Вернутся к фанфику

Эпилог

25 мая 2024, 00:00

Тридцать лет назад…

Крыши мелькали одна за одной. Лес дымоходов то сгущался, то редел. Солнце слепило глаза. Только бы успеть, только бы успеть, только бы успеть! Карету пришлось бросить аж на Филигранной — плевать! — не его забота. В такой-то сумятице был бы от неё вообще прок? Под ним — Добромыльная, впереди — Лёгкая, на душе — Тревога. Люди встречались ему всё чаще по мере того, как он продвигался. Значит оттуда толпа расходится. Там что-то случилось. И ему нужно туда. Где же, где же, где же? Мятежники заняли около четверти города. Гонца с известием об амнистии должны были отправить на улицу Героев. Но вот он последние минут пять рыщет по ней, кружит в вышине, как ястреб, и ничего! Ни баррикад, ни следов боя, ни стражников. И его тоже нет… Старая информация? Ошибка? Где?! Думай, думай, думай! Киль не дурак. Если бы его прижали люди Капканса, что бы он сделал в первую очередь? Спас бы своих людей. А потом? А потом прижал бы в ответ. Точно! Они отступали! Куда? На улицу Паточной Шахты? Притвориться, что вас загнали в угол, и переформироваться, вооружиться, подготовиться? Боги, Джон, найдись! Ветинари скакал по крышам, смертоносным заводным сверчком. Из-под его ног то и дело вылетали черепки кровли, сам он несколько раз чуть не сорвался, но каждый раз вскакивал и вновь мчал по крышам. «Пересечь Лёгкую, — отбарабанило у него в голове быстрее, чем заходилось собственное сердце, — а дальше срезать по Цепной». Впереди маячило закопчённое здание штаба Непоминаемых, но что это? Впереди были люди. Нет… Стражники! Стража! Стража! У юного лорда открылось второе дыхание, глаза его полнились счастьем и слезами. Вот только чем ближе, тем яснее становилось: часть нагрудников поблёскивает на мертвецах. Сегодня здесь полегли стражники. Много стражников. Меж чёрных булыжников струились ручьи алой крови. В воздухе был слышен стойкий запах железа. Где же Киль? Отчего ж его нигде не видать? Лишь жутче, лишь морознее на сердце! Куда он пропал?! Он не мог исчезнуть! Не после всего! Он обещал! И вот… Киль. Нашёлся. На брусчатке, плашмя. Ветинари остановился, но по инерции проехал ещё фут по скользкой кровле. Собственный пульс оглушал. Мысли из головы в тот миг попросту выдуло. Ничего не видел, ничего не слышал, ничего не понимал, ничего не хотел понимать. Почему спустился с крыш? Это же опасно! Почему вышел на свет? Его же могут увидеть! Почему подошёл так близко? Разве можно что-то сделать, что-то изменить! Перед ним лежал Киль. Во рту пересохло. Не успел. Сердце провалилось в желудок, потом вылетело из него, застряло в горле, истекло желчью, иссохло и отвалилось как папиллома. Как это могло случиться? Тошнит. Браво, Хэвлок Ветинари. И ты называешь себя ассасином? Когда тебя тошнит от вида мёртвого тела?! Но это не просто «мёртвое тело»! Это Киль! Это был Киль… Хотел было подойти, но заметил ещё одного — живого. Подле Киля на коленях сидел, выл неутешно, горько и скорбно молодой человек. Стражник. Младший констебль. Ровесник. И так знакома была его тоска, его боль. Не может быть! Неужели он тоже был ему так дорог? Ноги не слушались. Впервые собственное тело казалось таким неповоротливым: Хэвлок оступился, неловко шаркнул в попытке удержать равновесие. Сам Диск в эти секунды казался ему неосязаемым. Младший констебль поднял голову, потревоженный посторонним шорохом, схватился за меч и выставил его перед собой в свирепой, беспомощной злобе, готовый убивать за того, чью жизнь уже не спасти. Взгляды пересеклись. Узнали. Не друг друга. Узнали в глазах напротив собственное горе. Ветинари кивнул — не нашёл