Глава 6: «Рождественский приём»

Рацио шёл по улице, погружённый в глубокие размышления. Светящиеся фонари отражались в полированном металле ключей от машины, которые мужчина рассеянно перекатывал в ладони. Его мысли были далеки от будничных забот или предпраздничной суеты. Они витали вокруг одной, весьма специфической темы: человеческого мозга. Каков он на вкус? Каковы его текстура с ароматом? И что можно было бы из него приготовить, чтобы полностью раскрыть потенциал, уникальность органа? Мозг Авантюрина не давал ему покоя. Легенды, ходившие о нём, о его способности к нечеловеческой логике, безошибочному просчёту вероятности за считанные секунды, к риску, к манипуляции, вновь всплыли в памяти с особенной яркостью. Голова парня явно работала не так, как у обычных людей. Это было видно даже по сегодняшнему коллапсу – столь резкое падение из кажущейся самоуверенности в отчаяние, такая странная смесь флирта и мольбы. Во время сеанса Веритас не раз представлял, как бы наживую распилил череп топ-менеджера, как аккуратно достал бы этот пульсирующий орган. Будет ли он вкуснее, если извлечь его в момент максимальной активности, в момент пика эмоций, когда разум бурлит идеями, страхами, желаниями? О, Рацио бы с радостью накормил Авантюрина им же самим. Ведь тот так настойчиво, пусть и неосознанно, пытался сблизиться на их четвёртой встрече. И доктор, как истинный ценитель, был готов удовлетворить это желание. Он открыл дверь своего дома. Тишина и идеальный порядок встретили с порога. Без промедления психиатр скинул однобортное зимнее пальто на вешалку, небрежно бросил ключи на мраморную консоль и первым делом направился на кухню. Там, скрытая в потайном отделении кухонного шкафа, ждала его особенная кулинарная книга. Не просто сборник рецептов, а летопись личных, экспериментальных изысканий. Тетрадь в кожаном переплёте, страницы которой были исписаны каллиграфическим почерком, а некоторые – испачканы характерными пятнами. Веритас извлёк её, пальцы скользнули по пожелтевшим страницам. Он уже знал, что ищет. Формулы, соответсвующие такому… необычному ингредиенту. Мысли о мозге Авантюрина, о его потенциале, о его вкусе, наполняли предвкушением, отчего обычные блюда вызывали скрытое отвращение. Необходимо что-то уникальное, столь изысканное, как сам творец... Психиатр перелистывал страницы своей зловещей кулинарной книги, и на губах поигрывала лёгкая, почти детская улыбка. Рецепты, достойные его нового объекта изучения, мелькали перед глазами, собранные со всех концов света. Он уже представлял себе текстуру, аромат, послевкусие. Но затем, словно холодный душ, на него обрушилась суровая реальность. Рацио был не просто утончённым гурманом, с чьим мнением считались многие, но и блестящим аналитиком. И его анализ сейчас подсказывал, что такой роскошный подарок на Рождество, как чей-то мозг, останется лишь мечтой. По крайней мере, пока. Камеры. Проклятые камеры в его кабинете. Доктор прекрасно знал, что они были отремонтированы, вновь работая бесперебойно, ведь лично контролировал процесс. И, что самое важное, он был более чем уверен, что ФБР до сих пор держит его на крючке, пусть и негласно. Дело о зверском убийстве Воскресенья было слишком свежим, слишком резонансным. И хотя Яшма, казалось, была убеждена в невиновности по первому эпизоду, это не означало, что подозрения развеялись полностью, а доверие между ними восстановилось. Приглашение Авантюрина на ужин было записано. Чётко, ясно, с идеальной акустикой. «Приходите ко мне домой», – его собственный голос, такой вежливый, такой располагающий, теперь звучал в голове как зловещее предупреждение. Если бы парень исчез после посещения кабинета, Веритас был бы первым и, скорее всего, единственным подозреваемым. Особенно с учётом предыдущего инцидента, покосившего престиж лечебницы. Это были вещественные доказательства в сторону обвинений. Видеозапись со звуком. Её могло бы быть достаточно, чтобы навсегда погубить его тщательно выстроенную репутацию, его образ. Это было бы не просто тюремное заключение, это было бы унижение. А поруганий психиатр не терпел. Он устало вздохнул, закрывая свою кулинарную книгу. Тяжесть тома в руках казалась почти физической болью. Приходилось откладывать. Приходилось пока что оставаться в рамках