Глава 15. Как я пытался стать человеком, но остался IDE с ногами или Ошибка 404. ЧАСТЬ 2. КУДА УЛЕТАЮТ САМОЛЕТЫ И НЕ ХОДЯТ КОРАБЛИ?

Суббота. «Зелёный кофе».

Я сидел у окна, смотрел на вход, крутил в руках салфетку и думал: что я вообще здесь делаю? Ну серьёзно. Вместо того чтобы отдыхать, я сижу в кафе и жду женщину, которая кидалась в меня кроссовками. Гениальный план. Даже нет, не так. Я сижу, жду женщину, которая скорее всего даже не хочет сегодня сюда приходить. Заказал зачем-то ей американо и миндальный круассан. Может, у неё вообще аллергия на миндаль. Или на идиотов вроде меня. Я откинулся на спинку стула и посмотрел в потолок. Кроссовки лежали в машине. Я специально оставил их там, чтобы она не могла просто забрать обувь и уйти. Чтобы у неё был хоть какой-то повод остаться. Чтобы я мог сказать: «Я отдам их тебе, когда ты будешь готова поговорить». Но зачем? Зачем мне это? Я же не психолог. Я даже не её друг. Я просто какой-то придурок, который влез в чужую жизнь, потому что ему стало интересно. Потому что он увидел в ней что-то, что напомнило ему о себе. Потому что его собственный спасатель, который должен был помогать ему самому, решил вдруг, что ему нужно спасать кого-то другого. Я усмехнулся своим мыслям. Ольга Сергеевна, наверное, переглянулась бы сейчас со своим фикусом, если бы узнала, чем я занимаюсь. Она бы сказала: «Дмитрий, вы снова пытаетесь кого-то спасти, вместо того чтобы разобраться с собой». И фикус, наверное, кивнул бы в знак согласия. Или просто покачал бы листьями. Я не знаю, как ее фикус выражает одобрение или неодобрение, но уверен, что этот конкретный фикус был надрессирован Ольгой Сергеевной. И всё равно я сидел здесь. Потому что не мог просто взять и уйти. Потому что, когда я увидел её в тот день в зале, когда она орала на меня за неправильную технику, я увидел не тренера. Я увидел человека, который боится. Который ломает других, чтобы не чувствовать себя сломленной. Который не знает, как по-другому. И я захотел понять. Не чтобы спасти. Просто чтобы понять. Я посмотрел на часы. 8:55. Она должна была прийти в девять. Я знал, что она придёт. Что-то внутри подсказывало мне, что она не сможет не прийти. Потому что она тоже что-то искала. Может быть, ответы. Может быть, просто возможность поговорить с кем-то, кто не будет её судить. Я взял салфетку и начал складывать кораблик. Медленно, аккуратно, как делал в детстве. Я вспомнил, как сидел на кухне с дедом, и он учил меня складывать бумажные кораблики. «Главное – не торопиться, – говорил он. – Если будешь спешить, кораблик будет кривым, и он не поплывёт». Я тогда не понимал, почему он так много внимания уделяет этим корабликам. Теперь понимаю. Это был не просто кораблик. Это был способ сказать: «Я рядом. Я учу тебя чему-то важному. Просто будь внимательным». Я закончил складывать. Кораблик получился кривым. Но он был живым. Я поставил его на стол и снова посмотрел на часы. 8:58. А потом я понял, что понятия не имею, как начать этот разговор. Я перебирал в голове варианты: спросить, как дела? Сказать что-то остроумное? Попытаться пошутить? Но всё казалось фальшивым. Всё казалось неправильным. Потому что я не знал её. Я знал только то, что видел. И то, что чувствовал. И тогда я решил: самое простое, что я могу сделать – сказать правду. Всю правду. Даже если это будет звучать глупо. Даже если она посмотрит на меня как на сумасшедшего. Потому что правда – это единственное, что у меня есть. Всё остальное – это маски. Я улыбнулся своей мысли. Ну что ж, посмотрим, что из этого выйдет. Она появилась ровно в девять. Без опозданий, без спешки. Без косметики, волосы собраны в небрежный хвост, под глазами круги – ночь была бессонной. Я сразу увидел, что она не хотела здесь быть. Плечи напряжены, челюсть сжата, взглядом просканировала зал в поисках меня. Увидев, она направилась к моему столику, и походка у неё была такая, будто она шла на расстрел. Она села напротив, даже не поздоровавшись. – Где мои кроссовки? Я выдохнул. Ну вот. Началось. И я решил, что буду говорить правду. Как бы там ни было, это лучше, чем прикрываться… Корабликом. – Доброе утро, – сказал я, пододвигая к ней тарелку. – Круассан. С миндалем. Она уставилась на круассан так, будто я подсунул ей бомбу. – Я не за этим пришла. – А зачем ты пришла? – Ты знаешь зачем. – За кроссовками, – кивнул я. – Я знаю. Но я их не взял. Она замерла. В её глазах мелькнула ярость, но она сдержалась. Только пальцы сжали край стола так, что побелели костяшки. – Ты специально, да? – голос низкий, опасный. – На самом деле, да, – сказал я спокойно. – Кроссовки в машине. Я решил, что тебе нужнее не обувь, а нормальный разговор, – брякнул я, удивляясь самому себе. Она выдохнула, и я услышал в этом выдохе всё – усталость, злость, безнадёжность. – Ты невыносим. – Я знаю. Она посмотрела на чашку. Взяла. Сделала глоток. В её глазах мелькнуло удивление. – Откуда ты знаешь, что я пью чёрный кофе? – Не знал. Просто угадал. Она фыркнула, но я заметил, как уголки её губ дрогнули. – Ты специально не взял кроссовки, чтобы я не ушла сразу? – Да. – И что дальше? Ты будешь держать их у себя в заложниках, пока мы не станем лучшими друзьями? – Нет. Если хочешь – я отдам их тебе прямо сейчас. И мы разойдёмся. Я не буду тебя держать. Она удивлённо подняла бровь. – Тогда зачем ты меня позвал? Я посмотрел на неё. Подумал ещё секунду. И сказал правду. – Хотел поговорить, – честно сказал я. – Не знаю зачем. Просто хотел. Она окатила меня скептическим взглядом, пытаясь понять. – Знаешь, давай я буду честным. Пусть это и прозвучит, как будто мне подмешали в кофе кислоты. Мне было интересно. Мне просто захотелось понять, что тебя привело к той женщине, которая сидит сейчас передо мной. И мне было интересно, кто ты. Без маски, без громких криков, без работы. Что ты за человек? Хотелось ли мне тебе как-то помочь? Наверное да. Наверно во мне говорит мой спасатель. Утром, когда я шёл сюда, думал, что смогу выпытать у тебя историю. Твою историю. Даже придумал гениальную идею шантажа кроссовками. Не знаю зачем. Просто хотел. Мне показалось, что тебе нужно с кем-то поговорить. Не с тренером, не с клиентом, не с Мэри. А с человеком. Поэтому я здесь. Я не знаю, что из этого выйдет. Я даже не знаю, как начать этот разговор. Но я знаю одно: я хочу попробовать. И, наверное, это единственное, что я могу тебе предложить. Я замолчал. В принципе, это было честно. И она вполне могла сразу же встать, попросить свои кроссовки назад или покрутить пальцем у виска, но почему-то продолжала сидеть и наблюдать за мной. В её взгляде не было злости. Было что-то другое – может быть, любопытство. Или просто усталость, которая не позволяла ей встать и уйти. – Зачем ты мне это говоришь? – спросила она. – Что именно? – Это всё, – она обвела рукой стол, будто показывала на все мои слова. – Зачем ты говоришь мне всё это? – Ты спросила, я ответил, – пожал я плечами. – Наверное, можно было соврать или сказать что-то заумное, сложное… Но, честно говоря, я не придумал, поэтому решил сказать, как есть. Она смотрела на меня. Я видел, как она обдумывает мои слова. – И что изменилось? – спросила она. – В смысле? – Ты сказал, что хотел выпытать у меня историю. Что придумал шантаж кроссовками. Но вместо этого сказал это все. Значит что-то изменилось. Или ты передумал, или еще что-то. Так что изменилось? Я задумался. Хороший вопрос. Что изменилось? Я сам не мог до конца понять. Просто в какой-то момент я перестал видеть в ней цель и начал видеть человека. Это звучало банально, но это было правдой. – Вдруг понял, что забыл спросить: нужно ли тебе самой это? – сказал я. – Мне почему-то показалось, что люди порой оказываются там, где им бы не хотелось оказаться. И я хотел узнать, где ты оказалась по своей воле, а где – просто потому, что не было другого выбора. Она усмехнулась – горько, с вызовом. – Ты считаешь, что люди сами выбирают, где оказаться? – Я считаю, что они сами туда пришли, – сказал я. – Даже если это звучит жестоко. Где бы ни был человек, он сам туда пришёл. Обстоятельства могли толкнуть его, но шаг делал он. – Мы не выбираем обстоятельства, в которые нас закидывает случай, – сказала она, и в голосе появилась сталь. – Мы выбираем случай, который приводит нас к выборам, – ответил я. – Это твоё мнение, – сказала она. – Моё, – согласился я. – Я не спорю. Я не навязываю. Но мне кажется, что это закономерно. Разве нет? Она молчала. Я видел, как она смотрит на свои руки. Потом на меня. – Ты правда так думаешь? – Правда. – Что люди сами выбирают свою жизнь? – Я думаю, что люди выбирают, как относиться к тому, что с ними происходит, – сказал я. – Даже если они не могут выбирать обстоятельства, они могут выбирать, как на них реагировать. Это и есть их путь. Она изучала мое лицо, размышляя над тем, что я только что сказал. – А если у человека нет выбора? – спросила она. – Если он просто выживает? – Тогда он выбирает выживать, – сказал я. – Это тоже выбор. Хотя бы потому, что он мог выбрать не выживать. Но он выбрал жить. Она молчала. Я видел, как