слов. Констебль кивнул в ответ — он тоже. Ассасин осмотрелся. Кругом трупы, кровь и сирень. Люди Киля не сдались бы без боя. Киль бы не сдался. В воздухе гудело напряжение, вскоре грянет реванш. Жестокий и беспощадный. Хэвлок чувствовал. Какие чудные у стражников плюмажи. Сиреневые… Это Киль выдумал? Неплохо, сержант при оружии… Всё стало ясно. Ветинари подошёл к остывающему телу Киля и аккуратно стянул со шлема помятую веточку сирени, цветки которой окропили багряные капельки. Размышлять о том, куда б её приладить времени не было. Люди Киля уже поднимались с колен — один за одним. Глаза их горели решимостью. Лиловая гроздь зажата в зубах. Ассасин и стражник переглянулись. Кивок и ещё один в ответ. Какой смысл что-то говорить? Вот Киль умел. Умер Киль — умерли и слова. Ветинари вооружился и встал в один нестройный ряд с уцелевшими с улицы Паточной Шахты. «Выживи». Только не ругайся, Джон. Обещание живо. Но сегодня, сейчас, он будет биться не за себя, а за жизни всех тех, кто больше не поборется. Будет биться за жизнь сержанта при оружии Джона Киля. Где-то позади раздался душераздирающий вопль. И всё смешалось.

Тридцать лет назад: получасом позже…

Четверо. Он убил четверых. Быстро, чисто, эффективно. Словом, стипендию отработал. Но едва ли это покрывало смерть Киля… Киль стоил сотни тысяч! Едва волоча ноги, Хэвлок вернулся на Цепную. Незнакомая, неистовая ярость, которой он был движим доселе, не то, что иссякла. Потухла. Тело было не в состоянии поддерживать её пламя. Было больно, причём впервые на его памяти внутри больше, чем снаружи. И снова здравствуй, Джон. Конечно, ты здесь. Всё тут же. Всё тот же… Ветинари осел на землю парашютиком одуванчика. Рассеяно вертел в пальцах кисть сирени. Глядел на синие губы, повязку, задубевшую плоть… И ему казалось, будто он слышит беседу его собственных Мозга и Сердца. — Разве я не предупреждал тебя? — Да. — Я говорил, что тебе будет больно. — Да. — Ты играло с огнём. — Да. — И обожглось. — Да. — Уже ничего не вернуть. Ни обещаний, ни надежд. — Да. — Тебе есть что сказать? — Мне жаль. Мне так жаль. Я так сожалею! — О милый мой Хэв… кхм, милое, невинное Сердце. Я тебя предостерегала, не так ли? — Да. — Разве так сложно было прислушаться к мудрой Мозгу? — Нет. — Так что же случилось? — Ошибка… Слёз не текло по его щекам. Слезами мы жалеем себя. А к себе Хэвлок всегда был беспощаден. — Ты должен помнить о себе. Теперь ошибок допускать никак нельзя. Ты ещё столь юн, столь зелен. Идём. Я о тебе позабочусь. — Постой! — взмолилось неутешное, мятущееся сердце. — Последний миг! Последняя глупость. И я больше никогда тебя не ослушаюсь! — Прошу, — и Мозг в последний раз уступил. Тонкие пальцы легли на щёки мертвеца. Губы чуть приоткрылись в робости и смущении, как вдруг… Почему ты такой холодный, Киль? Нерешительность развеяло по ветру вместе с ароматом сирени. Ветинари повернул голову покойника. И не узнал. Да, смерть меняет. Но не спустя несколько часов. Что же это? Джон ли это? Ладони проследили путь от шеи к груди, наткнулись на раны. Без тени страха, с редкостным профессионализмом Хэвлок погрузил пальцы в один из зевов ножа. Края обветрились, иссохли… А это ещё что? — Эй, ты! Старческий после непрестанного крика голос юноши выдернул Ветинари из раздумий. Ассасин оглянулся. — Что там такое, младший констебль Ваймс? — пропыхтел второй голос из-за поворота. За юнцом вразвалочку поспевал толстяк. — Здесь!.. — Ваймс перевёл взгляд на Колона всего на миг, но когда он вновь обратился к Цепной, никого там не увидел. Фред поглядел на констебля, застывшего в смятении, на улицу и покивал скорбно. — Да, парень, мы здесь. А