общепринятых приличий. Мечтать. Рацио осторожно убрал сборник на своё место, в потайное отделение. Его взгляд, обычно такой уверенный, на мгновение потускнел. Но это было лишь секундное проявление разочарования. Мужчина был терпелив. Умел ждать. И он знал, что однажды этот момент настанет. Когда обстоятельства сложатся так, как ему нужно. Когда риски будут минимальны, а награда – максимальна. А до тех пор… до тех пор Авантюрин будет лишь гостем. И ему придётся довольствоваться обычным "стейком" в пуавре в ближайший вечер. Или, возможно, чем-то ещё более изысканным, но в пределах допустимого. Игра должна продолжаться, и Веритас был готов к долгосрочной стратегии... Мужчина вернулся к своим делам. Как и обещал несколькими часами ранее, он достал телефон из кармана брюк, чтобы отправить письменную версию приглашения на званный ужин. Его пальцы, обычно такие ловкие и точные, сейчас двигались с небольшой неуверенностью. Веритас, человек старой закалки, всегда отдавал предпочтение электронной почте, считая её квинтэссенцией деловой коммуникации. Социальные сети… О, доктор вообще не особо положительно к ним относился, считая всё это фарсом, балаганом и прямой продажей души дьяволу. Лично установил некоторые мессенджеры, использовав по назначению лишь однажды, исключительно по работе, и с тех пор в них не слишком-то разбирался. Сделав глубокий вдох, психиатр попытался предположить, где сейчас обитает более молодая часть поколения миллениалов, и с какой стороны лучше подступиться к этому цифровому аду. Найдя наконец кнопку для начала диалога с Авантюрином в Instagram, – контакты он, конечно, не сохранял, а наткнулся на аккаунт через поиск по имени, что само по себе было для него неким подвигом – приступил к набору сообщения, сначала отметив абсурдность фотографий в чужом профиле, состоящих исключительно из хвастовства нажитым состоянием. Пальцы нервно скользили по экрану, стараясь не спутать личный чат с поисковой строкой или вообще выйти из приложения вместо отправки, что для него было вполне реальной угрозой. Он быстро набрал свой адрес и время ужина. Затем мужчина на мгновение застыл, глядя в экран. Внешний вид топ-менеджера в кабинете всё ещё стоял у него перед глазами. Безобразие. Недопустимо. Веритас, движимый не столько заботой, сколько эстетическим чувством и желанием не видеть такого позора за своим столом, уделил этому вопросу отдельное внимание. Он добавил, тщательно подбирая формулировки, чтобы постараться не обидеть и так нестабильного собеседника: «И, пожалуйста, Авантюрин, прошу вас, явитесь в более формальной одежде. Не как сегодня. Это поможет вам чувствовать себя более… уместно, и избавит от необходимости переживать за внешний вид». Доктор считал, что это исключительно из желания помочь своему названному пациенту не опозориться в кругу элитной прослойки общества. Отправив сообщение, Рацио облегчённо выдохнул, словно наконец-то вытащил себя из какой-то цифровой трясины. Он тут же закрыл это "адское приложение", с чувством, что можно не возвращаться к нему ещё какой-нибудь годик-два, или до конца своих дней. Затем тот направился в ванную комнату. Это было его святилище, место для размышлений и релаксации. Он наполнил ванну тёплой водой, добавил свои излюбленные эфирные масла – лаванду и розмарин, чей аромат мгновенно начал обволакивать пространство. Погрузившись в воду, Веритас закрыл глаза. Его мысли снова вернулись к предстоящему званому ужину. Психиатр пригласил несколько именитых поваров, каждый из которых специализировался на разных кухнях мира, чтобы создать по-настоящему незабываемый кулинарный опыт. Он должен был спланировать меню, продумать сочетание вкусов, ароматов, текстур. И, конечно, не забыть о напитках – редких винах, изысканных коньяках, тщательно подобранных к каждому блюду. Но центральным элементом, гвоздём программы, должно было стать его фирменное блюдо. То самое, которое доктор был обязан презентовать. Что-то, что поразит воображение, вызовет восхищение, заставит задуматься. Что-то, что оставит след. В его голове уже начали формироваться идеи, пока ароматные пары витали в воздухе, а за окном медленно сгущались сумерки. Предстоящий ужин был не просто мероприятием – это был ещё один акт сложной, тщательно продуманной игры.