она переваривает мои слова. Потом она усмехнулась – не горько, а скорее устало. – Ты странный, – сказала она наконец. – Я знаю. – Ты говоришь вещи, которые… – она запнулась, ища слова, – которые я никогда не слышала от других. Обычно люди говорят: «Всё будет хорошо», «Держись», «Не раскисай». А ты говоришь про выборы. – Может быть, потому что другие не говорят тебе того, что действительно важно? – спросил я. Она посмотрела на меня. Я видел, как в её глазах появляется что-то новое. Может быть, удивление. – Может быть, – сказала она. Она взяла чашку, сделала глоток. Я видел, как она смотрит в окно. Мы молчали. Потом она заговорила – тихо, почти шёпотом. – Я тоже так думаю иногда. Что люди сами выбирают. Даже когда им кажется, что выбора нет. Это просто… страшно. Признавать, что ты сам виноват в том, что с тобой происходит. Легче думать, что это судьба. Или что так надо. Или что кто-то другой решил за тебя. – Легче, – согласился я. – Но это не делает тебя свободнее. Она перевела взгляд с окна на меня. Я видел, как она улыбается – уже не горько, не с вызовом. А как-то по-другому. Мягче. – Ты прав, – сказала она. – Это не делает тебя свободнее. Но иногда так хочется, чтобы кто-то другой был виноват. Чтобы не нужно было отвечать. – Понимаю. Она снова уставилась в окно, думая о чем-то своем. Почему-то она продолжала сидеть напротив меня и тихо размышлять. Потом повернулась ко мне, видимо своими мыслями я спугнул ее думы. В глазах снова появился вызов – но уже не злой, а скорее испытующий. – Ты считаешь, что человек выбирает, в какой семье родиться? – голос был тихим, но в нём слышалась сталь. – Нет, – я мотнул головой. – Мы не выбираем, где родиться. Мы не выбираем, кто наши родители. Мы не выбираем, в какой стране, в каком городе, в какой квартире мы появляемся на свет. Это не наш выбор. Она кивнула, будто проверяла, честен ли я. – А если человек рождается в семье, где его не любят? Где его бьют? Где он голодает? Это он выбрал? Я покачал головой. – Нет. Это не он выбрал. Это выбор его родителей. Это их ответственность. Но когда он вырастает, у него появляется выбор – остаться в этой истории или начать писать свою собственную. – А если он не знает, как? Если он просто не умеет жить по-другому? Если он не знает, что бывает по-другому? – Тогда он может узнать, – предложил я ответ, крутя в руках кружку с кофе. – Он может увидеть, как живут другие. Он может прочитать книгу, посмотреть фильм, встретить человека, который покажет ему, что бывает иначе. Он может начать учиться. Это выбор. Она помолчала с минуту, а потом спросила: – А если человек болен? Если у него рак, например? Если он прикован к постели? Он выбрал это? – Нет, – опять отозвался я. – Он не выбрал болеть. Это не его выбор. Но он выбирает, как относиться к своей болезни. Он выбирает, сдаться или бороться. Он выбирает, жить оставшееся время с горечью или с достоинством. Он выбирает, оставить после себя память или просто уйти. Это его выбор. Она прищурилась на меня, ища подвох в моих словах, ну или во мне самом. – А если он не может бороться? Если у него нет сил? – Тогда он выбирает, как прожить то, что осталось, – я пожал плечами. – Он может лежать и смотреть в потолок. Или он может слушать музыку. Или смотреть на облака. Или думать о хорошем. Это маленький выбор. Но он есть. Она усмехнулась – горько, с вызовом. – А если он умер, не успев ничего выбрать? Если его сбила машина? Если он не успел сказать «прости» или «люблю»? – Тогда его жизнь – это сумма его предыдущих выборов, – сказал я. – Тех, которые он сделал до того, как его сбила машина. И если он жил так, что ему есть что вспомнить, – это его заслуга. А если он жил так, что ему нечего вспомнить, – это тоже его заслуга. Я поймал себя на мысли, что мы разговариваем. Это почти можно было назвать диалогом. Почти. Но все же. Я думал она развернется и уйдет еще на подходе к кафе. – А если он не выбирал ничего? Если он просто плыл по течению? Это тоже выбор? – Это выбор, – я вздохнул. Вздох получился тяжелым, будто вместе со мной вздохнуло все кафе. – Выбор не выбирать. И это, наверное, самый распространённый выбор. Люди думают, что если они не выбирают, то они свободны от ответственности. Но это не так. Не выбирать – это тоже выбор. И у него есть последствия. Она долго молчала. – А если человек выбирает умереть? – спросила она. – Если он прыгает с крыши? Это выбор? Я посмотрел на неё. Вопрос был тяжёлым. Она задавала эти вопросы, как будто пыталась меня подловить. Я опять вздохнул. Это уже был вопрос не просто теоретический. Это был вопрос, который я и сам задавал себе сотню раз. Из-за Ильи. Я все еще не понимал, был ли это его выбор, или просто случай, который предоставил ему кто-то другой. – Это выбор, – сказал я наконец. – Но это не значит, что он осознанный. Это значит, что человек не видел другого выхода. Что он был так слеп от своей боли, что не заметил, что вокруг есть другие дороги. Я видел, как её глаза начали светлеть. Как будто свет начал преломляться. – А если он видел другие дороги, но не мог по ним пойти? – Тогда он выбрал ту, которую считал единственно возможной. – я сделал паузу. – Но есть одно «но». – Какое? – Когда человек решает уйти, он часто думает, что избавляет других от себя. Что он делает им одолжение. Но на самом деле он перекладывает свою боль на них. Он не забирает боль – он передаёт её другим. И те, кто остаются, несут её до конца своих дней. Это не избавление. Это передача. – Но иногда боль так сильна, что человек не может думать о других. Он просто хочет, чтобы она закончилась. – Да. Я не говорю, что это легко. Я говорю, что это выбор. И что всегда можно передумать. Всегда можно остановиться. Пока ты не сделал последний шаг. – А если уже поздно? – Поздно только в двух случаях, – я поднял кулак в воздух и начал разгибать пальцы перечисляя: – когда ты уже сделал шаг и до земли остался метр. И когда гроб уже закопали. Она смотрела на меня, практически не моргая, и я видел, как эти идеи укладываются у нее в голове. – Самый сильный инстинкт – это инстинкт самосохранения. Он встроен в нас. Вшит в наш код. Он заставляет нас бороться за жизнь даже тогда, когда кажется, что сил нет. И если человек идёт против этого инстинкта, если он выбирает смерть вместо жизни, значит, ему так больно, что его собственный инстинкт перестал работать. Значит, его боль перекрыла всё. Даже желание жить. Она молчала. Я видел, как она сжимает чашку. – И что тогда? – спросила она. – Что делать, если боль перекрывает всё? – Тогда нужно, чтобы кто-то был рядом, – сказал я. – Кто-то, кто сможет разделить эту боль. Кто-то, кто скажет: «Я вижу, как тебе больно. Я не могу убрать эту боль, но я могу быть рядом». Иногда это единственное, что помогает. Или тот, кто успеет вовремя схватить за шкирку. Мне почему-то стало тошно от этого разговора. Может быть потому что не верил в тот несчастный случай. А может быть, потому что не хватило смелости сказать, что я рядом. Или соображалки, чтобы схватить за руку. Или, потому что я продолжал винить себя в смерти лучшего друга, но сидел тут и говорил вещи, которые считал правдой, но чужой правдой. – А если такого человека нет? – А как понять, есть такой человек или нет? – Спросил уже я, но понял, что она не ответит. Просто, потому что сама не знает ответ. – Это тоже выбор. Искать. Не сдаваться. Доверять. Верить. Выбирать. Искать до тех пор, пока не найдёшь. И быть уверенным. Она молчала. Долго. Я видел, как она смотрит на свои руки. – А если человек не видит других дорог? Если ему кажется, что их нет? – Тогда ему нужно, чтобы кто-то показал их ему, – сказал я. – Кто-то, кто увидит их, даже если он сам слеп. Это не его вина, что он не видит. Но это его ответственность – попросить кого-то показать ему. Она подняла на меня глаза. – А если он не просит? Если он боится просить? – Тогда он остаётся там, где есть, – сказал я. – И это тоже выбор. Может быть, не самый лучший. Но он есть. И он его. Я видел, как она спорит сама с собой. – А если он просто не знает, что просить? Если он не знает, что ему нужно? – Тогда он может начать с того, чтобы сказать: «Я не знаю, что мне нужно», – сказал я. – Это уже начало. Это уже шаг. Она задержала на мне взгляд, а потом устремила его к тарелке с круассаном. Я видел, как в её глазах появляется что-то новое. – А если он сделал выбор, но боится его последствий? – Тогда он может изменить свой выбор, – сказал я. – Мы не обязаны жить с одним выбором всю жизнь. Мы можем передумать. Мы можем начать заново. В любой момент. Она молчала. Потом тихо спросила: – А если человек уже не верит, что можно начать заново? – Тогда ему нужно, чтобы кто-то показал ему, что это возможно, – сказал я. – Кто-то, кто уже начал. Кто-то, кто живёт доказательством того, что начать заново можно. Что это не теория. Это реальность. Или стать тем самым примером. Она смотрела на меня. Я видел, как она пытается поверить. – А если человек не знает, как просить? Если он просто не умеет говорить о том, что ему нужно? – Тогда он может просто сказать: «Я не