это наши ребята… — Колон положил ладонь на пузо, где под слоем жира предположительно располагалось сердце. — Я кого-то видел. Возле Киля! — не вполне веря самому себе, нашёлся Ваймс. — Возле Киля говоришь? — Да, я… почти уверен. — А как он выглядел? — Длинный, в капюшоне! — обрадованный тем, что ещё не прослыл за сумасшедшего, отозвался младший констебль. — Из наших, сиреневых, но я его не помню. Он был с нами. Точно вам говорю, он… Но Колон прервал его в неудержимом порыве причинять помощь и наносить сострадание. — О-о-о, это дело ясное, парень. Тише-тише, не изводись так, — понятливо закивал он. Через миг Фред уже прижимал голову младшего констебля к своей потной пованивающей рвотой груди. — Это всегда так. Сначала стражник умирает, а потом приходит длинный в капюшоне. Такая у него работа, понимаешь? Тут уж ничего не попишешь. — Нет, мне казалось, что… — попытался вырваться юный Сэм Ваймс. — Тише-тише, — увещевал Колон, пока его мысли дрейфовали на волнах безукоризненного исполнения нравственного долга старшего офицера. — Он всем кажется. Но понимаешь, он как бы есть, но как бы… и нет. Всё прошло, парень, всё позади. Старина Киль теперь в лучшем месте. — Но… Он был вполне реальным, сэр. Вроде… — А кто ж говорит, что он не реален? Если он случается, значит реальный. Когда наберёшься опыту, научишься не видеть таких вещей. Так самому спокойнее. Колон явно был непреклонен. А этот день был так тягостен. Может и впрямь… — Да, я… Мне кажется, Вы правы, сэр. Я… ничего не видел… — стушевался Ваймс. — Вот так, молодчина, парень. Дождёмся остальных и наведём тут порядок. Колон положил ладонь на спину юному стражнику и отвернулся с ним от Цепной, а вместе с тем и от минувшего кошмара. И всё это на глазах у одинокой, печальной тени, притаившейся за одной из вывесок. Тень и впрямь была очень одинокая и очень печальная. А ещё очень озадаченная. Потому что её видели. Потому что в руке её горела на солнце монета номиналом в шесть пенсов, а на языке вертелись три слова: Не теряй лицо.

Восемь часов назад…

В Продолговатый кабинет ворвался Стукпостук. Нет. Всё было по-другому. В дверь тихо постучали. — Войдите, Стукпостук, — терпеливо отозвался патриций, устало накрыв глаза ладонью. И лишь после этого секретарь ворвался. Распахнул дверь и замер в проходе. Глаза секретаря горели. Глаза обыкновенно спокойного и терпеливого Руфуса, а это в иной час могло и напугать. Он выглядел так, словно спешил по дороге в кабинет. Это пугало ещё больше. — Да? — Ветинари вскинул бровь. — Живой, — доложил секретарь. Патриций, до сего момента корпевший над бумагами, поднял голову и улыбнулся украдкой. — Ну разумеется, — произнёс он будто даже… мечтательно. — Спасибо, Стукпостук. Стукпостук кивнул и благоразумно оставил своего господина, ретировавшись. Работа резко обрела смысл, день — направление. Патриций вспомнил про письмо. Так о чём там было? — Милостивые Боги, — вздохнул он, когда перечитал злосчастное послание. — Джереми. Рядом с патрицием материализовался тёмный клерк. — Да, милорд? Ветинари изящно подал ему письмо. — Отыщите адресанта и проповедуйте ему наше учение. О путях неисповедимых, если Вас не затруднит. — Насколько долгих, милорд? — прошелестел клерк — Скажем до Тинлина. — Слушаюсь, милорд. — Благодарю. Клерк тут же отбыл. А Его Светлости предстояла аудиенция с самим собой. Ветинари откинулся на спинку кресла и запрокинул голову. В тишине Продолговатого кабинета был слышен лишь тихий смех долговязого мужчины с пронзительно голубыми глазами и руками пианиста. — Спасибо, Ваймс, — прошептал патриций одними губами. И всё же в этот раз всё было по-другому.

