Глава 4

Вечером в доме пахло тёплым хлебом и пряной чечевицей. Изи поставила на стол глиняную миску с горячей похлёбкой и свежую ячменную лепёшку — ещё тёплую, только с печи. Затем молча села напротив Аделин. Та уже потянулась за ложкой, но Изи мягко, но твёрдо остановила её взглядом. — Сначала — благословение. Произнеся браха, Изи тихо добавила: — Аминь. Аделин замерла, но уловила интонацию — и поспешно повторила: — Аминь. Похлёбка оказалась густой и ароматной. Они ели молча и размеренно. Позже, под звуки потрескивающих травяных пучков в печи, они заговорили. Сначала — о болезнях. Потом — о методах лечения. Постепенно беседа увлекла обеих, как течение. Аделин ловко избегала современных терминов, подменяя их описаниями и аналогиями. Изи слушала, заворожённо хмуря брови, то и дело задавая наводящие вопросы. — Лекарственные средства из плесени?.. Как ты к этому пришла? — Ну… я… — Аделин замялась, стараясь подобрать слова, но Изи вдруг перебила: — Аделин, скажи честно. Это твой первый... приступ? — Приступ? — переспросила она. — Когда ты не помнишь, как оказалась в каком-то месте. Когда забываешь что-то важное о себе. До этого случалось что-то похожее? Она думает, что у меня Альцгеймер? Ну, по крайней мере, это многое бы объяснило, — с иронией подумала Аделин и вслух ответила: — Вообще-то да. Смотрите-ка, и ответила, и не соврала, — отметила она про себя с мрачноватым удовлетворением. Мысли крутились в голове вихрем: когда сказать правду? Сказать ли вообще? Что она скажет — что пришла из будущего? Что её переместило сквозь время? В каждом воображаемом сценарии финал был один — ведьма, костёр. Она глубоко вздохнула, и этот вдох был не столько усталостью, сколько попыткой удержать на месте разум. Изи заметила это, но не стала лезть в чужую душу. Оставшись одна, Аделин легла, уставившись в деревянный потолок. Усталость тянула тело вниз, но разум всё ещё плавал в ошеломлённой растерянности. Где я? Как, чёрт возьми, я здесь оказалась? А на улице, за тонкими стенами каменного дома, скрипели телеги и утихал вечер Иерусалима. Год тысяча сто семьдесят шестой. Она закрыла глаза, надеясь наконец провалиться в сладкий, забывчивый сон. Пусть разум замолчит. Но перед внутренним взором тут же всплыл образ — женщина на низкой постели, её лицо бледное, губы потрескавшиеся. Глаза мальчика, полные страха и беспомощной любви. И тут же — другое лицо. Другое воспоминание. Отец. Что-то внутри сжалось. Грусть, будто ком, навалилась на грудь, но тут же уступила место гневу. Жаркая, слепая злость вспыхнула в животе, поднялась к горлу. Аделин сильно зажмурилась, сжала кулаки — ногти впились в ладони. — Почему? — почти вслух пронеслось в голове. — Почему всё так? Вопросы сыпались один за другим, подливая масло в огонь. Мир начал плавиться. Голова закружилась. Аделин резко распахнула глаза — и застыла. Она лежала на своей кровати. В Париже. Свет из окна ложился на знакомый деревянный стол, на котором лежал её ноутбук. На стуле — брошенная сумка, а на полу — белые кроссовки. Вскочив с кровати, Аделин судорожно принялась ощупывать все вокруг — как будто пыталась убедиться, что всё это не мираж, не остатки сна, не вымысел. Её пальцы цеплялись за реальность, а взгляд метался, пока не остановился на окне. Париж. Было утро. Дворники уже шуршали метлами по брусчатке, а в окнах напротив лениво загорались первые огоньки. Но сама Аделин будто бы ещё не проснулась. Она стояла в ступоре, пытаясь собрать воедино мозаичный хаос последних событий. Что это было? "Я лежала… думала о больной… потом вспомнила отца… была расстроена. Но я уже не раз злилась, не