Любовь?

Атмосфера начала наколяться, сжимая грудь Песта и заставляя его чувствовать себя так, словно он одновременно тонет и горит. Каждая деталь вокруг него – барная стойка, полки с бутылками, которые остались лишь украшением после посещения всех гостей, отражение света на стекле – казалось чуждой и враждебной и всё же он не мог оторвать взгляд от Патинуба, сидящего рядом, который своим спокойным, почти самодовольным взглядом, будто нарочно, пробуждал в Песте то раздражение, которое он всю жизнь старался держать под контролем. Пест ненавидел Пуба. Он всегда это делал – за лёгкость, с которой тот входил в чужую жизнь, за улыбку, которая будто давала право нарушать личное пространство, за то, как эта бестолочь умела вытаскивать людей на эмоции, даже если они сопротивлялись. Но сейчас, в этом состоянии, когда содержимое напитка обволакивало голову, когда руки дрожали и каждая мысль путалась в мутных клубках, жук почти не осознавал, кто перед ним. Всё, что оставалось – это какая-то странная, невыносимая смесь желания и раздражения, которая сводила с ума. Он с трудом держался за барную стойку, пальцы впивались в холодный камень, словно в якорь, пытаясь удержать хоть часть контроля над собой, а другой рукой Пест тряс себя за плечо, надеясь, что встряхнет рассудок, который растворялся быстрее, чем он мог сообразить, что делает. Пуб подсаживался ближе, и насекомый чувствовал, как это вызывает одновременно сопротивление и непонятное напряжение внутри – раздражение, от которого хотелось вырваться, и странное, тянущее ощущение, будто этот человек стал для него самым важным. Пуб рассказывал какие-то истории, смешные или странные, и голос его, мягкий и уверенный, завораживал и раздражал одновременно, сжимая горло Песта от противоречивых эмоций. Это было одним огромным клубком, который он не мог распутать. Постепенно вечериночный садился вплотную, так близко, что тепло его тела стало ощущаться сквозь одежду, хотя на нём была лишь майка, да плавки, и парень перел ним ощутил, как внутри что-то зашевелилось, будто непрошеный ток бежит по венам, мешая думать, мешая сопротивляться, мешая ненавидеть, хотя желание это сделать все ещё горело в груди. Его собственное тело, обманутое "алкоголем", не слушалось разума, который кричал, что Пуб – это враг, что каждый сантиметр сближения неприемлем, что здесь нет места ни доверию, ни желанию. Но губы Песта, словно предательски, двинулись к чужим, и в тот момент, когда они коснулись, весь внутренний мир красноглазого сжался до одной точки – одновременно яростной и страстной, ненавидящей и безумно подчиняющейся инстинкту точки. Кудрявый взвизгнул – коротко, резко, смешение удивления и удовольствия в одном звуке – и Пест почувствовал, как это, вместо того чтобы разжечь гнев, усиливает то странное желание, которое уже не поддаётся логике. Он чувствовал, что хочет оттолкнуть жёлтого, хочет вырваться, хочет ударить, хочет сказать всё, что накипело в сердце, но алкоголь, и, возможно, какая-то неведомая сила внутри, лишили его способности действовать по воле разума. И вместо того, чтобы бороться, он снова слился с Пубом, позволяя своим губам отвечать на реакцию, которую тот сам провоцировал. Это было болезненно и странно, но также волнующе, и в каждой дрожащей клетке тела Песта одновременно жила ненависть и непонятное, сильное влечение, которое он никак не мог объяснить. Их губы не размыкались дольше, чем это казалось возможным, будто оба боялись, что стоит остановиться – и всё исчезнет, рассыплется, окажется лишь ошибкой или последствием опьянения. В этом затянувшемся поцелуе не было ни чёткого ритма, ни осторожности – только нарастающий жар, который разливался по телу, сбивая дыхание, лишая способности думать и оставляя только ощущение чужого присутствия, слишком