══════════════════

Солнце высоко стояло над головой, заливая золотистым светом бескрайнее поле, где невысокая девушка смеялась, ловко переплетая стебли и головки ромашек в подобие венка. Рядом с ней, с широко распахнутыми от счастья глазами, сидел маленький Авантюрин. Его светлые волосы растрепались от ветра, а на щеках сиял румянец. Сегодня был его день рождения. День, когда ему исполнялось семь лет. В их небольшой, небогатой лачуге, что одиноко стояла на краю поля, родители решили устроить сюрприз. Он видел, как те суетились, как отец прятал подарок под старой тряпкой, а мать шептала сестре что-то на ухо, и это наполняло его сердце радостным предвкушением. Именно поэтому девушку попросили провести с ним время подальше от дома, чтобы не испортить задуманное. Какаваша был очень счастлив. Мальчик не мог дождаться вечера. В голове крутились мысли о том, что, может быть, в этом году он сможет задуть свечи на своём торте. О нëм тот не раз слышал от детей в школе – они хвастались, как им покупают красивые, большие торты с кремом и ягодами, как задувают свечи и загадывают желания. Какаваша был искренне рад за них, даже не понимая, почему те смеются с его чистосердечных поздравлений и удивлённых расспросов. Детская наивность была чистой, непорочной. — Сестра, – спросил он, протягивая ей стебель клевера. — Как думаешь, мама с папой… они готовят мне торт? Такой большой, как у Элисон? С вишенками? Девушка улыбнулась, а пальцы продолжали ловко плести. — Может быть, Какаваша. Может быть, и такой же. А может, даже лучше. Её слова ещё больше разожгли его воображение. Торт. Со свечами. Мальчик закрыл глаза, представляя, как будет задувать их, как загадает самое заветное желание. Он хотел пожелать, чтобы родители были счастливы, чтобы сестра всегда улыбалась. Какаваша был очень маленьким, но его сердце было огромным и полным любви. Поле, усеянное цветами, казалось ему райским уголком. Он лежал на траве, глядя в бездонное синее небо, и чувствовал себя самым счастливым мальчиком на свете. Какаваша не знал, что этот момент станет последним днём его наивности, что торт, который тот так ждал, так и не будет съеден, а детские мечты окажутся растоптаны... Сестра закончила свой венок. Он получился неказистым, не таким пышным, как те, что рисовали в книжках, но в каждом переплетении чувствовалась её любовь и старание. В основу, прямо над лбом Какаваши, она аккуратно вплела тот четырёхлистный клевер, который мальчик ей так торжественно протянул. Символ удачи. Ирония судьбы, которую они тогда ещё не могли понять. Девушка надела венок на его растрёпанные волосы. — С днём рождения, братик, – прошептала она, и её глаза, такие же грустные и взрослые, как у матери, но сейчас светящиеся нежностью, посмотрели на него. — Пусть он принесёт тебе счастье. Счастье. Это слово звучало почти как издевательство в их мире. Они были мигрантами. Жалкими отбросами общества, которых даже за мусор-то не принимали. Их внешний вид говорил сам за себя: лохмотья вместо одежды, въевшаяся грязь на коже, разорванная обувь, которая едва держалась на ногах. Каждый день был борьбой за выживание, борьбой за то, чтобы не быть окончательно стёртыми с лица земли. Родители еле-еле получили вид на жительство. Это было их главной победой, их единственной надеждой. Надеждой на то, что Какаваша сможет поступить в государственный нулевой класс. В школу. В место, где, как они верили, его ждало будущее, отличное от их собственного. Сестра же отказалась от образования. Да и было уже слишком поздно. Она была старше, и понимала, что их семья не может себе этого позволить. Вместо учебников девушка выбрала помощь родителям, пытаясь хоть как-то заработать на жизнь. У них не было официальной работы. Каждый день они перебивались случайными заработками, мелкими поручениями, сбором чего-то на свалках, продажей ненужных вещей. Суммы больше пяти долларов в их доме не было никогда, и даже те центы, что им удавалось добыть, тут же уходили на еду, на жалкие крохи, чтобы хоть как-то продержаться. Какаваша, с венком на голове, смотрел на сестру, не понимая всей тяжести их положения. Он видел только родную улыбку, только