Два часа назад…

Кладбищенский сумрак ночи впитывался в подолы мантии лорда Хэвлока Ветинари. У патриция на сегодня осталось лишь одно дело. Убийство. Самое настоящее, несмотря на то, что нынче не прольётся и капли крови. Сегодня умрёт Память. Он хранил её десять тысяч девятьсот пятьдесят семь дней. И сегодня убьёт. А завтра будет обязан пригласить сэра Сэмюэля в свой кабинет. О да, непременно. Этот вопрос отлагательств боле не терпел. Ветинари больше не будет скован обетом прошлого, больше не будет лгать сам себе. Сегодня сама Судьба проучила его и напомнила, что его душа вовсе не окаменела, что когда-то давно в грудной клетке тирана Анк-Морпорка билось живое сердце. И оно хотело вновь ожить. Сегодня случится его последняя встреча с Джоном Килем. Ветинари не знал, чего ждать от этого прощания. И всё же быть узником могильного камня он тоже больше не мог. Пора. В конце концов, для правителя, заботящегося о будущем своего города, жить прошлым попросту неприемлемо. После рабочего дня, он вернулся в свои покои, сменил облачение (на точно такую же мантию, просто не для приёмов в Продолговатом) и окунулся в воспоминания. Выглядели они, как чёрный платок на дне небольшого пыльного сундучка. Грузное тело грянуло оземь. Крик, удар, снова крик. Ветинари замер, а тени сами укрыли его в своих объятиях. Патриций неслышно приблизился к семи могилам. И увидел. Ловил каждый шорох, лицезрел своими глазами, как настоящее нещадно мутузило прошлое. Этой ночью призраки восстали. У могил боролись двое: убийца и убитый. За Хэвлока Ветинари! Двоящаяся картинка его реальности приобрела резкость, чёткость, а мысли сфокусировались лишь на одном — на человеке по имени Сэмюэль Ваймс. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Тётушкин яд наконец иссяк, и сердце погнало по жилам свежую, чистую кровь. Ветинари выдохнул с улыбкой на лице и вышел из тени. «Добрый вечер». Сердце в раскаянии виновато забилось лбом о кости грудины, как только осознало, насколько было слепо. Пусть теперь Мозг уступит. Ведь Сердце готово ожить. Готово любить. За всю жизнь отлюбить! И насколько же сейчас было волнительно скинуть маску. «Зачем Вы сюда пришли?» Я дожидался здесь тебя. Тридцать лет. И как же мне теперь не хочется видеть тебя на этом месте. Ты всегда был рядом. Это я искал не того и не там. «Тут слаще воздух». И Ваймс, конечно, не увидит, как с дланей патриция на могилу Киля осыплются ржавые цветочки о четырёх лепестках и словно погрызенная кем-то веточка. Никогда не узнает, почему патриций хранил их в платке, в сундучке, под половицами в самом тёмном углу своей спальни. И никогда не задумается, что ещё такое маленькое, блестящее и круглое лежит в маленькой коробочке в том же ларчике.