близкого, слишком настоящего. Вредитель целовал жадно, неровно, временами почти теряясь в собственных движениях, задевая щёки партнёра клешнями, но именно эта неукротимость делала всё происходящее ещё более сильным, почти болезненно ярким. И чем дольше это продолжалось, тем меньше оставалось сомнений – остановиться уже не получится. Руки Песта не находили себе места, словно он сам не понимал, куда их деть, что с ними делать, как удержать это ощущение, не разрушив его. Они скользили по плечам жёлтоволосого, цеплялись за ткань, колени, руки, на мгновение замирали, а затем снова двигались, будто пытаясь запомнить каждую линию, каждое движение, каждую реакцию. В этих прикосновениях не было чёткой цели – только беспокойство, жажда и странная, почти отчаянная потребность удержать его рядом. И от этого Пуба пробирало до дрожи. Патинуб не просто дрожал. Его трясло. Не от холода, не от страха в привычном смысле, а от переполненности. От того, насколько всё это было новым, неожиданным, слишком сильным для одного момента. Он никогда раньше не целовался, никогда не был так близко с кем-то, и сейчас это обрушилось на него сразу, без подготовки, без возможности отступить и разобраться в себе. Его дыхание сбивалось, сердце билось слишком быстро, а внутри всё смешивалось в один плотный, пульсирующий комок ощущений, в котором было и волнение, и растерянность, и странное, почти болезненное счастье. И он не сопротивлялся. Наоборот, он отвечал, сначала неловко, почти осторожно, но с каждой секундой всё увереннее, будто тело само подсказывало, как нужно двигаться, как подстраиваться, как не терять этот контакт. Именно это он и хотел. Его пальцы сжались на сильных, однако размякших под действием напитка плечах, уже не так робко, как раньше, а с заметным усилием, словно он тоже боялся отпустить. И в этом было что-то искреннее, почти трогательное, но в то же время напряжённое до предела. Когда они наконец отстранились, это произошло резко, почти одновременно, как будто оба в один момент поняли, что больше не могут без воздуха. Они тяжело дышали, пытаясь восстановить дыхание, но пространство между ними всё равно оставалось слишком маленьким, почти несуществующим. Их взгляды встретились – на долю секунды, но этого хватило, чтобы всё снова стало невыносимо острым. И именно в этот момент Пуб услышал это. Слова, которые не вписывались в происходящее, которые казались слишком прямыми, слишком настоящими, слишком… важными. Пест, всё ещё дыша неровно, почти неосознанно, сказал, что любит его. Не намеренно, всё это лишь случайность и то, что так сильно нужно было Пубу. Сердце будто пропустило удар, а затем забилось ещё быстрее, болезненнее, сильнее, отдаваясь в груди глухими толчками. Он не ожидал этого, не был готов, но именно поэтому слова ударили так точно – прямо туда, где их, возможно, ждали дольше, чем он сам себе признавался. Это было странно, неправильно в контексте ситуации, но в то же время… именно то, что он хотел услышать. И в этот момент он действительно почувствовал себя любимым. Пусть даже понимал, что Пест не до конца осознаёт, что говорит. Пусть даже знал, что утром всё может измениться. Сейчас это было неважно. Потому что сейчас это звучало искренне. Вредитель, кажется, уже сам не помнил, что сказал, потому что почти сразу снова потянулся к нему, будто эти слова были лишь частью того же импульса, того же состояния, в котором он находился. Его движения стали ещё более настойчивыми, почти беспорядочными, как будто он пытался удержать что-то ускользающее, не дать этому моменту исчезнуть. И Пуб не стал его останавливать. Он ответил. На этот раз уже без той растерянности, что была раньше, но с куда большей эмоциональной отдачей, словно внутри него что-то щёлкнуло, разрешило себе не сдерживаться. Их поцелуй