её заботу. Чувствовал запах полевых цветов, тепло солнца на своей коже. Мальчик был уверен, что счастье уже здесь, рядом с ним... Солнце медленно угасало за горизонтом, окрашивая небо в багровые и оранжевые тона. Для Какаваши это означало не только конец дня, но и начало тревоги. В их лачуге никогда не было такого волшебства, как электрический свет ночью. Лишь тусклый огонёк свечи или керосиновой лампы, если повезёт, мог разогнать мрак. А это означало, что родители должны были вернуться. Они всегда звали их домой с наступлением сумерек, чтобы не заплутали в потёмках и не встретились с ночными опасностями. Но сегодня они молчали. Тишина, обычно такая привычная, теперь казалась мальчику зловещей. Он почувствовал, как маленькое сердечко начинает биться быстрее. — Сестра, – спросил Какаваша, его голос был едва слышен, полный детского беспокойства. — Почему мама с папой не зовут нас? Уже темно. Они забыли про меня? Сестра, до этого момента сидевшая неподвижно, подняла голову. Солнце, опускаясь, отбрасывало на её лицо последние лучи, и в этом свете Какаваша увидел, как по родным щекам катятся крупные, беззвучные слёзы. Глаза были полны такой боли, такого отчаяния, которое не подходило юному личику. Девушка не плакала от обиды или грусти. Она рыдала от страха. Мальчик почувствовал, как в нём самом что-то сжалось. Он не понимал, почему та плачет, но видел, что это что-то очень пугающее. Страх сестры был заразителен. И тут, словно в ответ на его невысказанный вопрос, раздался зов. Не голос родителей. Этот глас был чужим. Грубым, незнакомым, звучащим откуда-то со стороны их лачуги. Он был громким, искажённым криком. А потом – звук борьбы. Глухие удары. Громкий стук, словно что-то тяжёлое упало. Затем – затишье. Ещё более страшное, чем то, что было до этого. И сквозь эту звенящую тишину, словно прорываясь через пелену ужаса, Какаваша услышал. — Дети! – раздался слабый, надломленный голос его матери. — Дети, идите… идите домой! Её тон был полон такой отчаянной мольбы, такого жуткого страха, что у мальчика перехватило дыхание. Это было не приглашение домой. Это был зов о помощи. Крик, который он запомнит на всю жизнь. И в этот момент, глядя на заплаканное лицо сестры, с венком из четырёхлистного клевера на голове, он понял, что его детство закончилось. Навсегда... Девушка, чьë лицо было искажено гримасой ужаса и решимости, поднялась на ноги. Она склонилась над братом, и её рука, обычно такая нежная, теперь схватила его ладошку с силой, настойчивой, почти болезненной хваткой. Это было не прикосновение заботы, а цепкость отчаяния, попытка удержать его от чего-то невидимого, но страшного. Какаваша, чьи детские инстинкты кричали об опасности, упёрся ногами в землю. Он чувствовал, как та холодит его босые ступни. Мальчик не хотел идти. Тело отказывалось подчиняться. Он знал, что там, в лачуге, произошло что-то ужасное. Голос матери, звуки борьбы – всё это кричало об этом. — Нет, – прошептал он, его глаза были полны слёз, а маленькое тело дрожало. — Я не пойду. Там… там что-то не так. Мама… Сестра наклонилась ещё ниже, покрасневшее лицо было совсем близко к его. От дыхания пахло пылью и страхом. — Братик, – прошептала она, её голос был тихим, прерывистым от слёз, но в нём звучала какая-то жуткая, неестественная убеждённость. — Просто иди со мной. Пожалуйста. Родители… они приготовили для тебя сюрприз на день рождения. Помнишь? Девушка пыталась улыбнуться, но губы дрожали, а глаза были полны ужаса. — Торт. Такой большой, как ты и хотел. С вишенками. И папа… он выколол тебе из дерева игрушку. Маленького оленёнка. Иди. Иди домой. Слова, произнесённые таким голосом, таким тоном, не могли убедить. Но они били Какавашу сильнее любого удара. Он видел её слёзы, слышал её дрожащий голос, чувствовал её отчаянную хватку. Мальчик не мог понять происходящее, но верил, по крайней мере надеялся, что сестра попытается его защитить. Убережёт от того, что они вот-вот увидят. И он, маленький Какаваша, с венком из четырёхлистного клевера на голове, не осознавая, что его ведут не к торту, а в самый настоящий ад, сдался. Мальчик перестал сопротивляться, позволяя