умею просить», – сказал я. – Это уже просьба. Это уже шаг. Она смотрела на меня. Я видел, как в её глазах появляется что-то новое. Может быть, надежда. Может быть, решимость. Она молчала. Долго. Я видел, как она смотрит на свои руки. Потом подняла на меня глаза. Я видел, как в них борются страх и решимость. – А если речь не о выборе взрослого человека? – спросила она. – А о маленькой девочке? Которая ещё не умеет выбирать. Которая не знает, что такое выбор. Которая просто живёт. И однажды какой-то нездоровый мудак делает с ней то, что не должен делать никто и никогда. Это её выбор? Она выбрала быть изнасилованной? Голос её дрожал. Я видел, как она сжимает чашку так, что костяшки побелели. Я понимал, что это не просто вопрос. Это было что-то личное. Что-то, что она носила в себе годами. Я выдохнул. Мне нужно было ответить так, чтобы не ранить её ещё больше. Но и не врать. – Нет, – сказал я. – Это не её выбор. Она не выбирала, чтобы это случилось. Она не выбирала, где родиться. Она не выбирала, кто будет рядом. Она была ребёнком. Она была беззащитной. Это не её вина. Это никогда не было её виной. Она смотрела на меня. Я видел, как она ждёт продолжения. – Но, – сказал я, – когда она вырастает, у неё появляется выбор. Выбор – оставаться жертвой или стать выжившей. Выбор – позволить этому событию определять всю её жизнь или научиться жить с этим по-другому. Выбор – носить эту боль внутри и позволять ей разрушать себя или найти способ её трансформировать. Не забыть. Не простить. А просто не дать этому уничтожить себя. – А если она не знает, как? Если она не знает, как перестать быть жертвой? – Тогда она может начать с того, что признает: это случилось не по её вине, – сказал я. – Она может начать с того, чтобы перестать винить себя. Это первый шаг. А потом – ещё один. И ещё. Маленькие шаги. День за днём. Она молчала. Я видел, как она смотрит в окно, и в нем видит свое отражение, а не то, что находилось за ним. – А если она не может перестать винить себя? – спросила она. – Если она думает, что могла что-то сделать? Что она виновата? – Это ложь, – сказал я. – Это ложь, которую ей сказали. Или которую она сама придумала, чтобы иметь хоть какую-то иллюзию контроля. Потому что легче думать, что ты могла что-то изменить, чем признать, что была беспомощна. Она была ребёнком. Она не могла ничего изменить. Она не могла защитить себя. Это не её вина. Она смотрела на меня. Я видел, как её глаза становятся влажными. – А как донести эту мысль до человека? Чтобы он перестал чувствовать себя грязной? Чтобы перестал думать, что он сломан? – Это долгий путь, – сказал я. – Но он начинается с одного маленького выбора. С того, чтобы сказать себе: «Я не виновата. Это случилось со мной, но это не определяет меня. Я – не то, что со мной сделали. Я – то, как я живу дальше». – А если она не может сказать себе это? Если она не верит? – Тогда она может начать с того, что просто попробует сказать это вслух. Даже если не верит. Даже если кажется, что это ложь. Просто попробовать. Каждый день. И однажды она поймёт, что начала верить. Если долго говорить, что трава красное, рано или поздно начнешь в это верить. – Ты думаешь, это возможно? – спросила она, рассматривая свои руки. – Я знаю, что это возможно, – сказал я. – Потому что я видел людей, которые смогли. Я знаю, что это не быстро. Я знаю, что это не легко. Я знаю, что иногда кажется, что сил нет. Но это возможно. Она подняла на меня глаза. Я видел, как в них появляется что-то новое. – Ты правда так думаешь? – Правда. Она смотрела на меня. Долго. Потом кивнула. – Ты забрал мои кроссовки, – она резко перескочила с нашего «диалога», на вещи насущные. – Ты их бросила в меня, – улыбнулся я. – И что? – Ничего, – я сделал демонстративный глоток кофе. – Это был твой выбор. Она фыркнула. И я увидел, как уголки её губ дрогнули. – Ты невыносим, – сказала она. – Я знаю. Она помолчала. Потом сказала: – Наша жизнь не основывается только на наших выборах. – Согласен, – сказал я. – Последствия и история нашей жизни включает в себя выборы многих. Но ответственность за нашу жизнь лежит только на нас самих. – В большинстве своём выбирают за нас, – парировала она. – Если мы позволяем, – я пожал плечами. – Если в голове бардак, то всё происходящее вокруг кажется судьбой. Это Юнг, кажется. – А если в голове порядок? – Тогда ты видишь, что большинство вещей – это последствия твоих собственных выборов. И тогда ты можешь начать выбирать иначе. Если захочешь. Мы замолчали. Я пил свой кофе и размышлял о многом. Наверное, даже спорил в своей голове со своими собственными мыслями. Она ничего не говорила. Просто молчала. Потом она подняла на меня глаза. – Что тебе нужно? Я пожал плечами, рассматривая содержимое кружки. Она всё ещё смотрела на меня. В её взгляде не было злости – была усталость и странное любопытство. – Что тебе нужно? – повторила она. – Я хочу познакомиться, – сказал я, отодвигая пустую чашку в сторону. – Мы знакомы, – ответила она. – Я Мэри. Ты Митя. – И кто ты? – Я… – она запнулась, будто вопрос застал её врасплох. – Это же очевидно? Тренер. – А кто ты без работы? – В смысле? – Ну, кто ты? – я откинулся на спинку стула и улыбнулся. – Знаешь, как дети в песочнице знакомятся? Привет, меня зовут Дима. У тебя классные кроссовки, они такие яркие, у меня таких нет. Но у меня есть салфетка, и она может принимать любую форму, но мнётся. А потом и рвётся. Как тебя зовут? Она смотрела на меня с таким выражением, будто я только что заговорил на неизвестном языке. Справедливости ради, пытаясь изобразить детскую речь у меня, получился скорее какой-то Микки Маус без хвоста, а не ребенок. Или какая-то карикатурная зарисовка на голос Майкла Джексона… который перед этим надышавшийся гелия. – Митя, ты странный. Ты чёрт возьми очень странный. – Я знаю. – я нисколько не обиделся и продолжил говорить, изображая детский голос. – Мне часто это говорят во дворе. Может быть, поэтому со мной никто не играет. Но меня это не расстраивает. Пока они строят песочные замки, я складываю кораблик из салфетки. Я взял салфетку и начал складывать. Медленно, аккуратно, как учил меня когда-то дедушка. – Что ты делаешь? – спросила она, глядя на несчастную салфетку. – Кораблик. Для тебя. Мой я уже сделал. А этот тебе. Ты тоже играешь сейчас одна, – сказал я, не поднимая глаз. – Хочешь, я тебя научу делать кораблики? Она фыркнула. – Зачем мне кораблики? Ты с таким голосом похож на маньяка фетишиста, который пытается втюхнуть своей жертве кораблик. – Я? Ну может быть чуть-чуть… – Сделай с этим что-нибудь. Пожалуйста. Со своим голосом. – А чего так? – Я поднял на нее глаза, попытавшись изменить голос и растянул улыбку до ушей. – А так ты похож на очень странного Чеширского кота, – она попыталась улыбнуться, но быстро спохватилась и добавила: – Лучше так, чем клоуном из фильма с корабликами, шариками, которые ты раздербанил и высосал из них гелий. Я просто нормально улыбнулся и вернулся к своей салфетке. – Зачем мне кораблики? – повторила она свой вопрос. – Не знаю, – пожал я плечами, продолжая складывать. – Он маленький и всегда тонет в луже. Но он не боится ударов, потому что его всегда можно разгладить. Она молчала. Я чувствовал на себе её взгляд. Она смотрела на мои руки. – Ты серьёзно? – спросила она. – Ты хочешь, чтобы я представилась, как в песочнице? – А почему нет? – Потому что мы не в песочнице. Потому что я не ребёнок. Потому что это глупо. – Может быть, – согласился я. – Но это честно. И это просто. Без масок. Без «я тренер» и «я клиент». Просто люди. Она отвернулась к окну. Я видел, как напряглись её плечи. Я ждал. Просто смотрел и ждал. – Я не собираюсь в это играть, – сказала она. – Хорошо. Я закончил складывать. Кораблик получился кривым, но вполне узнаваемым. Я поставил его на стол, между нами. – Что это? – Кораблик. – я подвинул его чуть ближе к ней. – Это мой кораблик. У него нет имени. Он просто кораблик. Он может уплыть куда угодно, но всегда возвращается. Потому что он бумажный. И его можно сложить заново. Она смотрела на кораблик. Я видел, как её взгляд задерживается на нём чуть дольше, чем нужно. – Он кривой, – сказала она. – Я знаю. Я не очень хорошо складываю. – Это видно. – она провела пальцем по его бортику. – Ты правда хочешь, чтобы я представилась? – Так ты правда хочешь уйти и никогда больше меня не видеть? Она смотрела на меня удивленно. Я видел, как ее ударил этот вопрос. Детский, спокойный, наивный. – Я могу просто встать и уйти. – Можешь. Но ты не уходишь, значит не хочешь. Так, как тебя зовут? Она замерла. Потом отвела взгляд. – Это не значит, что я буду играть в твои игры. – Это значит, что ты осталась. Это значит, что ты всё ещё здесь. И ты смотришь на мой кривой кораблик. Если бы ты хотела уйти – ты бы уже ушла. Она молчала. Я видел, как она смотрит на кораблик. Потом переводит взгляд на меня. – Ты не отстанешь, да? – Нет. – Упрямый. – Я знаю. Она вздохнула. Потом медленно, очень медленно, протянула руку к кораблику. Повертела его в пальцах. – Он правда кривой, – сказала она. – Это