стал рваным, почти хаотичсным, в нём было слишком много движения, слишком много попыток одновременно приблизиться и удержать, и это делало всё ещё более напряжённым. Они буквально толкали друг друга, теряя равновесие, цепляясь за малейшие детали — за плечи, за руки, за ткань, за сам факт присутствия друг друга. И в какой-то момент этого стало слишком много. Слишком близко. Слишком резко. Слишком неустойчиво. Они не удержались. Падение в бассейн произошло почти неожиданно, хотя в этом хаосе оно было логичным завершением – короткий срыв равновесия, резкое движение, и вот уже холодная вода захлёстывает, обрывая контакт, заставляя инстинктивно отстраниться. Их губы разомкнулись, дыхание сбилось ещё сильнее, и на секунду всё стало совершенно другим. Реальность вернулась слишком резко. Пуб вынырнул в шоке, широко раскрытыми глазами пытаясь осознать, что вообще произошло, где он, как они оказались здесь, почему всё так резко изменилось. Вода стекала по лицу, одежда намокла, холод пробрался под кожу, и это должно было отрезвить – должно было. Но не успело. Потому что Пест сразу же схватил его. Резко, почти жадно, не давая отстраниться, не давая увеличить дистанцию, как будто сама мысль о расстоянии была для него невыносима. Он притянул Пуба к себе, усаживаясь спиной к бортику, и в этом движении было столько силы, столько неконтролируемого желания удержать, что Пуб даже не попытался вырваться. Всё произошло слишком быстро. Теперь Пуб оказался прижат к нему спиной. Слишком плотно. Слишком близко.. Слишком.. Сексуально? Ощущалась слишком сильная страсть. Пест буквально вжимал его в себя, не оставляя пространства, не давая возможности отстраниться, и его дыхание ощущалось у самой шеи – горячее, сбитое, контрастирующее с холодом воды. И это сочетание ощущений выбивало из равновесия куда сильнее, чем всё, что было до этого. Пуб замер. Пест склонился ближе, и его движения стали медленнее, но от этого не менее напряжёнными, словно он нашёл новую точку, новый способ удержать эту близость. Его губы едва касались кожи, почти дразня, не спеша, как будто он сам наслаждался этим моментом, этим контрастом, этим ощущением чужой реакции. А затем – чуть сильнее, чуть заметнее, оставляя после себя тепло, которое ощущалось даже сквозь холод воды. Лёгкие укусы вплетались в эти прикосновения — не грубые, но достаточно ощутимые, чтобы Патинуб невольно вздрагивал, чтобы его дыхание снова сбивалось, чтобы тело предавало его быстрее, чем разум успевал что-либо решить. И с каждой секундой становилось всё сложнее понять, где заканчивается растерянность и начинается желание просто не останавливать это. Потому что остановиться сейчас — значило потерять всё это Резкими движениями первые фаланги пальцев цепляются за чужие губы, втискиваясь внутрь и давя на внутреннюю часть губы, обволакивая кончики слюной подопечного. Пуб лишь мычал, извивался, ощущая себя в полном раю под телом, которое давно мечтал ощутить рядом с собой. Это было блаженство – ощущать на себе хищный взгляд, ощущать точные и уверенные прикосновения, будто этот момент готовился заранее. Нежные губы Патинуба сжимают два оставшихся пальца, боязливо толкая голову вперёд, заставляя второй ряд войти внутрь влажного царства. Шероховатый язык прокручивает лишний в пространстве предмет, вдавливаясь в тело Песта вплотную. Момент доверия, момент наслаждения, момент, который хотел Пуб. Парень в свою очередь проводил языком по от ожидания сухим, как в пустыне, губам, склоняя голову на чужое плечо и впиваясь взглядом в действия партнёра. Ему пришлось вынуть пальцы, пришлось отвлечь от работы, но только ради одного. Его руки сами нашли плечи Пуба и остались там чуть дольше, чем нужно, а затем одна из них медленно соскользнула вниз, обнимая талию, словно проверяя, можно