сестре тащить за собой, прочь от заходящего солнца, к их лачуге, из которой уже не доносилось ни звука. К тому месту, где его детство умрёт, и где родится нечто совершенно иное... Они приближались к дому. Солнце уже почти скрылось, но через разбитое окно, словно сквозь провал в иное измерение, пробивались несколько огоньков. Те плясали на полу, маленькие, мерцающие, и в полумраке Какаваша, чьё воображение было раззадорено рассказами сестры, принял их за праздничные свечки на огромном торте. Торт! Тот самый, которого он никогда в жизни не видел, но мог представить только по чужим рассказам, по завистливым взглядам других детей. Мгновенно весь страх, вся его апатия улетучились. Он стал бодрее, в нём проснулась детская надежда. — Торт! Сестра, торт! – воскликнул мальчик, и попытался вырваться из её хватки. — Пойдём скорее! Надо задуть свечи! Девушка уже не плакала. Её лицо в тени заката было совершенно пустым, словно на нём не осталось никаких эмоций. Глаза смотрели прямо вперёд, не мигая, а губы были плотно сжаты. В них не было ни радости, ни грусти, только какая-то жуткая отрешённость. Она медленно отпустила его руку. Какаваша, не замечая её странного поведения, этих пустых глаз, рванулся вперёд. Он бежал к лачуге, к своему обещанному торту, к своему дню рождения, который так ждал. Мальчик распахнул старую, скрипучую дверь, и перед глазами предстала картина, которая навсегда запечаталась в его памяти. На полу их дома, в том месте, где обычно стоял единственный стол, был начертан огромный, ярко-красный круг. Внутри круга – пятиконечная звезда. Неизвестный ему, зловещий символ. По местам пересечения концов этой фигуры стояли те самые свечки, которые он принял за торт. Но это были не праздничные свечи. Это были ритуальные огоньки, отбрасывающие зловещие тени на знакомые, но теперь искажённые предметы убогого жилища. В воздухе витал густой, металлический запах, смешанный с ароматом горящего воска. И посреди этого круга, связанный и неподвижный, лежал отец семейства. Его глаза были распахнуты, но в них не осталось от жизни и следа. Он был там, где должен был находиться торт. И тут Какаваша почувствовал, как чья-то рука осторожно, но крепко сжимает маленькую ладошку. Он обернулся. Мать стояла рядом, её лицо было бледным, как снег, а глаза – полны невыразимого ужаса и решимости. Женщина не плакала. Она просто смотрела на него, на маленького мальчика с венком из клевера на голове, а затем перевела взгляд на раскалённое тавро в своей руке. — Тихо, милый, – прошептала она, её голос был едва слышен, но в нём звучала невероятная сила. — Тихо. Просто… просто так нужно. Ты всë поймёшь. Прости нас. Женщина усилила хватку, и Какаваша, не понимая, что происходит, попытался вырваться и сбежать куда-нибудь прочь от этой ужасающей сцены, но в дверном проходе стояла сестра, не давая пройти. Родные пальцы девушки, крепкие и цепкие, сомкнулись на запястьях обеих рук Какаваши, не давая ему ни малейшего шанса на побег. Мальчик забился, отчаянно пытаясь освободиться от её хватки, его маленькое тело извивалось, как пойманная птица. Но сестра держала крепко, взгляд был таким же напряжённым, как и у матери. Мать, не отрывая глаз от сына, медленно подошла ближе. Её бледное лицо освещалось отблесками раскалённого металла. — Успокойся, мой дорогой, – снова прошептала она, родной голос теперь звучал ещё тише, но с той же непоколебимой решимостью. — Послушай меня. Есть богиня, Фортуна. Она может изменить нашу судьбу, сделать нашу жизнь лучше. Но для этого нам нужно провести этот обряд. Просто дай нам это сделать, Какаваша. Пожалуйста. Её слова, полные боли и надежды, повисли в воздухе, смешиваясь с тихим шипением раскалённого железа. Какаваша, не понимая смысла сказанного, лишь сильнее забился в руках сестры, его глаза, полные слëз, метались между матерью и огненным тавром. Он чувствовал, как страх, холодный и липкий, проникает в каждую клеточку хрупкого тела. Мальчик не хотел никакой Фортуны, не хотел никакой лучшей жизни, если для этого нужно было терпеть ужасную боль, которая, как тот предчувствовал, вот-вот обрушится на него. Какаваша желал только одного – убежать, спрятаться, забыть этот кошмар. Но сестра держала его крепко, её руки были словно стальные оковы. Женщина, видя это отчаяние, сделала ещё один шаг, родное лицо исказилось от внутренней борьбы. Она подняла тавро, и его раскалённый кончик, словно зловещий глаз, уставился на мальчика. В воздухе повисло напряжение, предвещающее нечто необратимое. Он чувствовал жар, исходящий от металла, даже на расстоянии. Этот зной проникал сквозь тонкую ткань воротника его поношенной рубашки, обжигая кожу, словно предвестие грядущего. В маленьком сознании проносились обрывки мыслей: почему? За что? Какаваша не сделал ничего плохого. Он просто играл с клевером, мечтал о солнце и полёте. А теперь… теперь его ждало что-то страшное, что-то, что навсегда оставит след. — Мама, прошу, не надо! – вырвалось из его пересохших губ, но голос был слабым, заглушëнным собственным страхом. Он видел, как мать закрывает глаза на мгновение, словно собираясь с силами, и в этот момент Какаваша почувствовал, как собственное тело напряглось ещё сильнее, готовясь к неизбежному. Сестра, почувствовав дрожь, прижала его ещё крепче, словно пытаясь защитить от самого себя, от бесполезных попыток вырваться. Её дыхание было прерывистым, но хватка не ослабевала. Она тоже боялась, Какаваша это ощущал. Но страх девушки был другим – боязнь перед тем, что может случиться, если они не сделают этого. Женщина совершила последний шаг. Раскалённый тавро приблизился. Какаваша зажмурился, ожидая удара. Он чувствовал запах жжёного металла, острый и едкий, который смешивался с запахом собственного ужаса. Мальчик думал о том, как будет болеть, как будет выглядеть шрам. И в тот момент, когда мир вокруг него сузился до этого ужасающего прикосновения, он услышал тихий шёпот матери: — Прости, мой маленький. Ради нас всех... И тогда пришло жжение. Острое, невыносимое, пронзающее. Какаваша вскрикнул, его тело выгнулось дугой, но сестра держала крепко, не давая упасть. Он чувствовал, как кожа трещит, как боль разливается по всему телу, вытесняя все остальные мысли и чувства. Мальчик больше не думал о ужасной богине, которой поклонялась семья; о том, что и так был счастлив, без невыносимого ритуала. Он мечтал только о том, чтобы это закончилось. Чтобы пытка прекратилась. Боль была всепоглощающей, она заполнила собой весь мир мальчика, превратив его в огненный вихрь. Он чувствовал, как лёгкие сжимаются, пытаясь вдохнуть, но воздух казался раскалённым и густым. Слëзы текли по бледным щекам, смешиваясь с потом, а в ушах звенел собственный крик, который, казалось, не мог вырваться наружу. Какаваша бился в руках сестры, его маленькие кулачки молотили по её ногам, но та держала крепко, а лицо было искажено гримасой боли, почти такой же сильной, как и у него Наконец, жжение начало отступать, оставляя после себя пульсирующее, ноющее мучение. Мать отняла тавро, и Какаваша, сквозь пелену слëз, увидел в разбитом зеркале, расположенном в углу хижины, на своей шее тёмный, обугленный след. Он был похож на клеймо, на символ, который теперь навсегда останется с ним. Женщина опустилась на колени перед ним, её руки дрожали. Она осторожно прикоснулась к его лицу, пальцы были холодными и влажными от слëз, которых та так и не проронила. — Мой маленький, – прошептала она, её голос был хриплым от сдерживаемых эмоций, — Теперь ты особенный. Великая Фортуна… она будет благосклонна к тебе. К нам. Какаваша смотрел на неё, его глаза были полны непонимания и обиды. Он не чувствовал себя особенным. Только измученным, преданным и бесконечно одиноким. Мальчик не хотел никакой благосклонности некой богини, если за неё нужно было платить такой ценой. Он мечтал вернуться в тот мир, где не было раскалённого железа, где мать улыбалась, сестра играла с ним, а не держала в стальных объятиях. Девушка, наконец, ослабила хватку, и Какаваша, обессиленный, опустился на пол. Он прижал руку к обожжённому месту на шее, пытаясь унять боль, которая всё ещё пульсировала в теле, и ощущая себя опустошённым, словно из него выкачали все силы, все радости. Мир вокруг изменился. Полная луна за окном казалась тусклой, цветы в венке и клевер – увядшими. Мать