Сейчас…

— Так… — Затяжка, выдох. Сизый дым под потолком и чёрная фигура у окна. — Давай по порядку. Ветинари оторвался от умываний, утёр лицо полотенцем и перевёл взгляд на собеседника, пожал плечами. — Если тебе так проще… И вовсе Сэму не было так «проще». Просто отчего-то безумные вещи, проговоренные вслух, кажутся человеческой натуре чуть менее абсурдными. — Я на полчаса выпал из реальности, угодил в прошлое, натворил там дел, — бубнил Ваймс. — И ещё каких… — Вернулся, волей случая пересёкся с тобой. — За события с твоей точки зрения ручаться не могу, однако, должно быть, так оно и было. — Мы говорили. Ну… Ты говорил. — Если мне не изменяет память — да. — А я старался на тебя не наброситься. — И до определённого момента у тебя даже неплохо получалось. — Потом я сорвался, вмазал тебе по лицу, наорал, но ты меня не оттолкнул. — Не оттолкнул, — согласно улыбнулся Ветинари. — Мы поцеловались. — О да. — Дважды. — И ещё не раз. — После стольких лет. — Полагаю, на свободу вырвалось то, что долго не находило выхода. — Ты пригласил меня на чай. — Да, что-то такое и впрямь припоминаю. — Просто, чтоб его, грёбаный чай. — И что же? — Какого чёрта?! Обнажённый Хэвлок лукаво улыбнулся своему румяному отражению в зеркале над умывальником и снова перевёл взгляд на Сэма. Ничто не занимало его так сильно в эту ночь, как разглядывание крепких икр, поджарых ягодиц и мускулистой спины. Исключая, разве что, самого командора. Вот он его занимал, ох как занимал. Да, последний час определённо был восхитительным… Они точно пили чай, как и договаривались: Ветинари свой агатианский, Ваймс — обычный чёрный. Патри… Хэвлок не подвёл — чай был крепчайший, хоть гвозди забивай. Однако очень скоро стало ясно, что напиток не слишком-то заботит Ваймса. Он и не пытался что-то распробовать. Ветинари интересовал его куда больше. Командор то и дело бросал на своего визави беглый взгляд и тут же отводил глаза. Верилось с трудом. Но ведь это было… Они молчали. Как и договаривались. И потому Ваймс усердно вёл внутренний монолог. Сейчас он уже и не вспомнит, о чём тогда так усердно думал, чтобы отвлечься от тонких сухих губ, прикосновения к которым оказались настолько приятными. Зато он точно помнил, что молчание прервало его столь же неумолимое, сколько неуместное: — У Газона был вкуснее. Ветинари взглянул на Сэма. Затем на кружку. Снова на Сэма. — Стыдно признаться, но ни разу не доводилось лично в этом убедиться, — тонкие пальцы отставили кружку чёрного фарфора. — Могу я попробовать? — совершенно невозмутимо спросил Хэвлок.  Ваймс доверчиво протянул Ветинари свою чашку. Разве могло что-то пойти не так? Пошло. И ещё как! Ветинари не взял кружку в руки, нет. Он позволил Сэму держать её на весу, в то время как сам лишь слегка придерживал за донышко. А после Хэвлок прильнул к краю губами и сделал несколько вдумчивых, неторопливых глотков. У Ваймса сердце чуть не занялось от того, как ритмично вздрагивал острый кадык, как были натянуты щёки, как прятались в роще чёрных ресниц голубые озерца. К лицу Ваймса прилила кровь. — Да, — наконец произнёс Ветинари, — у Газона и впрямь был вкуснее. Миг. Всего на миг их взгляды встретились. И вот они уже слились в страстном поцелуе — третьем по счёту за сегодняшний день. А сколько их было после… Ваймс наконец дорвался до тела, которым так страстно хотел обладать, и, подобно