ли удержать его так, и Пуб не только не отстранился, но и чуть подался навстречу, позволяя этому жесту стать чем-то большим, чем случайным прикосновением, и в этой короткой паузе стало ясно, что отступать никто не собирается. Вредитель снова наклонился к его шее не спеша, будто давая время передумать, но вместо этого почувствовал, как кудрявый расслабляется в его руках, как его дыхание становится чуть глубже, и тогда Пест позволил себе коснуться губами кожи. Очередной "укус" вышел осторожным, но настойчивым, и Пуб едва заметно вздрогнул, не отстраняясь, а наоборот, наклоняя голову так, чтобы партнёру было удобнее, и этот немой ответ оказался куда красноречивее любых слов, поэтому Пест не остановился. Он чуть крепче обнял его за талию и плечи, притягивая ближе, и снова коснулся шеи, уже увереннее, словно запоминая каждую реакцию, каждое дыхание, каждое едва уловимое движение. Патинуб тихо выдохнул, его руки легки на ладони парня, не позволяя отстраниться, и в этом жесте не было ни спешки, ни напряжения, только спокойное принятие. Пест, почувствовав эту отдачу, стал настойчивее, но не грубее, его укусы оставались мягкими. Нет, не потому, что ему хочттся. Просто потому, что он не трезв. После каждого укуса он задерживался на мгновение, будто прислушиваясь к реакции, а затем снова возвращался к той же линии на шее, словно это было место, к которому он всё время хотел вернуться, и его руки при этом не ослабевали, продолжая удерживать Пуба в плотном, почти замкнутом объятии. Пуб же постепенно полностью расслабился в этих прикосновениях, его тело словно подстроилось под ритм парня, под его дыхание и движения, и он уже не просто позволял – он отвечал, чуть наклоняясь, чуть сжимая пальцы на его плечах, иногда едва слышно выдыхая, и в этих мелочах было больше отклика, чем в любых словах, потому что они не требовали объяснений и не оставляли сомнений. — Я тебе правда нравлюсь, Пест?.. – откликнулся наконец Пуб, пытаясь хоть как-то обойти чувство комфорта, проветривая голову и стараясь оставаться в сознании, не уходя в радужный рай от нежно двигающихся губ на медиальной области шеи. В ответ тишина, сопровождаемая лишь тихим скулежом и тихим причмокиванием, словно охотник отведал приятный ужин, смакуя каждую частичку. В целях Песта не было попыток уверить Пуба в достоверности признания, в его целях был лишь хищный голод, захватывающий разум. Его руки вонзились внутрь тесно прилегающей майки, давно впитавшей всю воду, открывая на показ невинные, вставшие от возбуждения соски, притягивая подушечки пальцев на нежные точки, оставляя Пуба дёргаться, как при оргазме. Тело Патинуба будто ударило током, приливая все эмоции обратно, не желая оставлять лишь спокойствие с удовольствием. Его всхлип дал повод продолжать. — Умфф.. Пест.. – тянет Пуб в стоне, прилегая к чужому телу плотнее с каждой минутой, никак не пытаясь утешить своё возбуждение, – это же мой первый раз, не забывай, пажалуйста.. Пест всё ещё не отвечал. Его молчание тянулось, как вязкая пауза между вдохом и выдохом, и с каждой секундой начинало возбуждать всё сильнее – не резким уколом, а тягучим, нарастающим чувством, от которого невозможно просто отмахнуться. Казалось, будто это безмолвие имеет собственный вес, давит на плечи, заставляет прислушиваться к каждой мелочи, к каждому случайному звуку. Оставалось лишь позволить этому состоянию разворачиваться дальше – без попыток анализировать, без лишних вопросов. Просто следовать за ощущениями, которые становились всё более насыщенными, всё более убедительными в своей реальности. Пест продолжал безмолвно ласкать чужие соски, отдавая лишь тяжёлое дыхание в шею и получая тонну мурашек, пробегающих по телу парня. Кажется, его разум полностью затуманен, лишь имея намёки на секс. Будто его