делает его особенным, – сказал я. – Идеальные кораблики скучные. Они все одинаковые. А этот – единственный. Она усмехнулась. Я видел, как уголки её губ дрогнули. – Ты говоришь, что я тоже могу быть кривой и при этом… – она запнулась, – …особенной? – Ты уже особенная, – я склонил голову на бок. – Даже если ты не знаешь, как тебя зовут. Она смотрела на меня. Долго. Потом убрала руку с кораблика, села ровнее. – Ты сказал, что у тебя есть салфетка, – сказала она наконец, глядя куда-то мне за спину. – И что она может принимать любую форму, но мнётся. А потом рвётся. Я кивнул. Она взяла мой кораблик, который я сделал до ее прихода и сломала его. Мне даже грустно стало. Не знаю почему, вроде мне не пять, а вроде это совсем и не мелочь. Она развернула салфетку и начала что-то складывать. Но заметила, что салфетка начала стираться и в ней образуются дырки на местах, где были сгибы. Отложила ее и взяла новую. – И что она умеет? – Что? – Ты сказал – салфетка может принимать любую форму. Что она умеет? Я посмотрел на собеседницу. В голосе не было насмешки. Она просто спросила. – Салфетка умеет быть корабликом. Самолётиком. Цветком. Она умеет быть тем, чем ты хочешь её сделать. А потом, если захочешь, её можно разгладить и сделать что-то другое. Она смотрела на салфетку, которую держала в руках. – А если её порвать? – Если порвать – её можно выбросить. Или попытаться склеить. Но она уже не будет такой, как раньше. Она медленно кивнула. Потом положила салфетку на стол и разгладила её. Аккуратно, как будто это было что-то важное. – Привет. Меня зовут Маша, – сказала она. – И я не люблю кораблики. – Привет, Маша, – сказал я, про себя отмечая, что со стороны мы звучим, как на собрании анонимных алкоголиков. Осталось только в ладоши похлопать. – Я Дима. – Это я уже знаю, – сказала она, и в голосе послышалась лёгкая усмешка. – Ты уже говорил. – Я знаю. Но я хотел, чтобы ты тоже сказала. – Зачем? – Чтобы ты услышала. Она посмотрела на меня. И мне почему-то стало не по себе. Как будто она и правда впервые меня увидела. Не Митю, не странного парня с салфетками. А просто человека, который сидит напротив и смотрит на неё. – Привет, Дима, – сказала она тихо. – Я Маша. – Привет, Маша, – ответил я. – Приятно познакомиться. Она улыбнулась. Я видел, как её плечи чуть расслабились. Она взяла салфетку, которую до этого разгладила, и начала складывать. Медленно, неуверенно. – Я не люблю кораблики, – сказала она, не поднимая глаз. – Почему? – Когда-то я каталась на большом корабле, и меня сильно укачало. Мне казалось, что я никогда не смогу ступить на твёрдую землю. Поэтому я не люблю корабли. А ещё они… слишком медленные. – А что ты любишь? – спросил я. Она помолчала, продолжая складывать салфетку. – Я люблю самолёты, – сказала она. – Они быстрые. Они улетают далеко и могут вернуться. Если, конечно, захотят. Она замолчала. Сложила последний уголок. На столе появился самолётик. Кривой, но узнаваемый. – Я всегда машу им, когда они пролетают, – сказала она тихо. – Даже если никто не видит. – Я тоже машу, – искренне удивился и обрадовался я. Она подняла на меня глаза. Я видел, как она удивлена. – Правда? – Правда. Я всегда машу самолётам. Мне кажется, что если я помашу, то у того, кто летит, будет чуть легче на душе. Она смотрела на меня. Я видел, как она обдумывает это. – Моя мама говорила, – сказала она тихо, – что те, кто летает на самолёте, очень грустят, потому что они улетают из дома. И если им улыбнуться, то их разлука с домом будет не такой печальной. – А если они летят домой? Она помолчала. Потом улыбнулась. – Тогда я провожаю их в добрый путь. И они знают, что всегда могут вернуться, потому что их кто-то ждёт. Она протянула мне самолётик. – Это тебе, – сказала она. – Прости, что сломала твой кораблик. Но самолёты лучше. Они не тонут. Я посмотрел на него. Потом на неё. – Ты права, – сказал я. – Самолёты лучше. Они умеют возвращаться. Она смотрела на меня. Я видел, как в её глазах появляется что-то новое. Не вызов. Не злость. А что-то похожее на надежду. – Я тоже хочу научиться возвращаться, – сказала она, и голос дрогнул. Я взял самолётик. Наигранно помахал ему. – Привет, самолетик. А кто летит в этом самолётике? Она улыбнулась. Не так, как улыбалась до этого – не через силу, не горько. А как-то честно, искренне, наивно, по-детски. – Летят люди, которые улетают из дома. И которые возвращаются домой. И которые просто хотят, чтобы их кто-то ждал. Я повертел самолётик в руках. Крыло чуть загнулось, но это делало его похожим на птицу, которая готовится к повороту. – Когда я вырасту, я буду много летать, – сказал я. – Потому что смогу. Я увижу всё-всё. И потому что я буду ближе к облакам. – А зачем тебе быть ближе к облакам? – Потому что они мягкие. И на них можно прыгать. И даже если ты сильно упадёшь, тебе не будет больно. Облака поймают. А ты? Ты будешь летать? – Нет, – сказала она, и это действительно прозвучало очень по-детски. Без сомнений, без допущений, без колебаний. – Почему? Она покачала головой. Потом взяла мой самолётик и поправила загнутое крыло. – Потому что я хочу быть всегда с мамой. Когда она будет старенькая, я буду ей помогать. Буду варить суп, стирать, и сидеть с ней на лавочке у подъезда, когда она устанет гулять. Если я улечу далеко, кто будет о ней заботиться? Я не хочу, чтобы она была одна. Она сказала это так просто, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то сжимается. – А если ты улетишь ненадолго? Просто посмотреть, какие там облака. А потом сразу вернёшься. – Всё равно нет, – она покачала головой. – Я не хочу улетать. И надолго, и не надолго. Я хочу быть рядом. Чтобы если ей станет плохо, я была с ней. Чтобы она знала: я не ушла. Я никуда не ушла. Она сказала это, и я увидел, как её глаза стали чуть влажными. Но она не плакала. – А ты не боишься, что она уйдёт раньше? – спросил я тихо. – Боюсь, – сказала она. – Я очень боюсь. Но я хочу быть рядом до самого конца. А когда её не станет... ну, тогда, наверное, я сяду на самолёт и улечу. Прямо в облака. Чтобы быть к ней поближе. Она улыбнулась. Я видел, что она шутит, но в этой шутке было столько боли, что мне захотелось просто сидеть рядом и молчать. – Я тоже боюсь, – сказал я. – Что мои родители уйдут. Что я не успею сказать им что-то важное. – Ты говоришь им важное? – Не всегда. Я думаю, что они знают. Но, наверное, лучше говорить. Просто так. Без повода. Она кивнула. – Когда я была еще меньше, чем сейчас, я часто говорила маме, что люблю её. А потом перестала. Не знаю почему. Может быть, мне казалось, что это не нужно. Она и так знает. А потом я поняла, что если она уйдёт, я буду жалеть, что не говорила. – Тогда почему не начать снова? Она посмотрела на меня. Я видел, как она обдумывает ответ. – Наверное, потому что я уже отвыкла. И мне кажется, что если я начну сейчас, это будет выглядеть странно. – Может быть, – согласился я. – Но ей будет приятно. Она помолчала. Потом взяла самолётик и поставила его рядом с корабликом, который я сделал еще до ее прихода. – Когда я была маленькая, я тоже хотела летать, – сказала она. – Я думала, что если научусь летать, я смогу улететь от всего. От дома, где пахло перегаром и скандалами. От школы, где меня дразнили. От всех этих людей, которые смотрели на меня с жалостью. – А сейчас? – Сейчас я просто хочу, чтобы кто-то помахал мне, когда я буду улетать. И чтобы кто-то ждал меня, когда я вернусь. Она посмотрела на меня, и почему-то мне стало больно от этого взгляда. Я как будто и правда разговорил с маленькой девочкой в песочнице. И мне как будто самому и правда было не больше лет, чем этой девочке предо мной. – Ты будешь махать? – Буду, – так же наивно ответил я. – Я всегда машу самолётам. И я буду ждать тебя, если ты решишь когда-нибудь улететь. Она улыбнулась. И я увидел, как в её глазах появляется что-то... Может быть, надежда. Может быть, просто тишина. – Маша, а сколько тебе лет? Мне вот семь. Она засмеялась. Не горько, не сквозь слёзы – просто засмеялась, как будто я сказал что-то очень смешное. – Семь? – переспросила она. – А выглядишь ты старше. Лет на десять. – Это потому, что я много работаю, – сказал я серьёзно. – Взрослею быстро. А ты? – Мне... – она задумалась. – Мне восемь. Я притворно нахмурился. – Но ты тоже выглядишь старше. – Это потому, что я много мечтаю. – она пожала плечами. – И потом, я же старше тебя на целый год. Это серьёзная разница. – Да, – согласился я. – Это почти как два года. Или даже три. Мы помолчали. Я смотрел на самолётик и кораблик, которые стояли между нами. Она смотрела на них тоже. – А ты в школе учишься? – неожиданно даже для самого себя спросил я. – Учусь, – сказала она. – Но я не очень люблю школу. Там скучно. И учителя злые. А ты? – Я тоже учусь. Но я люблю школу. Там можно узнавать новое. И я люблю учительницу математики. – Почему? – Она даёт мне решать задачи, и я их решаю. И она говорит: «Молодец, Дима». И мне приятно. Она кивнула. Я видел, как она улыбается. – У меня нет такой учительницы, – сказала она. – Моя учительница по математике говорит: «Маша, ты опять ошиблась». И я боюсь ошибаться. Поэтому просто молчу, чтобы не ошибиться. А когда я молчу, она говорит: «Ну, видишь, ты просто молчишь, потому что не знаешь». Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри становится горько. – Это несправедливо! – Что? – Что она так говорит. Ты же не молчала, потому что не знала. Ты молчала, потому что боялась. Она посмотрела на меня. И я увидел, как в её глазах появляется что-то новое. Может быть, удивление. Может быть, что-то ещё. – Ты прав. – Я тоже боюсь иногда, – сказал я. – Когда нужно рассказывать стихи у доски. Я выучил стих, но боюсь, что ошибусь. И тогда я молчу. И учитель думает, что я не учил. – А на самом деле? – На самом деле учил. Просто страшно. Она кивнула. – А что ты делаешь, когда страшно? – Я думаю о том, что самое страшное уже случилось. Что если я скажу неправильно – ничего не случится. Никто не умрёт. И тогда становится легче. – И помогает? – Иногда. Не всегда. Но иногда. – Наверное, я должна попробовать, – сказала она. – Попробуй, – я кивнул. – Я с тобой. Я тоже боюсь, но мы можем бояться вместе. Она улыбнулась. – Хорошо. Мы будем бояться вместе. Мы сидели в тишине. Я смотрел на ее самолётик. Она смотрела на мой кораблик. – А ты, – неожиданно начала она, но запнулась на слове, – кем ты хочешь стать, когда вырастешь? Ну, когда тебе будет не семь, а, например, двадцать семь? – Я хочу стать человеком, который делает людей счастливыми, – сказал я. – Не знаю как. Может быть, я буду продавать мороженое. Или буду работать в цирке и смешить детей. Или буду писать истории, от которых людям становится тепло. – Это хорошо, – протянула она. – Когда люди делают других счастливыми. У нас в городе мало таких людей. – А где ты живешь? – Далеко. Ты, наверное, даже и не знаешь где это. Но очень далеко. – А можно, когда я вырасту и буду летать, я прилечу посмотреть на твой город? – Можно, но там скучно. И не отпускай далеко от себя самолет, а то он может сбежать, и ты останешься там навсегда. – Навсегда? – Да. – Это долго… – протянул я задумчиво. – Это больше чем двадцать семь, но меньше, чем вечность. – Она кивнула и отвернулась к окну. Я не ожидал услышать этих слов. Почему-то меня поразило насколько дети, даже взрослые, которые подражают детям, могут быть смышлеными. Вот обычному взрослому придет такая мысль? Нет. А детям, наверное, всегда приходит в голову что-то интересное. Когда я понял, что молчание затянулось, я спросил: – А ты? Кем ты хочешь стать? Она задумалась. Надолго. Я видел, как она смотрит на самолётик в своих руках. Потом – в окно, где по небу плыли облака. – Я хочу писать музыку, – сказала она наконец. – Для кино. Для игр. Для того, чтобы люди могли улететь с ней. Или вернуться. Я хочу создавать звуки, которые будут махать людям в их самых трудных путешествиях и ждать их, когда они вернутся. Я смотрел на неё. Она только что сказала, что хочет писать музыку. И я видел, как она боится – боится, что я посмеюсь, что я скажу, что это глупо, что это не для неё. Но я сказал то, что думал на самом деле. – Ты будешь хорошим композитором, – сказал я. – Откуда ты знаешь? – спросила она. – Я знаю. Ты умеешь ждать. И ты умеешь махать. Это самое главное. Музыка – это то же самое. Ты создаёшь пространство, в котором люди могут быть собой. Можно улететь. Можно вернуться. Но музыка, она просто есть. Она смотрела на меня долго. Потом отвела взгляд. – Спасибо, – сказала она тихо. И я видел, как она улыбается. –Я просто сказал то, что вижу. – А если я не умею писать музыку? Если я просто мечтаю? – Тогда ты можешь научиться. Это выбор. Начать учиться. Или не начинать. Но если ты начнёшь – однажды ты сможешь написать музыку, которая поможет кому-то вернуться домой. Или улететь. Или просто почувствовать, что его кто-то ждёт. Она посмотрела на меня изучая, как будто искала во мне что-то, а потом просто кивнула. – Может быть, я попробую. Мы опять замолчали. Я смотрел на неё. Она смотрела на самолётик, который всё ещё держала в руках. Я заметил, как её взгляд стал каким-то другим. Как будто она видела что-то, чего не видела я. Я смотрел на неё и на самолётик, и вдруг меня осенило. – Знаешь, – сказал я, – я заметил, что когда ты смотришь на самолётик, ты как будто улетаешь куда-то. Давай поиграем? Будто этот самолётик может переносить нас в разные возраста. Мы берём его, смотрим на него – и он переносит нас туда, куда мы хотим. Или туда, где мы уже были. Хочешь? Она посмотрела на меня. Я видел, как она колеблется. Потом провела пальцем по крылу самолётика. – И куда мы полетим? – Туда, куда ты захочешь. Она помолчала. Я видел, как её взгляд снова становится другим. – Мне было десять, – сказала она. – Мы жили в маленькой квартире, и у нас не было денег. Вообще. Мама плакала по ночам, но делала вид, что всё хорошо. Я видела это. И однажды я решила, что если я принесу деньги, мама перестанет плакать. Я не знала, как заработать. Я просто пошла на рынок и начала собирать бутылки. Пустые. Их можно было сдать. Я собирала их целый день. А вечером пришла домой с полным пакетом и сказала маме: «Смотри, я принесла деньги». Она замолчала. Я ждал. – Мама посмотрела на меня. И заплакала. Ещё сильнее, чем до этого. Я не поняла почему. Я думала, она обрадуется. А она плакала. И сказала: «Ты не должна так делать. Это не твоя забота. Ты ребёнок. Ты должна играть, а не собирать бутылки». Она сжала чашку. – Я тогда ничего не поняла. А теперь понимаю. Она хотела, чтобы у меня было детство. Чтобы я не думала о деньгах. Чтобы я была просто ребёнком. И я сделала выбор – я перестала собирать бутылки. Я перестала пытаться заработать. Я начала просто ждать. Ждать, что кто-то решит всё за меня. Я смотрел на неё. Она не смотрела на меня. Она смотрела на самолётик. – Это был мой первый выбор, – сказала она. – Я выбрала ждать. И я ждала долго. Сначала сестру. Потом тренера. Потом – что кто-то появится и скажет, что-нибудь отлично от: «Всё будет хорошо». Но никто не приходил. И тогда я начала выбирать сама. Она посмотрела на меня. Я видел, как в её глазах появляется что-то новое. Может быть, облегчение. Может быть, беспокойство. А может быть, просто то, что она наконец позволила себе сказать это вслух. – Ты первый, кто не говорит мне, что всё будет хорошо. Ты говоришь, что я могу выбирать. И это… это странно. И страшно. И я не знаю, что с этим делать. Я просто смотрел на неё. – Мы можем лететь дальше, – предложил я. – Если хочешь. Если нет – мы можем просто посидеть здесь. Я никуда не тороплюсь. Выбирай. Она улыбнулась. И я увидел, как в этой улыбке появляется что-то новое. Не надежда. Не страх. А что-то похожее на спокойствие. Она протянула мне самолётик. – Лети, – сказала она. Я взял его в руки. Бумажный, лёгкий, почти невесомый. Я смотрел на него и вдруг почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Странное чувство. Как будто этот самолётик был не просто салфеткой. Как будто он действительно мог унести меня куда-то. – Ты знаешь, – сказал я, не поднимая глаз, – когда я был маленьким, я очень хотел кота. Намекал родителям каждый день. Думал что, если они увидят, как я хочу, они сдадутся. Но вместо кота мне подарили энциклопедию. – Энциклопедию? – переспросила она. – Да. Большую, тяжёлую, с картинками. Я сначала расстроился. Думал, что это не то, что я просил. А потом… потом я начал её листать. И я понял, что это и есть мой кот. – Как кот? – Ну, я мог брать её с собой куда угодно. Она не требовала корма. Не убегала. И я мог открывать её в любой момент и узнавать что-то новое. Это был мой способ путешествовать. Или возвращаться. Понимаешь? Она смотрела на меня и я понял, что она и правда понимает. – А потом, – продолжил я, – я всё-таки завёл кота. Уже сам. Родителям он до сих пор не нравится. Назвал Шопенгауэр. В честь философа. И потому что энциклопедии и мудрые мысли ассоциировались у меня теперь только с котами. Но самое смешное случилось, когда я рассказал о нём своему психологу. Ольге Сергеевне. – И что случилось? – Она сначала решила, что кот – воображаемый. Что я сам его придумал. Но потом, подумала, что я шучу и обзываю котом томик по философии… Шопенгауэр – это немецкий философ, между прочим. И она решила, что я называю его труды котом. Получается, она почти права. Она улыбнулась. – Почти? – Ну, кот существует. Но он действительно похож на философа – сидит, смотрит, молчит. Как будто размышляет о смысле жизни. А иногда и правда кажется, что он – просто книга, которую можно открыть и прочитать что-то важное. Я помолчал. Потом посмотрел на неё. – Ты знаешь, – сказал я, – в той энциклопедии, которую мне подарили, был раздел про музыку. Как устроены инструменты. Как рождаются звуки. Я тогда много раз его перечитывал. И мне казалось, что если я пойму, как устроена музыка, я смогу понять, как устроены люди. Или хотя бы как устроен я. Я видел, как её взгляд становится мягче. – Я могу принести её в следующий раз, – сказал я. – Если ты хочешь. Посмотреть вместе. Я не знаю, поможет ли это тебе с твоей музыкой, но… там есть картинки. И они красивые. Она