раз горевала — и ведь не проваливалась сквозь время от этого…" Мысль бегала по кругу, как загнанный зверёк. Если дело в чувствах — в них нет ничего нового. Тогда что? Что послужило спусковым крючком? Она медленно перевела взгляд на зеркало, встроенное в комод - и застыла. Аделин невольно усмехнулась, разглядывая себя. На ней всё ещё была льняная туника, которую дала ей Изи. — Да уж… дела…… — протянула она. Аделин начала искать глазами телефон. Тот, оставленный на прикроватной тумбочке, сам подал сигнал — прозвучал будильник. 5:30. Взяв гаджет в руки, она посмотрела на дату: среда, семнадцатое сентября. Так... Если представить что я переместилась в прошлое примерно в десять вечера... провела там целый день... и вернулась сюда в пять утра... Значит, здесь прошло всего семь с половиной часов? — Один день там — семь часов тут... Интересно, — пробормотала она, подытоживая вслух. Как это вообще работает? Смогу ли я вернуться туда ещё раз? А если да… вернусь ли потом обратно? По каким законам действует этот переход? Погружённая в водоворот мыслей, Аделин направилась в душ. Прохладная вода смывала с неё пыль Святого города. Она вдруг заметила, с каким наслаждением воспринимает эту обыденность — то, что раньше казалось фоном. Шампунь, тоник, дезодорант, зубная щётка, мягкое полотенце… Всё это теперь казалось ей роскошью, о которой она прежде и не думала. Всё познаётся в сравнении. Пока капли стекали по коже, в голове постепенно выстраивался план: «А что, если… попробовать взять с собой лекарства?» План — безумный. Но, чёрт возьми, гениальный. Препараты XXI века — в пыльном, одержимом верой Иерусалиме. Я — словно мессия: спасаю, исцеляю, творю чудеса. Люди преклоняют колени... А потом сжигают меня на костре. Как ведьму. Или как пособницу дьявола. Эх…. Ужасно быть врачом в эпоху, где женщина — ничто для общества. Аделин усмехнулась про себя и нахмурилась: — Как помогать тем, кто считает тебя проклятием только за то, что ты знаешь больше? Высушивая волосы феном, Аделин всё ещё пребывала в раздумьях. В голове, казалось, одновременно решалось тысяча задач. Резко — почти с вызовом — она отложила фен, подошла к письменному столу, вытащила блокнот и принялась записывать. Список медикаментов. История древнего Иерусалима. Заполнить пробелы по древней религии. На слове «религия» её лицо едва заметно скривилось. Аделин никогда не была фанатично верующей. Её семья — классически католическая: Рождество, Пасха, свечи… но без исповедей, без воскресных служб. Но когда отец заболел, всё изменилось. Вера стала последней соломинкой, за которую она судорожно хваталась. Она ходила на духовные беседы, слушала священников, искала смыслы в старых текстах, в молитвах, в ритуале. И всё же, когда отца не стало… её вера ушла вместе с ним. Во время похоронной мессы в Сакре-Кёр её бабушка, мадам Жанетт, внимательно наблюдала за внучкой. В какой-то момент, уже на выходе из храма, она тихо сказала: — Вера — это не то, что ты чувствуешь. Это то, что ты выбираешь каждую минуту. Я ставлю свечи за тех, кто потерял надежду. Я исповедуюсь — не потому, что идеальна, а потому что знаю: грех — это не конец, а начало очищения. Господь не ждёт от нас совершенства. Он ждёт шаг. Один — хотя бы один — шаг навстречу. Ты можешь сомневаться, злиться, уходить. Но знай: Он всё равно рядом. Даже если ты не веришь. Если тебе станет совсем плохо — просто зайди в церковь. Не молись. Просто сядь. Найди тишину. Спокойную, добрую тишину и покой. И Он найдёт тебя сам. Шумно вздохнув, Аделин рассеяла эти тяжелые воспоминания из головы и начала составлять список: — Жаропонижающие. — Антибиотики. — Йод. — Шприцы. — Повязки. — Перчатки. — Обезболивающее. — Успокоительное (для себя?..) Аделин нахмурилась, добавила: — Декстроза. — Цефтриаксон. — Ампулы. — Пипетки. — Тетрациклин? Потом вычеркнула «тетрациклин». Слишком токсично. Неизвестно, смогут ли там выдержать печень и почки. Особенно у детей. Наспех накинув первую попавшуюся футболку и домашние штаны, Аделин собрала небрежный пучок на голове и принялась доставать с верхней полки кладовки большую кожаную дорожную сумку. Эта сумка досталась ей в наследство от отца, а тому, кажется, когда-то — от дяди. Она была пыльной, потёртой и уставшей от времени. Не презентабельной — но вместительной и удобной. Разогнав клубы пыли, Аделин недовольно выругалась и громко чихнула. Вытащив сумку, она поставила её на кровать, расстегнула молнию и сразу же принялась начинять её содержимым своей аптечки. Классическая аптечка молодого врача, слегка помешанного на медицине: Стетоскоп. Оксиметр. Термометр. Тонометр. Мини-фонарик. Пинцет. Ножницы. Зажим. Пара упаковок жаропонижающего и обезболивающего. Антигистаминные. Несколько блистеров сорбентов. Антисептики. Йод. Спиртовые салфетки. Перекись. Три тюбика универсальных мазей — пантенол, левомеколь, бепантен. Разные виды бинтов, пластыри, жгут. Десять пар перчаток. Одноразовые шприцы — всех размеров. Аделин нахмуренно уставилась на это лекарственное великолепие, затем подняла блокнот к лицу, пробежалась глазами по списку. — Так… — взглянув на всё это, пробормотала Аделин.. — Осталось самое главное: рифампицин, клофазимин и дапсон. В аптеке так просто не возьмёшь. Нужен рецепт. Она на секунду замолчала, обводя взглядом заполненную сумку. Остаётся только одно... Отложив блокнот, Аделин подошла к столу и взяла в руки телефон. Открыла календарь. Пальцы скользнули вниз по экрану — и остановились на обведённой дате. Пятница. Стажировка в больнице Сент-Луис. Она чуть наклонила голову, в уголках губ заиграла тень улыбки. — Бинго. Пятница. 14:30. Больница Сент-Луис. — Заполните форму здесь и здесь. Вот ваш временный пропуск. Вход для персонала и стажёров — во внутреннем корпусе. Вам налево и прямо, — устало скоординировала дежурная медсестра, даже не подняв взгляда. — Я знаю, спасибо, — наигранно вежливо отозвалась Аделин и, не задерживаясь, пошла по указанному направлению. На ней был принесённый из дома белый халат, к карману которого был приколот студенческий бейдж с логотипом Сорбонны. Она толкнула дверь инфекционного отделения — и тут же услышала: — Аделииин! Это был заведующий отделением, сорокадвухлетний Морено Пьер. Он улыбался всеми тридцатью двумя белоснежными зубами и даже не пытался скрыть радости от её появления. Подойдя быстрыми шагами, он тепло, почти по-отцовски, обнял её. — Я думал, тебя интересует лаборатория и диагностика. Почему вдруг решила перевестись ко мне? Не подумай, я очень рад — собственно, я ещё тогда предлагал тебе стажировку у меня. — Решила, что это поможет расширить мой кругозор, — наигранно улыбнулась Аделин. — Всё в порядке?.. — чуть встревоженно спросил Пьер, глядя ей в лицо. — Мы не виделись с похорон твоего отца, я... — Давай сосредоточимся на стажировке? — перебила его Аделин, стараясь не показать раздражения. — Тогда за мной, — коротко кивнул Пьер и пошёл вперёд по коридору. — Отделение поделено на чистую зону — это администрация, коридоры до шлюза, комната персонала, склад лекарств... — быстро пояснял Пьер, энергично шагая по коридору. Аделин мельком посмотрела на закрытую дверь склада, не сбавляя шаг. Взгляд её задержался на мгновение — едва заметно. — Грязная зона — только в спецзащите: зона пациентов, процедурные и так далее, — продолжал Пьер. — Мы с тобой пройдёмся по промежуточной зоне, где костюм не нужен. Будешь со мной на обходе. Наблюдай, слушай, можешь задавать вопросы — но только после окончания осмотра. Я знаю, что ты без разрешения ничего не тронешь, — но я обязан это сказать. Инструкция, извини. Аделин незаметно усмехнулась на фразе: «ничего не тронешь без разрешения». — Если заинтересуешься всерьёз, возьму тебя к себе на полставки, — с надеждой в голосе предложил Пьер, бросив короткий, внимательный взгляд в её сторону, будто ища в лице намёк на согласие. — Как пойдёт, — снова наигранно улыбнулась Аделин, не сбавляя шага. 15:42 Наблюдая за обходами доктора Морено, Аделин время от времени делала пометки в блокноте. Невольно она подметила, как даже самые тяжёлые пациенты с лёгкостью открывались добродушному Пьеру. Тот, в свою очередь, весело представлял её каждому: — Вот, молодёжь подрастает. Надо уже кому-то передавать бразды правления. Пациенты хихикали, кто-то подмигивал, кто-то спрашивал, не его ли это дочь. Аделин вежливо и молча натягивала улыбку, но внутри оставалась отстранённой. В очередной палате Пьер указал на живот пациента: — Смотри, Аделин. Видишь эти мелкие розовые пятнышки, исчезающие при нажатии? — Розеолы на животе… признак брюшного тифа? — быстро откликнулась она. — Теоретически, да. Но без анализов сложно сказать наверняка. Брюшной тиф легко спутать с сальмонеллёзом или с лимфомой. — А если нет возможности сделать анализ? — вдруг спросила Аделин. Пьер замер, на секунду растерявшись от формулировки. Затем усмехнулся: — Это как? — Ну, если представить, что человек живёт вне цивилизации… без лабораторий, без доступа к обследованиям. Как бы ты тогда понял, что это именно брюшной тиф? Пьер на мгновение задумался, потом, нахмурившись, заговорил медленно: — Ну-у... В отличие от других инфекций, здесь держится стабильно высокая температура. И парадоксальная брадикардия. Аделин кивнула и записала это в блокнот, мельком взглянув на Пьера. 16:20 — Вот, собственно, и всё. Если ещё остались вопросы — с удовольствием отвечу, — с довольной ухмылкой произнёс Пьер. — А как... — начала Аделин, но её фразу тут же перебил звонкий, чересчур энергичный голос: — Малышка Аделин! Женский голос разнёсся по всему отделению, словно по сцене в театре. Следом за ним — быстрые, звонкие цоканья каблуков. Неужели ей действительно удобно весь день на этих шпильках? — с недоверием подумала Аделин, бросив взгляд на приближающуюся пару лакированной обуви. — Мадам Лили, здравствуйте, — отстранённо произнесла она. Но прежде чем успела пошевелиться, её уже заключили в крепкие женские объятия. Мадам Лили всегда старалась не терять женственности — даже в условиях больницы. Даже под белым халатом она умудрялась носить воздушную блузу, красный маникюр был безупречен, а белокурые волосы, собранные в «краб», выглядели так, словно вышли из салона час назад. И да — неудивительно, в кого пошла её дочь Лулу. — Какая ты стала красотка, — воскликнула Лили, взяв лицо Аделин в ладони и внимательно вглядываясь в него. — Ты — копия своего отца… те же глаза. Она провела большими пальцами по щекам девушки. Аделин быстро отвела взгляд в сторону. — И тебе привет, Лили, — вмешался Пьер, с лёгкой иронией в голосе. — Я, между прочим, стажирую молодого врача. — Ох, правда? — Лили с удивлением посмотрела на Аделин. — Почему в инфекционное? Почему не ко мне? У нас в гинекологии женский коллектив, очень уютно. Пошли, покажу! — Ох, я просто... — начала было Аделин. — Не отбирай у меня стажёра, Лилиан! — перебил