единственная задача – позабавиться с Пубом, ничего более. Сам Пуб уже мокрый. Не от воды, внизу всё обильно стекает, хотя естественная смазка омывается водой. Руки самопроизвольно тянутся вниз, лаская прилипшее склизкими выделениями влагалище к плавкам , натирая его до такого состояния, что, казалось, будто внизу обжигают лавой. Затвердевшие соски Пест трогать перестал. Всё внимание хочется уделить лишь своей похоти, не возбуждению кудрявого. Тем более, эти зоны – не главное блюдо на сегодня. Красноглазый отпускает Пуба, оставляя в недоумении глазеть на чужое тело, ощущая себя брошенным щенком, на которого после игры просто наплевать, но дело было в другом. Хоть Пест и был пьян, хоть не осознавал полностью ситуацию, однако умение координироваться в пространстве оставалось, что и дало положительные результаты. Взойдя на бортик, его ноги оставались в воде, раскрывая вид на небольшой бугорок, слабо вибрирующий от похоти и желания поскорее приступить. Он знал, что Пуб поймёт. Он знал, что приказывать не придётся. Поэтому сидел властно, как король, ожидая свою слугу в своих ногах. Патинуб же принял такую наглость, считая это за команду к призыву. Это его должность. Он обязан выполнять всё, что требует от него хозяин. Пуб подплыл ближе, ошеломлённо смотря парню в глаза, будто ища подвоха, ища ответ на свой вопрос: действительно ли можно? Пест в свою очередь лишь тяжело дышал, наполняя кудрявого страхом неизбежного, не смотря на то, что сам этого желал. Его пальцы медленно коснулись белоснежной кожи, всё ещё не веря, что это взаправду. Все подушечки пальцев легли осторожно, позволяя ладоням подоспеть позже, разглаживая чужие ноги. Каждый мускул был обведён, помечен, оценен. Каждый вздох давался тяжело. Иногда Пуб задерживал дыхание, пытаясь не сбиться с мыслей о продолжении, пытаясь понять парня как можно лучше. Но долгое ожидание невыгодно для Песта. Вредитель сам схватил кисти рук желтоволосого, прислоняя к паху. Сидя в негодовании, Пуб и сам не заметил, как уже проводил руками по внутренней стороны бёдер, ощущая неприятную влагу. Не смотря на то, что он сам хотел как можно скорее получить наслаждение, но приступать не спешил. Страшно. Страшно опозориться, сделать что-то не так. Однако торопливые движения парня вынудили продолжать. Рука ухватилась за плавки, немного потупившись, но вскоре с успехом стянули проблемную вещь. Толстый, увитый венами член вывалился наружу, оставаясь окаменевшим от возбуждения и выделяя предэкулянт. Песту не было неловко. Он без стеснения толкнул бёдрами ближе к чужим губам, которые недавно он так страстно целовал, желая увидеть невинное личико потребляющее внутрь огромный объект, ставший причиной смущения Пуба. В ответ лишь получил стеснительное и быстрое приближение губами к головке. Член вздрогнул, но этого было недостаточно. В кудрявых волосах остановилась рука Песта, впиваясь как можно сильнее, обхватвая каждую прядку, лишь бы движение было болезненным и резким. Ощущение не из приятных, но именно это и было потребностью утоления голода. Голова закружилась, рвотные позывы начали поступать сразу же, как головка прошла охрану губ, до этого не дававших втиснуть ни дюйма глубже. С каждым толчком Пуба крутило сильнее, тошнота появлялась быстрее, но подсознание не давало иметь попыткт для сопротивления. Ему нужно было привыкнуть, ему нужен был Пест. На глазах поступали крошечные капли слёз, вместе с этим и рефлекторные движения рук, хватавших всё, но не пах. Его голову просто контролировали. Контролировали движения, темп. Его рот стал просто местом утоления потребностей. Но это неважно. Сейчас это ничего не значило, Пуб был со своим любимым человеком. Он готов дать ему всё, даже самые откровенные места. С каждым толчком темп ускорялся, постепенно отпуская пряди в