веселого вечера, проведенного с Таней, постепенно спадал, уступая место какому-то неловкому ужасу. «Что вообще происходит? Что эта девочка себе напридумывала? Она действительно пыталась меня соблазнить? Серьезно? Боже мой!». Все это могло бы показаться комичным, но почему-то Марии Генриховне было совсем не смешно. Она попыталась честно ответить, могла ли сама дать Тане повод думать, что ее запросы на близость обоснованы? И признала, что, действительно, позволила себе больше, чем следовало. Мария довольно скоро заметила эти слишком пристальные, жадные взгляды молодой коллеги. Буквально кожей ощущала эти визуальные касания, бросаемые украдкой всегда откуда-то сбоку. Было во всем этом что-то будоражащее и приятно щекочущее женское самолюбие. И она включилась в эту игру, почти инстинктивно. Мария Генриховна прекрасно владела искусством флирта. В прошлом у нее часто случались мимолетные увлечения. Эти романы никогда не заходили дальше взглядов, случайных касаний, двусмысленных фраз. Рушить многолетний брак какой-то интрижкой Мария Генриховна не стала бы. Между тем, подобные маленькие приключения были ей необходимы. Мария хорошо понимала: устрицы к столу подают живыми, и женская красота тоже питается живыми эмоциями: восхищением, вожделением, влюбленностью. Мария Генриховна всегда понимала, в какой момент нужно остановиться самой, и как притормозить партнера по флирту, если он вдруг заиграется. Даже опытные кавалеры робели, стоило ей недоуменно поднять свои строгие брови. «Вам показалось. Ничего подобного я вам не обещала!». Посрамленные и неловкие они быстро отступали на безопасное расстояние. Иногда слишком уж быстро. А Таня – молодая хрупкая девушка - не сдавалась. Словно маленький рыцарь сражалась до последнего, будто действительно, нуждалась в этом поцелуе. По-настоящему. Такая смелость – или пьяная наглость? – не могла не подкупать. Но все-таки пугала. Тогда, в Сочи, Мария Генриховна инстинктивно отодвинулась от спящей Тани еще дальше – буквально на самый крайний край кровати. Ей хотелось исчезнуть. Поскорее оказаться подальше от всей этой невыносимой неловкости. «Я еще и притащила ее в этот номер! Господи! Она, наверняка, решила, что веду ее сюда для известных целей. Но ведь нельзя было оставлять ее – такую пьяную! - в одном номере с Оксаной и детьми». Ближе к завтраку, когда горничные уже загремели ключами и ведрами в коридоре гостиницы, Мария Генриховна все-таки провалилась в дремоту. Ей тогда приснился сон, будто она лежит абсолютно голая на холодном металлическом столе операционного зала, очень похожего на тот, где ее выскабливали несколько раз после аборта. Внезапно над ней возникла фигура Тани. Она была в том же голубом платье, что и накануне, но во сне оно скорее походило на хирургический халат. Таня улыбалась, смотрела пристально. Ее глаза, играющие дерзкими искрами, внимательно изучали лицо Марии, гладили взглядом ее скулы. Таня медленно наклонилась за поцелуем. И едва их губы соприкоснулись, Мария ощутила резкую боль внизу живота. Казалось, какая-то ледяная рука выкручивает ее внутренности, наматывает на кулак и тянет наружу. Таня отстраняется, смеется, очень зло. Девушка показывает Марии окровавленный скальпель. Покачивает им перед лицом, словно дразнит ребенка конфеткой. Затем швыряет скальпель на металлический поднос и выходит из операционной. Мария пытается нащупать источник боли внизу своего живота и ее пальцы погружаются во что-то горячее, скользкое, влажное. Это ее собственные внутренности? Она ощущает, как нечто копошится в ее утробе и издает слабый тоненький писк – нерожденное дитя? Или… ее израненная, уставшая душа? Слабая настолько, что не может кричать, только пищит, как крохотный котенок. Марии становится страшно, она кричит, зовет Таню: «Вернись! Пожалуйста. Не оставляй меня сейчас! Меня нужно зашить, снова закрыть! Верни все, как было!». Таня возвращается и начинает доставать из раны Марии какие-то невообразимые предметы: бесконечные сумки, кольца, часы, помаду. Достает и швыряет на пол, одно за другим. Марии больно. Она кричит: За что? Таня! За что ты так со мной? Таня вдруг останавливается. Ее глаза снова излучают теплый свет, мгновенно согревающий Марию. И боль отступает. - Не «за что», любимая. «Для чего». Тут Мария проснулась от голоса Павловой. Так что же теперь Мария Генриховна испытывала к Тане? Трудно объяснить это чувство одним словом. Влюбленность? Пожалуй. Но не совсем такую, какую ждала от нее Таня. Это была странная смесь зависти – нет, не той ядовитой, типично бабской – а той, которую испытываешь к ребенку, к его «все еще впереди». К таниной свободе, к ее способности жить, творить, чувствовать и сражаться за то, во что веришь. Это была зависть к ее смелости влюбляться и тут же требовать ответ на свою любовь – нагло, но красиво, как в кино. Это было восхищение таниным талантом и ее умением работать с детьми. Это было теплое материнское желание поддержать ее в трудный момент. Не дать сломаться окончательно под натиском жестокого мира. Это была благодарность за прекрасное время, проведенное вместе на берегу моря, за эти восхищенные взгляды и нежные касания – возможно, уже последние в жизни Марии Генриховны. Эта романтическая история – такая же неожиданная, как и все пятидневное лето, возникшее посреди неуютной осени – словно дарила душе Марии Генриховне последний шанс, последнюю возможность снова ощутить себя по-настоящему живой. Такой, какой она бывала очень-очень давно. Говорят, есть два типа любви. Когда любишь человека за то, какой ОН. А бывает, что любишь человека за то, какой ТЫ рядом с ним. Рядом с Таней Мария становилась – вот ирония! - по-настоящему женственной: мягкой, теплой и легкой. - Выходит, все-таки... любовь? - с оглушительным удивлением заключила Мария. Но что со всем этим делать дальше, не понимала. - Что делать, что делать! – передразнила свои мысли Мария Генриховна. - Спать! Правая рука внезапно заныла. Это было странное, неизвестное прежде ощущение: будто пальцы ее тоскуют по какому-то неосуществленному касанию. Мария непроизвольно приподняла руку – едва-едва оторвала ее от постели - и мысленно коснулась щеки Тани. У самого уголка губ. Ощутив незримый поцелуй на своих пальцах, она улыбнулась. По телу ее разлилось необъяснимое тепло. Мария, наконец, заснула.