тому, как из выпивох становятся алкоголиками, уже не мог ограничиться одним поцелуем. Он не представлял, что Ветинари может с такой готовностью открывать рот (не чтобы уколоть), льнуть навстречу с таким пылом. Не представлял, что дорога из кухни до спальни патриция, которая занимала от силы минуты три пешком, покажется ему бесконечной. Не представлял, что пальцы патриция способны за секунду расправиться не только с неприятелем, но и с любыми замками. Не представлял, что своими руками и губами его лорд умеет ТАК. И когда Сэм едва не за волосы оттянул от своего паха Ветинари, который стоял перед ним на коленях безропотный, но непомерно соблазнительный и развратный, он не представлял, что принадлежать его лорду будет так правильно. Целовать, прикасаться, миловать, ласкать, тереться, прижиматься, тискать, кусать — в эту ночь ему позволили всё. Было что-то в этом страстном, непостижимом мужчине от хрупкого, наивного юнца. Но на деле это были два совершенно разных человека. Сэм не мог их сравнивать. И не хотел. Особенно, когда под тобой на простыне во всём своём величии растянулся самый великолепный мужчина из всех. Ваймс затушил сигару и выкинул её в окно. — Ты всегда получаешь что хочешь? — фыркнул он. Они и впрямь это сделали. Ваймс так наивно купился! Заглотил наживку Ветинари, и вот! В покоях Его Светлости стоял крепкий, терпкий запах сигарет и любви. Хэвлок стряхнул с пальцев капли и отступил от умывальника. — Каюсь, — закатил он глаза. — Ты не исправим, слышишь? — ворчал Ваймс беззлобно. — И в этом тоже. И он повёл плечами. Так, как умел только он. Кокетливо, но без пошлости. Игриво, но не вульгарно. Сэм поймал блик голубых глаз, в которых отражалась его кончина, и Хэвлок пощеголял к постели, сверкая голой задницей, которая в своей бледности напоминала гладкую луну. Хоть и немного остроугольную…. Ветинари знал, что Сэм смотрит. И решил сполна вознаградить его этой небольшой прогулкой. Он не качал бёдрами, не вилял задницей, нет. Он ступал. Гордо, величаво и текуче. И Ваймс не мог оторвать от него взгляд. Цивилизации рушатся не столь величественно, как Его Светлость падает в постель. Ветинари лёг. Разумеется так, чтобы видеть Сэма, но и чтоб он мог вдоволь насмотреться на него. Ветинари, конечно, красовался. Рисовался, как подобает взрослому, статному мужчине, который знает себе цену. И обоих это вполне устраивало. — Великолепен, — вздохнул Сэм восторженно и заворожённо. Ветинари улыбнулся шире, почти по-кошачьи. Хэвлока умиляла искренность Сэма. И чертовски раздражало то, насколько далеко он стоял. Хотелось сию же секунду заполучить его подле себя и не отпускать больше никогда ни при каких обстоятельствах. Ветинари тихо и размеренно похлопал ладонью по матрацу. Ваймс покорно подошёл. Уже у самой кровати он склонился к патрицию и ткнулся в его лоб своим, чтобы после нежнейше потереться кончиком носа о чужой. — Ваймс, Ваймс, Ваймс… — как бы в смущении ответил Хэвлок и погладил взъерошенные волосы Сэма. — Не говори так. Ненавижу троекратные повторы. Во-первых, это банально, во-вторых, такие фразы — извечные знаменья всякого дурного. Ветинари заглянул на дно его зрачков. В глубине бездонных ям ещё тлели старые тревоги. — Тебя что-то гложет, Сэмюэль? После всего? Даже сейчас? — прошептал Хэвлок. Ваймс тяжко вздохнул. — Боги, как же мы постарели… — Ваймс ступил коленом на кровать