Пьер, возмущённо, но с улыбкой. — Да я просто шучу, успокойся, Пьер, — рассмеялась Лили. Вдруг раздался короткий электронный сигнал — звук бейджа. Пьер взглянул на экран, и его лицо сразу изменилось. — Ох… Простите, это срочно, — пробормотал он, нахмурившись. Он бросил на Аделин быстрый взгляд, уже отворачиваясь: — На сегодня всё! Увидимся на следующей неделе! И поспешно побежал в сторону «грязной» зоны. 16:25 — Выпьем кофе? — предложила Лили. — Хорошо, — кивнула Аделин. Они неспешно прошлись по больничным коридорам, болтая обо всём. Лили рассказывала живо, с жестикуляцией, не скрывая ни волнений, ни радостей. — Лулу скоро будет впервые выставляться в Кюр-витрэ. Я так за неё переживаю… — Не стоит, — мягко ответила Аделин. — У неё явный талант. И обаяние, — мысленно добавила она, вспомнив слова самой Лулу. Уголки губ чуть приподнялись. — Я провожу тебя к выходу, — заботливо предложила Лили. — Я хочу зайти в онкоотделение, — спокойно, но твёрдо сказала Аделин, останавливая её. — Ты уверена, что хочешь пойти туда одна? — с тревогой в голосе спросила Лили и положила руку ей на плечо. — Всё в порядке. Правда, — ответила Аделин и взглянула ей прямо в глаза. — Хорошо. Но если что — я рядом, — кивнула Лили, а потом вдруг легко, почти по-матерински, чмокнула Аделин в щёку. Проводив её взглядом до лестницы, она развернулась и ушла в своё отделение. Аделин поднялась на третий этаж. Перед дверью онкологического отделения её рука замерла на ручке. Пальцы дрожали. Она глубоко выдохнула, подавив лёгкий спазм в горле, и повернула ручку. Коридор был оживлённым: медсёстры проходили с планшетами, слышался звон оборудования, шелест халатов. Но Аделин словно ничего этого не видела. В нос резко ударил запах химии — знакомый, резкий. Он сразу вызвал неприятное ощущение тошноты. Память была слишком телесной. Она подняла взгляд на стену рядом со входом. Там висел большой портрет в тёмной раме. Большие карие глаза смотрели прямо на неё — строго, уверенно, профессионально. Внизу была табличка: "В память о докторе Лукасе Дюран, заведующем онкологическим отделением, чья жизнь и борьба стали символом мужества и сострадания. Память о нём — в каждом спасённом пациенте." Аделин подошла ближе. Протянула руку. Пальцы мягко скользнули по выгравированной надписи. — Ну привет, пап, — тихо сказала она. 18:25 Проблуждав ещё немного по третьему этажу, Аделин наконец отпустила тяжесть воспоминаний. Время приближалось к 18:30. Скоро пересменка. Дневная смена уходит, ночная ещё не полностью заступила. Администрация тоже собирается домой. Именно тогда — тот самый момент. Щупая в кармане халата ключ-карту Пьера, Аделин поспешила. Как она и планировала, между 18:30 и 18:35 у склада никого не оказалось. Она тихо подбежала к двери, судорожно прислонила карту к замку. Раздался лёгкий сигнал — загорелся зелёный индикатор. Аделин пулей влетела внутрь и закрыла за собой дверь. Обойдя все полки, она лихорадочно метала глазами в разные стороны в поисках нужного ярлыка: «Антибактериальные препараты». Она начала открывать коробки одну за другой, перебирая содержимое, мысленно прося прощения у Пьера. Наконец — антибиотики. Она вскрыла упаковки и бросила блистеры в карманы халата. Один за другим. Ещё. И ещё. Когда карманы были набиты до отказа, Аделин быстро закрыла коробки, аккуратно вернула их на место, отступила назад — и ещё раз оглядела склад. Всё хорошо, Аделин. Спокойно, — прошептала она себе под нос и выскочила за дверь. Оставив карту-ключ на столике у поста администрации, она наспех сняла халат — и почти бегом направилась к выходу из больницы.