поднялась, её взгляд был устремлён куда-то вдаль, словно та видела нечто, недоступное сыну. В глазах всё ещё читался ужас, но теперь к нему примешивалась странная, почти фанатичная надежда. Она верила. Верила в Фортуну, в этот обряд, в то, что они сделали. А Какаваша… Какаваша просто лежал на полу, его маленькое сердце сжималось от боли и непонимания. Сквозь пелену боли и слëз, мальчик вновь перевёл взгляд на него. Тело отца, лежащее в центре их убогой лачуги. Не думая о ране на шее, которая теперь кровоточила, оставляя небольшие алые следы, Какаваша пополз к нему. Каждый сантиметр давался с неимоверным трудом. Его маленькое тело извивалось, раскалённая рана горела. Он чувствовал, как теряет сознание, как мир вокруг меркнет, но образ отца, лежащего в этом странном круге, гнал вперёд. Наконец, тонкие пальцы коснулись холодного, жёсткого дерева пола. Он дополз до края круга. Свечи были так близко. Мальчик видел их огоньки, чувствовал исходящее тепло, но сейчас они казались враждебными, опасными. Не обращая на них внимания, взгляд снова был прикован к главе семейства. Из груди отца, прямо в центре пятиконечной звезды, тонкой струйкой текла кровь, собираясь в небольшую алую лужицу на полу. Собрав последние силы, Какаваша попытался поднять своё маленькое тело, чтобы дотянуться до отца. Его босые ноги задели одну из свечей. Она покачнулась, затем упала на деревянный пол. За ней последовали другие, оказавшиеся на его пути. Пламя, до этого такое робкое, вдруг разгорелось, лизнув сухие доски. Запах гари мгновенно заполнил воздух, смешиваясь с запахом крови и воска. Тонкие, сухие доски их убогой лачуги вспыхнули мгновенно, словно спички. Огонь, жадный и беспощадный, начал стремительно пожирать пол, перекидываясь на стены, полз к потолку. Красные языки пламени плясали в воздухе, отбрасывая зловещие тени. Дым, едкий и удушающий, заполнил комнату, заставляя Какавашу кашлять и задыхаться. В ужасе, пересиливая адскую боль от ожога на шее и кровоточащей раны, Какаваша присел на колени, осматриваясь. Мир вокруг него превратился в огненный ад. Он видел, как пламя пожирает их скудное имущество, как оно приближается к телу отца, лежащему в центре красного круга Мать и сестра, до этого застывшие в оцепенении, вдруг ожили. Но их реакция была не той, что ожидал мальчик. Женщина, с глазами, полными странного, почти безумного блеска, обняла дочь. — Фортуна явилась! – прошептала та, её голос был хриплым, но в нём звучала невероятная, пугающая убежденность. — Она шепчет мне! Она довольна! Но этого мало! Она требует большего! Больше жертв, чтобы отплатить за дар, что дала Какаваше! Сестра, с лицом, искажённым смесью страха и фанатичной преданности, кивнула. — Да, мама! Мы должны отплатить ей! Какаваша смотрел на них, его маленькое сердце сжималось от ужаса. Мальчик не понимал. Не понимал, как они могут говорить о жертвах, когда их дом горит, когда отец мертв, когда он сам истекает кровью. Не понимал, как родные могут видеть в этом огне, в этой смерти – проявление благосклонности Фортуны. Огонь ревел, пожирая лачугу. Дым, становясь более смуглым, застилал глаза, но Какаваша видел, как мать и сестра, обнявшись, смотрят на него, на маленького мальчика с клеймом на шее, с глазами, полными безумной решимости. Он был их даром. Их жертвой. И теперь, казалось, они были готовы принести ещё больше. Мальчик поднялся на ноги, пошатываясь. Тело будто онемело, он задыхался от угарного газа. Всё начинало плыть перед глазами, мир вокруг него превращался в расплывчатое, огненное пятно. Мать и сестра, обнимаясь посреди бушующего пламени, кричали, их голоса звучали искажённо, как из-под воды: — Живи, Какаваша! Живи ради Богини Фортуны! Помни, что мы заплатили своими жизнями за твой дар! Их крики смешивались с треском горящего дерева и шипением пламени. Вдруг, сквозь этот адский хор, Какаваша услышал их шёпот. Неразборчивый, на каком-то древнем, непонятном языке, он звучал как заклинание, как молитва, как проклятие. Слова, произносимые с последним вздохом, с последней искрой жизни, казалось, проникали в самую суть его существа. Они шептали, горя заживо, их тела превращались