и погладил скулу Ветинари. — Мне почти обидно, что, говоря «мы», ты смотришь на меня, — без радости улыбнулся Хэвлок. Ваймс осёкся. — Я не… не в том смысле! Я хотел..! Я видел тебя тогда, и сейчас… Сколько времени мы потратили зря. Если бы я только не колебался тогда, мы бы… — Ветинари поднял ладонь. — Молю, не мучай меня сегодня философией. Я ненавижу фразы, содержащие «если бы» и «надо было». Они цепляют тебя за прошлое. Мне куда больше по душе «надо будет». — Например? — хмыкнул Ваймс. — Например, надо будет взять за привычку пить чай по вечерам на кухне, — тут он мягко коснулся руки Сэма, повёл её ниже к своим губам, прильнул к ладони трепетным поцелуем. — И я бы с удовольствием разделил эту привычку с тобой. Если ты, разумеется, не возражаешь. Ваймс улыбнулся. Его ответ был ясен и без слов. — А ты… — Сэм отвёл глаза. — М? — Уверен, что не будешь скучать по Нему? — Сэм выглядел сконфуженно и виновато, словно полез в дебри, которые ему стоило обходить стороной. — По Кому же, прошу прощения? — не без иронии спросил Хэвлок, но Сэм был серьёзен. — Ты понял, о ком я. Возвращаться к этой теме не хотелось. Но взгляд Сэма не терпел возражений. — Мой дорогой, любезный Сэмюэль, — вздохнул Хэвлок, — скучать по прошлому, всё равно что тосковать по тому, чего давно нет. Изводить себя из-за лишений бессмысленно. Нужно уметь ценить то, что имеешь. Пока имеешь. И не ждать, пока потеряешь, чтобы начать об этом жалеть. Я это усвоил. Джон Киль был в моей жизни. И то, что он БЫЛ — его главное достоинство. Ты же был, есть и, я очень надеюсь, будешь в моей жизни. Если бы я продолжил горевать по прошлому, я бы мог навсегда потерять тебя. И потому, я скажу: нет, не скучаю. И скучать не буду. Единственно, спасибо Килю за то, что он подарил мне Сэмюэля Ваймса. Беспристрастного, упрямого, неотёсанного, гордого, своенравного, непокорного и непредсказуемого, — Ветинари сощурился, будто упрекал Сэма, но на деле совсем не злился, говорил мягко и ласково, а под конец рассмеялся, тихо и искренне. Выдохнул:— Об ином я не мог и мечтать. Что тут ещё сказать? Хэвлок. Был. Искренен. — Ну а что же ты? — А? — Ты разве не будешь скучать по бедному, наивному и безнадёжно-романтичному Хэвлоку? — Ветинари сложил ладони на груди и сцепил пальцы в замок. Скучает ли он? Сэм уже как-то задумывался об этом. И теперь не могло быть сомнений. — Я буду его помнить. Каждый вздох, каждый взгляд, каждое слово. Он останется в моей памяти. Но он не ты. Целовал его — думал о тебе, обнимал — как тебя. И я правда счастлив, что… — но Сэм замялся, а маячившая поэтичная мысль в это время отчалила в лучший из миров. — А, чтоб его! Ненавижу говорить красиво… Просто знай, что мне нужен ты. И я не буду скучать. Боль, засевшая в сердце Ваймса, выскочила из него. Сэм расцепил Хэвлоку руки, мягко сжал одну, поднёс к губам и поочерёдно поцеловал каждую костяшку. Не разжимая пальцев, Ваймс опустился на колени возле кровати и с задумчивым видом положил подбородок на её край. — В кровати достаточно места, — забеспокоился Хэвлок. — Как мы уже выяснили… Прошу, ложись. Сквозняк. Но Ваймс думал о своём. — Знаешь… — начал Сэм. — Когда тебя отравили… У меня на душе кошки скребли, настырно так причём. Я себе места не находил, — после этих слов, Ваймс склонил голову набок и невесело улыбнулся. — Столько раз порывался вот также прийти, сесть рядом с