улыбнулась. – Приноси, – сказала она. – Но только показывай, как ребёнок. – Как ребёнок? – Ну, ты знаешь. Как в песочнице. Как будто ты показываешь мне самую важную вещь в мире. Как будто это – мой первый раз, когда я вижу, что такое музыка. Я улыбнулся в ответ. – Договорились, – сказал я. – Как ребёнок, так как ребёнок. В следующий раз я принесу энциклопедию. Она кивнула, и я заметил, как она улыбнулась. Потом перевела взгляд на самолётик, который я всё ещё держал в руках. – Почему самолётик перенёс тебя к энциклопедии? – спросила она. – Ты сказал, что хотел кота. А получил книгу. Я задумался. Хороший вопрос. – Наверное, потому что так было всегда, – сказал я. – Каждый день рождения я ждал, что родители подарят кота. Живого. Настоящего. С шерстью, с усами, с мурлыканьем. Я хотел, чтобы у меня был друг. Чтобы можно было с ним разговаривать. Чтобы он сидел рядом, когда мне грустно. Чтобы я не был один. Она действительно слушала, это было странно. Я рассказывал детскую историю печали, и кто-то действительно слушал и пытался понять. – Я представлял его, – продолжил я. – Он был рыжий. Или чёрный. Я не знал точно, но я знал, что он будет умным. Что он будет смотреть на меня и понимать всё, что я не могу сказать вслух. Что мы сможем молчать вместе. Что я смогу ложиться рядом с ним и знать, что я не один. Я усмехнулся, но в голосе звучала горечь. – А мне дарили то книгу, то энциклопедию. Один раз – гирю. Представляешь? Мне было двенадцать, и я хотел кота, а получил гирю. Потом был паяльник. Потом деньги, на которые мне не разрешали купить кота, потому что «это ответственность, ты не справишься». Я получал книги. В которых было много ответов, но ни одного вопроса. И ни одного молчания. – А ты не пробовал просто попросить? – спросила она. – Пробовал. Каждый год. – А желание загадывал, когда свечки задувал? – Да. Но оно было не про кота. – А про что? – Желание на каждый день рождения… Всегда одно и то же – чтобы отец начал мной гордиться. Чтобы он посмотрел на меня и сказал: «Молодец, сын. Я горжусь тобой». Я замолчал. Потом посмотрел на неё. – Но это желание тоже не сбылось. Как и кот. Но кота я потом сам исполнил. Она молчала. Я видел, как она переваривает все, что я сказал. Потом я протянул ей самолетик. – А теперь лети, – сказал я. – Лети туда, где тебе подарили то, что ты хотела. Где был настоящий подарок. Она смотрела на самолётик. Долго. Я видел, как она борется с собой. Потом медленно, очень медленно, протянула руку. Но не взяла. – Я не могу, – сказала она. – Почему? – Потому что ему некуда меня нести. Я не помню таких подарков. – А ты попробуй, – сказал я. – Просто возьми. Она покачала головой, но я заметил, как её взгляд задержался на самолётике. – Посмотри, – сказал я, кивая на её кроссовки. – У тебя такие яркие, цветастые. Красивые. Она улыбнулась – странно, с каким-то внутренним теплом. – Они не всегда были такими, – сказала она. – Они были просто дырявыми. Я зашила их. Там заплатки. Из старой ткани. Теперь они такие. Она подняла ногу, показывая мне кроссовок. Конечно, на нём не было никаких заплаток, но я видел, как она гордится этой выдумкой. – Ты сама пришила? – спросил я. – Сама. Мама научила. Она говорила: «Если умеешь шить, никогда не останешься без одежды». Она замолчала. Я снова протянул ей самолётик. – Возьми, – сказал я. – Пусть он перенесёт тебя туда, где ты была нужна. Или где кто-то был нужен тебе. Она смотрела на самолётик. Долго. Потом медленно, очень медленно, взяла его. – Я помню, – сказала она тихо. – Мне было четыре. У меня была кукла. Мама сшила её из лоскутков. Я назвала её Сашей. Я носила её везде. Она сжала самолётик. – А потом у неё оторвалась рука. Я плакала, думала, что её придётся выбросить. А мама села рядом, достала иголку и сказала: «Смотри, Маша. Если что-то сломалось, это не значит, что нужно выбрасывать. Иногда можно починить». Она подняла на меня глаза. –Она взяла иголку и нитку. Показала мне, как зашить руку. Я помню, как мои пальцы дрожали. Как я боялась сделать неправильно. А она сидела рядом и говорила: «Не торопись. Главное – чтобы стежки были ровными. И чтобы ты была рядом». Я видел, как у нее покраснели глаза, как они блестели, но слез не было. – Я тогда не поняла, – сказала она. – А теперь понимаю. Мы все сломанные. Но это не значит, что нас нужно выбрасывать. Иногда можно починить. Она замолчала. Я видел, как она смотрит на самолётик. Её пальцы гладили его крыло. – Ты знаешь, – сказала она, – я смотрю на него и вижу ту самую куклу. Всё так же сломанную. Но починенную. Рука немного кривая, но она держится. Она снова целая. Она подняла на меня глаза. Я видел, как в них появляется что-то новое. Не вызов. Не злость. А что-то похожее на принятие. – Спасибо, – сказала она тихо. – Что самолётик принёс меня туда. Она улыбнулась, сжимая самолётик в руках. Я видел, как она рассматривает его, как водит пальцем по крыльям. Она успокаивалась. Напряжение уходило. – Знаешь, – сказал я, – мне кажется, что он может переносить тебя не только в одно воспоминание. Может быть, он может лететь дальше. Туда, где ты ещё не была. Или где ты была, но забыла. Она подняла на меня глаза. – Ты хочешь, чтобы я снова закрыла глаза? – Если хочешь. Я просто предлагаю. Она посмотрела на самолётик. Потом на меня. – Хорошо, – сказала она. – Я попробую. Она закрыла глаза. Я видел, как её лицо меняется. Как уходит то спокойствие, которое только что появилось, и приходит что-то другое. Что-то более тяжёлое. – Я вижу себя, – сказала она тихо. – Мне двенадцать. Я сижу на кухне, а мама плачет. – Что случилось? – спросил я. – Денег нет. Отец опять пропил всё. Она не знает, как нас кормить. Я сижу и смотрю на неё. Хочу помочь, но не знаю как. Она открыла глаза, но смотрела не на меня. В пустоту. – Я обычно пропадала в школе или на улице, – сказала она. – Из-за того, что маленькая, вариантов заработать не было. А если и подворачивались – обманывали. Так в моей жизни появился спорт. Я занималась всем подряд: бегом, прыжками, тем, где не нужно платить и не нужен инвентарь. Я ходила в дырявых кроссовках, бегала босиком по траве, чтобы они окончательно не развалились. Соседи смотрели с жалостью. Я ненавидела это. Ненавидела быть той, кого жалеют. Она замолчала. – А сестра? – спросил я. – Как ей исполнилось семнадцать, она сбежала. Уехала поступать в другой город. Она сказала тогда: «Мышка, прости. Я как только сама обустроюсь – и тебя заберу. Или ты приезжай. Я тебе буду всегда рада». – Она вернулась? – Нет. – она усмехнулась, но в глазах не было веселья. – Да я и не ждала. Первые два года верила, что заберёт. А потом поняла, что ей самой там не сладко. Мы практически не общались. Она училась, работала. Иногда звонила. Но я сама никогда не звонила. Дорого. Да и мешать не хотелось. Видимо, привычка так и осталась. Она замолчала. Я видел, как она смотрит на самолётик. – Закрой глаза, – сказал я. – Пусть он перенесёт тебя дальше. Она закрыла глаза. Её дыхание стало глубже. – Я вижу мяч, – сказала она. – Я сворачивала половые тряпки в мяч и бросала в корзину, которую привязала к забору. Я знала, что это глупо. Что это даже не мяч. Но это было моё. Последние деньги, которые я скопила, я потратила на баскетбольный мяч. – Помнишь его? – Помню. Как держала его в руках в первый раз. Как пахла новая кожа. Я спала с ним. Я носила его везде. Я думала что, если у меня есть мяч – у меня есть шанс. Она открыла глаза. Почему-то мне показалось, что в них мелькнул страх. Словно тенью пронесся и растворился в зелени радужек. – Появился тренер, – сказала она. – Он увидел меня на соревнованиях по бегу. Сказал, что у меня есть данные. Что я могу стать кем-то. Что он даст мне шанс. Я попробовала… И ухватилась за эту возможность. Я была готова на всё, лишь бы не возвращаться домой. Лишь бы не видеть, как мать плачет по ночам. Она говорила, и я видел, как она переносится туда. В то время. В те чувства. – Меня позвали в академию, – продолжила она. – Предложили зарплату. Пять тысяч рублей. Для меня это были деньги. Тренер пришёл к нам домой, уговорил родителей. Сказал, что у меня есть шанс, что это моя возможность. Я попала в академию. Думала, мне повезло выбраться. Дальше будет легче. – Но не стало? – предположил я. – Нет, – покачала она головой. – Я думала, что если буду лучшей – выберусь. Но я не стала лучшей. Я стала просто хорошей. Достаточно, чтобы меня заметили, но недостаточно, чтобы закрепиться в профессионалах. Она сжала самолётик. – Тренер, который меня привёл, ушёл через месяц. А второй… Он был очень требовательным. – Что он требовал? – Всё и сразу. – она пожала плечами, но я видел, как дрожат её руки. – Иногда криком. Иногда… другими методами. – Какими? Она молчала. Словно превращаясь в ту упрямую девчушку, которая не хотела говорить, а может я и говорил сейчас именно с той девочкой. – Маша, – сказал я тихо. – Что он делал? Она подняла на меня глаза. В них мелькнула ярость, смешанная со страхом. – Ты хочешь знать? Правда хочешь знать? – её голос дрогнул. Она замолчала. Я смотрел на неё, потому