надежде, что именно Пуб продолжит с его хотелками. Пуб продолжил, стараясь следить за всем, как сталкер, имея жертву под прицелом и желанием проследить за малейшей деталью. От того Песту было невыносимо приятно. Собственные движения не давали такого же результата, как чужие действия со стороны кудрявого. Это.. Просто было неописуемо, ощущать как практически чужой тебе человек, не имевший полового акта, так хорошо справляется с обязанностями. На лице Патинуба в темпе качались павшие кудри, раскрывая это милое личико как похотливую куртизанку. Шершавый язык отлично выполнял свою работу, катая внутри пульсирующий член, обмазывая каждый сантиметр слюной, лишь бы угодить. Пест лишь довольно мычал, мурлыкал. Его ладонь бережно гладила двигающуюся голову, внимательно следя за выражением лица Пуба. Единственное, что ему нравилось – отсос. Ни сам Патинуб, ни его любовь. Просто игрушка. Но вскоре пришлось прервать эту сцену, оставляя выплеск семени на потом. Тонкая струйка длинной слюны нависала между головкой и губами, пока совсем не оборвалась от резкого движения рук. — Спешу порадовать, – впервые заговорил Пест, выдавливая хрипящий и низкий голос, – ты в этом хорош, 男の子 — Я-я.. Спасиба.. Мне очень важно было услышать от тебя такие слова. – замешкался Пуб, вытирая тыльной стороной ладонью свои влажные губы. Пест снова спустился в воду, на этот раз без лишних колебаний, будто уже привык к её прохладе. Вода тихо приняла его, обволокла, и он медленно прошёл вперёд, пока не оказался у стенки бассейна. Именно там оставался Пуб, именно его Пест прижал к ней спиной, заставляя чувствовать, как прохладная плитка касается кожи даже сквозь воду. — Не думаю что нам этого достаточно, – сквозь оскал процедил красноглазый, – раздевайся. Сердце у Пуба ёкнуло так резко, будто кто-то невидимый дёрнул за тонкую нить внутри груди. Приказ прозвучал коротко, без лишних слов, но от этого только сильнее врезался в сознание. Он на секунду замер, словно не до конца поверив, что обращаются именно к нему, а затем поспешно кивнул, пряча растерянность. Пальцы слушались не сразу. Он начал раздеваться неловко, почти механически: сначала снял мокрую майку, аккуратно положил её на бортик, расправив, будто это могло хоть немного скрыть его смущение. Потом плавки, которые застряли на его теле как пиявка, не желающая отпускать единственную частичку скрытия стыда. Он чувствовал взгляды – не прямые, может, даже мимолётные, но от этого не менее ощутимые. Щёки предательски залились теплом, и он старался не поднимать глаз, сосредоточившись на своих мыслях, лишь бы не встретиться взглядом. Когда всё было закончено, он выпрямился. На мгновение замешкался, не зная, куда деть руки, и в итоге просто опустил их вдоль тела. Сердце всё ещё билось быстрее обычного, но уже не так отчаянно, как в первые секунды. Он сделал неглубокий вдох, собираясь с мыслями, и, наконец, поднял взгляд. Теперь оставалось только ждать. Следующего слова. Следующего приказа. Пест расценивал его хрупкое тело, хоть и не соображал полностью. Он не пытался всмотреться в детали, ему важно было лишь состояние его товара. Каждое прикосновение его рук заставляло каждую частичку тела дрожать. От одного сознания того, что перед ним такой властный мужчина, просто схватывает дух, желая получить всю его энергию. Твёрдый член уже касался чужого бедра, выпирая из под плавок, которые снимать он категорически не хотел. Весь предэкулянт размывается водой, как и выделения из розовых половых губ, что даёт не лучшее мнение о дальнейшем входе. Хотя кого это волнует? Сейчас главное получить контроль, использовать всё до последней капли. Просто насладиться в коем то веке. Руки гладили талию, ощущая любое лишнее движение, сопротивление, дрожь. На любое действие следовал лишь медленный переход