тобой, мрачным, слабым. Беззащитным. Не возражай, такой и был, клянусь. А потом как спохвачусь, хах! Думаю: «Нельзя нюни распускать! Столько народу кругом. Кто увидит, запомнит. Потом какой-нибудь присвиснутый художник обязательно посвятит этому свой шедевр». Оба глухо усмехнулись. — Ещё свечку обязательно куда-нибудь сюда впендюрят, — кивнул на тумбу у изголовья Ваймс. — И непременно догорающую, — улыбнулся патриций. — В точку. И ещё кого-нибудь рядом поставят, там, Сибиллу, например, или Стукпостука. — Я бы посмотрел, — вздохнул Ветинари и мечтательно прикрыл веки, вслушиваясь не столько в слова, сколько в мурчащий бас. — Так и вижу полотно. Футов, этак, шесть на восемь. «У постели своего властелина», — с драматичным акцентом вывел Ваймс. — Или «Последняя ночь Его Светлости». Или, чего мелочиться: «Верный пёс у ложа своего хозяина». Так в газеты и перенесут, ей-богу! — Может и впрямь стоит обратиться к мастеру с таким заказом? — хитро сам у себя спросил патриций. В ответ его беззлобно пихнули в бок. — Только попробуй! — пробурчал Ваймс. — Пока я жив… — тут он рассудил, что угроза не требует продолжения. — Хорошо, будь по-твоему. Тогда, если ты будешь умирать, я непременно буду сидеть у твоей постели со скорбным видом. А потом закажу портрет, мол последняя воля покойника. Ваймс цокнул языком. — Подлец. Снова тихие смешки, снова пауза. — Да… Город бы на уши встал. С мышьяком тогда и без картин сплетен хватало. Такую шумиху раздули. Ты всех очень опечалил тем, что не умер, — фыркнул Сэм. — В общем, понял я: «Рано тебя хоронить… Нельзя скорбеть по тебе, пока ты жив. Расследование от этого с мёртвой точки не сдвинется, да и тебе не поможет». И я строго-настрого себе запретил по тебе горевать. Повторял, что костьми лягу, но разыщу отравителя, подниму тебя на ноги… Ветинари нежно прогладил командора по щеке кончиками пальцев. Ваймс приластился к мягким касаниям и смежил веки. — И вот мы здесь, — покачал головой Хэвлок. Ваймс кивнул, не отстраняясь от чужой ладони. — Каково тебе? — Тепло… Мне теперь… спокойнее. — И мне. На миг комната погрузилась в безмолвие. — Ты готов сторожить меня у постели и сейчас, даже когда всё хорошо? — прошептал Ветинари. Взгляд его неуклонно следил за движениями губ Ваймса. — Да, — Ваймс, не глядя, разыскал губами ямку чужой ладони и поцеловал её. Хэвлок наградил своего стража чувственным поцелуем в лоб. — А ты будешь таким же невыносимым ублюдком, чтобы всё было плохо? Смех двух мужчин слился в один. — Спасибо, что был на страже, — прошелестел Хэвлок и вновь посмотрел Ваймсу в глаза. — Спасибо, что выжил, — отозвался Сэм, и Ветинари потянул его на себя, помог подняться с пола и забраться обратно в постель, в его объятия: ещё не до конца прогревшиеся, но уже оттаявшие. Ваймс охотно поддался, пристроился сбоку, прижался всем телом, голову упокоил на худой груди. Холодные ладони гладили его по плечам и лопаткам. — Ох, и, Сэмюэль. Тебе с твоего места, должно быть, лучше видно. Не подскажешь, который час? — ласково попросил Хэвлок. — Полчетвёртого, — без раздумий ответил Сэм, но тут услышал тихий смех над ухом. — Чего? — Знаешь, что это значит? — сверкнул глазами Ветинари. Ваймс отрицательно покачал головой. Тогда Хэвлок мягко взял в руки его лицо и прошептал: — Воскресенье. Сэма озарило. — Да. Оно самое.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!