что не знал, что сказать. Её голос дрожал, а пальцы до сих пор сжимали остатки самолётика, хотя я видел, что она уже не замечает его в руке. – Я хочу знать, – сказал я тихо. Она посмотрела на меня. Долго. Я видел, как она борется с собой. Как она решает – говорить или нет. – Он заставлял нас стоять в углу после тренировок, – сказала она. – Не одного. Всех. Мы стояли там по часу, иногда по два. На горохе. Пока он пил чай и смотрел на нас. Просто смотрел. А потом говорил: «Вы слабаки. Вы никто. Вы никогда не станете чемпионами». Она замолчала. – Если мы проигрывали, он запирал нас в раздевалке. Без света. Без воды. Говорил, что так мы научимся чувствовать друг друга. «Вы команда, – говорил он. – Вы должны быть одним целым. Если один проигрывает – проигрывают все». Она усмехнулась, но в глазах был ужас, будто ее и сейчас заперли в той раздевалке. – Однажды он оставил нас там на восемь часов. Мы были подростками. Я плакала, потому что думала, что он забыл про нас. А потом я услышала его голос за дверью. Он стоял там и слушал, как мы плачем. Он ждал, чтобы мы сломались. А потом открыл дверь и сказал: «Теперь вы знаете, что такое быть никем». Я не перебивал. Я просто слушал. – Он бил нас прыгалками по ногам, – сказала она. – Он говорил, что это «воспитывает характер». Мы ходили с синяками. Мы прятали их под длинными штанами. Мы думали, что это нормально. Что так и надо. Что это часть спорта. Она замолчала. Я видел, как она смотрит на свои руки. – Он говорил: «Ты должна быть готова на всё. Если ты не готова – ты не нужна». И я была готова. Я была готова терпеть. Я была готова молчать. Я была готова на всё, лишь бы он не выгнал меня. Потому что если он меня выгонит – я останусь ни с чем. Я вернусь домой. А домой я не могла вернуться. Она подняла на меня глаза. – Однажды он ударил меня так сильно, что я упала. Ударил прыгалкой по ногам. Я упала на колени и не могла встать. Он стоял надо мной и говорил: «Встань. Если ты не можешь встать – ты никто». Я встала. Потому что если бы я не встала – он бы выгнал меня. Я встала и продолжила тренироваться. На подкашивающихся ногах. Со слезами на глазах. И никто ничего не сказал. Потому что все боялись. Она замолчала. Я видел, как она пытается успокоиться. Как не даёт себе развалиться. – И ты терпела всё это потому что? – Потому что это работало, – сказала она, и в голосе появилась сталь. – Я стала сильной. Я выжила. Я стала тем, кто может тренировать других. Это работало. – Где это работало? – спросил я. – Где здесь работало? Она смотрела на меня с презрением. Её плечи дрожали. – Я не знаю, – сказала она тихо. – Я просто делала то, что нужно было делать, чтобы выжить. А что мне оставалось? Я не нашел, что ответить. Внешне я продолжал спокойно сидеть, прокручивая на столе стакан с кофе, но в голове у меня пока что не утрамбовывалась эта история. Я просто не знал, что мне сказать, чтобы это прозвучало нормально. Хотя, если бы я решил встать на стол и прокукарекать в рамках ее истории… Даже это смотрелось бы более адекватно, чем их концлагерь. – Потапов, – неожиданно сказала она. – Его звали Потапов. И я терпела. Потому что это работало. Потому что я стала сильной. Я выжила. – Выживали единицы? – Выживали сильнейшие, – сказала она, и в голосе появилась сталь. – Других мир не принимает. Я выжила. Значит, я сильная. Я смотрел на неё. Она сжимала самолётик так, что салфетка начала рваться. – Но сейчас, – сказал я, – ты тренируешь обычных людей. Не профессионалов. Людей, которые пришли в спорт, чтобы стать лучше. Зачем к ним применять, – я хотел сказать жесткость, но как будто бы на фоне всего вышесказанного, это и не жесткость. Это вполне себе еще мягкость. Она просто иначе как будто бы и не умела. Если не знала как иначе, то вряд ли понимала вообще это… – Давление? – Потому что это работает, – сказала она. – Не на всех, – сказал я. – Только на тех, кто и так может выжить. Остальных ты просто ломаешь. Так же, как ломали тебя. Она смотрела на меня. Её дыхание стало прерывистым. – Ты говоришь, что выживают сильнейшие, – сказал я. – Но ты не даёшь им шанса. Ты думаешь, что это правильно. Но это просто единственное, что ты знаешь. – Ты не знаешь, каково это, – сказала она. – Быть одной. Не иметь никого. Думать, что если покажешь слабость – тебя раздавят. – Не знаю, – сказал я. – Но я знаю, что ты можешь перестать быть той, кто ломает. Ты можешь научиться. Она молчала. Я обдумывал свои слова. – Ты не хочешь тренировать команду, а не просто любителей? – наконец выдавил я. – Я не хочу возвращаться в профессиональный спорт. – Почему? – Мне хватило. Меня выгнали из баскетбольной команды. Потом из гандбольной. Два года я работала там, команда выигрывала, ни одного нарекания не было. А потом надо было пристроить своего – и меня вышвырнули. Как мусор. Она замолчала. – И ты не хочешь возвращаться, потому что боишься, что это повторится? – Да! – она почти крикнула. – Я не хочу снова чувствовать себя беспомощной! Я не хочу снова быть той, кого можно выкинуть! – Ты не обязана доверять им, – сказал я. – Но ты можешь довериться себе. Ты можешь попробовать. И даже если проиграешь – ты будешь знать, что пыталась. Она смотрела на меня. В её глазах стояли слёзы. – Ты бы хотела? – спросил я. – Вернуться? Она молчала. Долго. Потом медленно кивнула. – Да, – сказала она, и голос дрогнул. – Я бы хотела. Я перевёл взгляд на окно, давая ей время. – Ладно, – сказал я спокойно. – А как ты вообще тренером стала? Она выдохнула, усмехнулась. – Тренер сказал, что я могу остаться в команде, но не как игрок. Как помощник. Мы только что вышли в финал. Я подошла к нему после матча: «Почему я не играла? Я заслужила». А он сказал: «Ты эгоистка. Команда вышла в финал, а ты думаешь о себе». Она сжала то, что осталось от самолётика. – Он сказал, что я не буду игроком. Что у меня нет нужных качеств. Что я могу остаться только тренером. И я согласилась. Потому что это был единственный шанс. И я не могла вернуться домой. – Ты благодарна ему? – спросил я. Она подняла на меня глаза. – Да, – сказала она. – Без него я бы не стала тренером. Он дал мне шанс. Я смотрел на неё. И чувствовал, как внутри закипает холодная ярость. – Он не дал тебе шанс, – отчеканил я. – Он добил тебя. Он сказал, что ты недостаточно хороша. Он убедил тебя, что ты не создана для того, чтобы играть. И ты поверила. Ты отказалась от себя, Маша. Она вздрогнула. – Он не забирал мою мечту, – сказала она, и голос дрогнул. – Он просто показал мне реальность. – Он показал тебе свою реальность, – сказал я. – Реальность человека, который не хотел, чтобы ты была лучше него. И ты приняла её. Потому что ты боялась. Ты боялась вернуться домой. Ты боялась быть бедной. Ты боялась быть никем. И этот страх сидел в тебе с детства. С тех пор, как ты ходила в дырявых кроссовках. С тех пор, как ты видела, как мать плачет по ночам. С тех пор, как сестра уехала и не вернулась. Ты всю жизнь боялась, что останешься одна и без денег. И он просто подкрепил этот страх. – Ты не знаешь, о чём говоришь, – сказала она, но голос дрожал. – Я знаю, – сказал я. – Ты отказалась от себя. Ты отказалась от своей мечты. Ты стала тренером, потому что боялась быть никем. Ты ломаешь людей, потому что боишься, что если они станут сильнее, ты снова окажешься ни с чем. Ты выбираешь безопасное. Ты выбираешь быть в тени. Ты выбираешь быть никем. Потому что это проще, чем рискнуть и проиграть. – Заткнись! – крикнула она. – Ты не знаешь, что такое – быть одной. Когда никто не приходит на помощь. Когда ты боишься, что если покажешь слабость – тебя раздавят! Я смотрел на неё. Она дрожала. Её руки сжимали самолётик так, что от него остались только воспоминания, без шанса на восстановление. – Ты сбегаешь каждый раз, когда становится страшно, – сказал я тихо. – Ты сбежала из дома. Ты сбежала из команды. Ты сбежала от своей мечты. И сейчас ты снова хочешь сбежать. От меня. От правды. От себя. Ты боишься бороться за свою жизнь, Маша. Ты боишься, что если попробуешь – ты проиграешь. Но ты уже проигрываешь. Каждый день. Каждую минуту. Ты проигрываешь, потому что даже не пытаешься. Она смотрела на меня. Я видел, как слёзы стоят в её глазах. Как она сдерживает их. – Ты позволила ему убедить себя, что ты недостаточно хороша, – продолжал я. – Ты позволила страху решать за тебя. Ты позволила себе поверить, что ты никто. И теперь ты ломаешь других, чтобы не чувствовать себя сломленной. Ты стала тем, кого ненавидела. Ты стала своим палачом. Она сжалась от этих слов. – Знаешь, кого я вижу? – она вопросительно кивнула на мой вопрос, мол: «Продолжай». – Я вижу маленькую девочку. Которая сворачивала тряпки в мяч. Которая спала с новым баскетбольным мячом. Которая бегала босиком по траве. Она верила, что если будет стараться – всё получится. Она верила, что у неё есть шанс. Она махала самолётам. Она ждала тех, кто улетел. Она верила. Я замолчал. Она не двигалась. – Она до сих пор там, – сказал я тихо. – Она живёт в тебе. Она смотрит на тебя и не понимает, почему ты стала той, кто ломает людей. Почему ты сбегаешь