острыми ногтями по нежной коже, рисуя красные очертания. Пуб охал, стонал, тяжело вздыхал, но наслаждался. Момент казался бесконечным, хотелось продолжения, хотелось воскликнуть с мольбами о большем, хотелось заполучить всё. Его губы были готовы разомкнуться чтобы произнести заветные слова, но, кажись, вредитель понял без слов. С небольшим усилием Пуб оказывается выше положенного, обнимая чужой торс лишь ногами, ощущая себя найденной принцессой. Такой желанной и любимой. Массивный член тёрся меж красивыми и гладкими поллвинками, цепляя углубление. Пуб дрожал, хватался за плечи, шею, за что-нибудь. Он не был готов, не знал, как именно будет проходить их сегодняшняя вечеринка. Он лишь знал одно – надо. Глаза предательски закатывались за веки, показывая всю слабость и хрупкость. Тело сжалось, сухие губы раскрывались лишь для выплеска стонов. Головка продолжала утираться между половыми губами, раскаляя вульву до температуры кипятка, постоянно цепляя за эрогенные зоны. Пуб вертелся, прогибался, сопротивляться не хотел. Да и смысла не было. К подготовке никто не подходил, оба отчётливо знали – сейчас или никогда. В моменте член соскальзывает, пробиваясь головкой внутрь. Но не во влагалище. Колечко заднего прохода туго сжалось, не давая протиснуться глубже, давая сильное сопротивление. Патинуб был готов ко входу в более ожидаемое место, нежели в совсем не подготовленную дырочку. Громкий резкий стон разносится по залу, пряча стыд за сомкнутыми челюстями. — Не сжимай так мой член.. – Пест с изумлением поднял взгляд на намокшие от слёз глаза, оставаясь в ожидании ответной реакции. — П-почему именна в эту дырочку.. – недоразумевал Пуб, прижавшись плотнее к твёрдому телу партнёра, согревая грудь тяжёлым дыханием и всхлипом. Пест лишь покачал головой, входя глубже. Микроразрывы торопились разойтись по колечку, доставляя неприятную боль. Кудрявый приспосабливался, елозя ягодицами. Руки всё ещё крепко сжимали плечи, будто объект, который находится перед гим, просто сбежит, оставив наедине с тяжелой болью. Но это не нужно было Песту. Каждый толчок давался труднее, каждый толчок сопровождался всхлипом и стоном. Крупинки слёз стекали по щекам, давая этой картине больше внимания и красоты. Тонкие кисти рук то и дело что постоянно передвигались по чужому телу. Ему не было покоя, было невыносимо больно. Но определённо, со временем всё это перерастает в нечто приятное, не смотря на ссадины от места секса и от тугости внутри. Кажись Песту так нравилось больше, ведь темп усиливался, больше не жалея жёлтую тушку. Пуба будто били током. Усадили на электрический стул, издеваются. Для него это казалось наслаждением, просто чем-то большим, нежели ощущения с самого рая. Вскрики становились громче, чаще, что напрягало Песта, но также безумно возбуждало. Не знал, что первый раз будет с хрупким парнем, который всю жизнь мечтал лишь об одном. Пространства внутри становится больше, Патинуб не имеет больше никакого стеснения, лишь одну цель. Движения становились резкими, мощными, добивая последние силы. Лицо желтоволосого вновь покрылось видимым румянцем, ощутив, как чужой член начал пульсировать сильнее – значит конец близок. Каждый толчок сопровождался выкриками имени партнёра, Патинуб будто желал, чтобы его наслаждение было услышано. Продлилась эта сцена не столь уж долго. Спазм даёт последние, долгожданные плоды, выплёскивая семя внутрь мягкого пространства. Этот стон.. Ох, как же он был прекрасен. Вперемешку с тяжелыми вздохами настала пора выходить. Было смешно наблюдать, как белая жидкость просто сбегает из промежности, расплываясь в воде в разные стороны, пока Пуб отходил от прошедшего. Наверное, это будет единственный прекрасный день. Наверное, этот день, будет для него последний. Последний счастливый день.