от своих мечтаний. Почему ты сбегаешь от себя. Она просто хочет, чтобы кто-то сказал ей, что она хорошая. Что она справится. Что она не одна. Она сжала голову руками. Самолётик упал на стол. Она не заметила. – Она заслуживает того, чтобы её защищали. Она заслуживает знать, что она не ошибка. Что она не никто. Что она может быть счастливой. Я замолчал. Она не двигалась. Я видел, как она пытается не развалиться на части. Я молча встал. Она не подняла головы. Я подошёл к стойке, подозвал официантку. – Зелёный чай, пожалуйста. Два стакана. Официантка кивнула. Я расплатился за заказ. Забрал два стакана с чаем. Вернулся к столику. Она сидела так же – закрыв голову руками. Самолётик лежал на столе, смятый, забытый. Я поставил перед ней один стакан. Положил рядом две визитки. Свою. И горячей линии психологической помощи. – Это моя, – сказал я тихо. – Если захочешь поговорить… Она не поднимала головы. Я сел напротив. Молча. Ждал. Прошло несколько минут. Она медленно убрала руки от лица. Глаза красные, но сухие. Она смотрела на зелёный чай, на визитки, на самолётик. Потом взяла его в руки. Салфетка была смятой, и она попыталась разгладить её дрожащими пальцами. Осторожно. Будто пыталась вернуть ему жизнь. Потом потянулась к чашке с зелёным чаем. Хотела сделать глоток. Просто чтобы успокоиться. Но руки дрожали слишком сильно. Чашка наклонилась. Жидкость пролилась на стол. Прямо на самолётик. Она замерла. Я видел, как она смотрит на то, как чай впитывается в бумагу. Как самолётик темнеет. Как его крылья теряют форму. Как он размокает. Как он перестаёт быть тем, чем был. Она не вскрикнула. Не заплакала. Просто смотрела. Смотрела, как умирает последняя вещь, которая держала её на плаву. А потом медленно, очень медленно, положила голову на стол. Спряталась в руках. Я видел, как дрожат её плечи. Она пыталась успокоиться. Пыталась взять себя в руки. Но не могла. Я ничего не говорил. Я просто сидел напротив. Потому что знал: иногда слова не нужны. Иногда нужно просто быть рядом. Она не плакала. Она просто лежала с головой на столе и дышала. Тяжело. Прерывисто. Я слышал, как она борется с собой. Как не даёт себе развалиться. Я взял салфетку и аккуратно промокнул лужу. Убрал размокший самолётик. Положил его на край стола. Он больше не мог летать. Он был мёртв. Тишина повисла, между нами. Я смотрел на её макушку, на дрожащие плечи. Она не двигалась. Она дышала. Тяжело. Рвано. А потом я увидел это. Слезу. Она упала на стол. Медленно, тяжело. Потом ещё одну. Она плакала. Молча. Спрятав лицо в ладонях. Без звука. Просто слёзы текли по её щекам и падали на стол. Я не говорил. Я просто сидел рядом. И ждал. Потому что иногда лучшее, что можно сделать — это просто быть здесь. Не пытаться починить. Не пытаться утешить. Просто быть. С ней. В её тишине. В её боли. Она неожиданно усмехнулась, привлекая к себе мое внимание. – Знаешь, что я поняла? – сказала она, и голос её дрожал, но она попыталась улыбнуться. – Я поняла, что у меня теперь есть самолётик, который умеет плавать. Это же универсальный транспорт. Летает и плавает. Такое в энциклопедиях не пишут. Я смотрел на неё. Она пыталась шутить. Пыталась спрятаться за словами. Кого-то мне это напомнило… – Ты странный, – сказала она вдруг, и я услышал, как она произнесла это с какой-то странной интонацией. – Я уже говорила тебе это? – Пару раз. – Нужно будет считать, – сказала она, и я увидел, как она пытается улыбнуться. – Я буду записывать каждый раз, когда скажу тебе, что ты странный. Интересно, сколько раз я это скажу, прежде чем мы перестанем быть незнакомцами. – А мы уже не незнакомцы, – сказал я. Она смотрела на меня. Я видел, как она пытается удержать эту улыбку. – Правда? А кто мы тогда? – Мы просто люди, которые сидят в кафе и разговаривают о самолётиках. Этого достаточно. Она кивнула. И я увидел, как её улыбка стала чуть более настоящей. – А ещё я поняла, – сказала она, – что если я буду зашивать кроссовки, у меня никогда не будет проблем с заплатками. Я могу открыть мастерскую. «Машины заплатки». Будет популярно. Она говорила быстро, слишком быстро. Я видел, как она пытается убежать. Как она боится остановиться. – Я могу даже рекламу придумать, – сказала она. – «Если у вас дырявая жизнь – приходите, я зашью». Она рассмеялась. Смех был неестественным, слишком громким. Но я слышал в нём боль. Такую тихую, такую глубокую, что у меня перехватило дыхание. Я не говорил. Я просто смотрел на неё. – А ещё я могу делать самолётики из визиток, – сказала она, глядя на мою визитку, которая лежала на столе. – Это же новый бизнес. Визитки, которые умеют летать. Представляешь? Она замолчала. Улыбка сползла с её лица. – Ты будешь мне махать? – спросила она так же неожиданно, как начала свой странный стендап. Голос был тихим, почти безжизненным. – Я всегда машу самолётам. – Почему? Я посмотрел на неё. Взял свою визитку, которая лежала на столе. И начал складывать. Медленно, аккуратно. – Потому что я умею ждать, – сказал я. – И потому что когда кто-то улетает, он должен знать, что есть кто-то, кто машет ему. Я хочу быть тем, кто машет. Даже если не вижу, кто летит. Я закончил. На столе лежал маленький самолётик. Из моей визитки. С моим номером на крыле. – Это тебе, – сказал я. – Чтобы ты знала, что есть куда возвращаться. Она смотрела на самолётик, будто что-то увидела особенное. Она взяла его. Аккуратно, будто боялась сломать. – Ты правда считаешь, что я могу вернуться? – спросила она. – Я считаю, что ты можешь попробовать. И что если у тебя будет самолётик из моей визитки, я всегда буду знать, что ты можешь позвонить. Или прилететь. Она кивнула. Медленно встала. Забирая с собой самолетик и вторую визитку. Я тоже встал. – Ты уходишь? – спросил я. – Да. Мне нужно подумать. – Ты можешь остаться, – сказал я. – Я могу просто сидеть рядом. Молчать. Она покачала головой. Я видел, как она сжимает самолётик в руке. Как её пальцы дрожат. – Завтра ты принесёшь энциклопедию? – спросила она, и я услышал, как она пытается снова шутить. Как голос срывается. – Там есть раздел про то, как чинить самолётики, которые утонули в чае? – Принесу, – сказал я. – Там есть раздел про то, как чинить сломанные вещи. И про то, как делать новые. – А кроссовки? – спросила она. – Ты отдашь их мне? – Если хочешь, могу сейчас их и принести. – Я пока не хочу, – сказала она. – Пусть полежат у тебя. Ты только не трогай заплатки. Они там важные. Я улыбнулся. Конечно, на её кроссовках не было заплаток. Но я знал, что для неё они были настоящими. – Хорошо, – сказал я. – Не трону. Она пошла к выходу. Я смотрел ей вслед. Она шла медленно, будто не хотела уходить. На полпути она остановилась. Я видел, как она сжимает самолётик в руке. – Я приду завтра, – сказала она, не оборачиваясь. – Если ты принесёшь энциклопедию. – Я принесу. Она сделала ещё шаг. Потом остановилась. Я видел, как дрожат её плечи. – Знаешь, что самое смешное? – сказала она, и в голосе я услышал ту самую боль, которую она пыталась скрыть за шутками. – Я действительно хочу её посмотреть. Она обернулась. Я видел, как она пытается улыбнуться. Как не получается. – Это странно, да? – сказала она. – Я хочу посмотреть энциклопедию с незнакомцем, который держит мои кроссовки в заложниках и у которого есть кот-философ. – Не странно, – сказал я. – Это нормально. Она кивнула. Повернулась. И почти вышла. – Маша! – крикнул я. Она обернулась. Я улыбнулся и показал пальцем на руку, в которой она держала самолетик. Она нахмурила брови и приподняла руку с самолетиком. Я кивнул и помахал самолетику. Так радостно, как только мог, изображая ребенка, который правда верит, что это очень важный ритуал. Как машут тем, кто улетает. И кого ждут. Она смотрела на меня. Долго. Потом подняла руку с маленьким самолётиком выше и помахала им в ответ. Медленно. Как будто прощалась. Её улыбка была такой же печальной, как и вся эта встреча. Как её рассказ. Как её жизнь. Я кивнул, прощаясь. Она тоже просто кивнула, развернулась и вышла. Дверь закрылась за ней с глухим «динь». Я остался сидеть за столиком. Один. На столе стоял зелёный чай. И лежал размокший самолётик, который я так и не выбросил. Я смотрел на него и думал о том, что иногда люди улетают. И иногда они возвращаются. А иногда они просто машут в ответ. И этого достаточно, чтобы ждать дальше. Даже когда внутри всё сжимается от боли. Даже когда хочется кричать. Я попытался выжить размокший самолётик, но от него и правда остались только воспоминания. Я провел пальцем по боку чудом уцелевшего кораблика. Они лежали вместе. Самолетик – мёртвый, кораблик – живой. Как две части одной истории. Которая ещё не закончилась. Но которая уже оставила след в моём сердце. Я не знал придет ли она завтра. Но если придет, мне надо найти в моей берлоге ту самую энциклопедию, которую куда-то припрятал Шопенгауэр. И тут я обратил внимание, что на ее краю стола лежали деньги, которые она каким-то образом успела оставить, видимо пока я ходил за чаем. И которые я все это время не замечал… Видимо за чай… Просто так принять круассан не решилась…