в факелы, но голоса не умолкали, пока последние языки пламени не поглотили обеих. Пересилив себя, он сделал шаг, затем ещё один, обжигаясь о горящие обломки. Дверной проём, казавшийся таким далёким, вдруг оказался рядом. Мальчик рванулся к нему, чувствуя, как огонь лижет его спину. Какаваша, спотыкаясь, вывалился из лачуги. Его маленькая рука инстинктивно прижалась к шее, где пульсировала острая боль – неглубокая, но пронзительная "рана", свидетельство того ада, из которого он только что чудом выбрался. Мальчик кашлял, задыхаясь от дыма и от ужаса. Глаза, полные слёз и шока, невидяще смотрели вперёд. Позади него, в месте, где ещё минуту назад стояла их лачуга, бушевало пламя. Огонь жадно пожирал сухие доски, вздымаясь к небу столбом чёрного дыма. Красный круг с пятиконечной звездой, его родители, сестра – всё осталось там. Поглощённое пламенем, растворяющееся в дыму. Теперь он был совершенно один. Мир вокруг него сузился до одной точки – этого жуткого, пожирающего всё огня. Мальчик не чувствовал холода, не чувствовал боли в шее. Оцепенение, липкое и всеобъемлющее, сковало маленькое тело. Он сел прямо на мёрзлую землю поляны, не замечая её стужи, и просто смотрел. Смотрел, как танцуют языки пламени, как рушатся стены, как исчезает всё, что было его домом. Время остановилось. Сколько он так сидел – минуту, час, вечность – Какаваша не знал. Пламя ревело, небо окрашивалось в зловеще-красные тона, и этот кошмар был единственной реальностью. Вскоре, сквозь пелену дыма и его собственного шока, он услышал сирены. Отдалённые, но быстро приближающиеся звуки, которые нарушали тишину умирающего мира. По вызову кого-то из прохожих, кто, увидев пожар в лесу, не смог остаться равнодушным, приехала бригада пожарных. Красные машины прорвались сквозь густую чащу, их фары пронзали сумрак, отбрасывая длинные, движущиеся тени. Пожарные выскочили из машин, их крики, их команды были частью этого хаоса, но для мальчика те казались лишь шумом. Он продолжал сидеть, маленький, одинокий силуэт на фоне пылающего ада, его взгляд был прикован к огню. Его имя – Какаваша – навсегда осталось в этом пламени. Теперь он был просто ребёнком, который видел слишком много и остался совершенно один. Чьи-то руки трясли его за плечо, чьи-то, казалось, накинули что-то тёплое на маленькие, дрожащие плечи. Кто-то чем-то тыкал в кровоточащее клеймо на шее, о котором он успел забыть, погружённый в этот белый шум шока и отчаяния. Со всех сторон доносились женские и мужские голоса, но Какаваша их не видел. Перед глазами стоял лишь агонизирующий, танцующий огонёк, который, как ему казалось, потушили уже очень давно. Приехавшая на подмогу полиция методично осматривала обгоревшие тела, разбросанные среди тлеющих обломков. Сирена их машины выла. Очень громко. Гудела. Голова болела, раскалывалась от этой какофонии, и вдруг раздался какой-то резкий писк, пронзительный и острый. С каждой секундой гул полицейской сирены становился всё громче и чётче, всё настойчивее, вырывая его из бездны. Авантюрин резко открыл глаза, подскочив на кровати. Пот струился по лбу, сердце бешено колотилось. Он схватился за шею, ту самую сторону, что во сне была изранена, и которая сейчас тянула фантомной болью. Взгляд метнулся к открытому окну, откуда доносился невыносимо громкий гул полицейской сирены. — Что за пиздец?! – вырвалось из его рта. Холод пронизывал насквозь. Парень, дрожа, натянул на себя плед, который сполз во время сна, и бросил взгляд на телефон, лежавший на столике рядом с диваном в гостиной, на котором он, видимо, и заснул. Дисплей горел, вырываясь из темноты комнаты. На нём высвечивалось сообщение в Instagram от Веритаса Рацио.

══════════════════

Яшма стояла в лаборатории ФБР, её пальцы крепко сжимали очередной стаканчик кофе. Горький, обжигающий напиток был единственным способом хоть как-то прогнать бессонную ночь, которая оставила на лице усталость, но не сломила решимость. Воздух в помещении был пропитан стерильностью и запахом формалина, обычным спутником их работы, но сегодня к нему примешивался новый, зловещий оттенок. Этой ночью обнаружили ещё одно "тело", если это так можно назвать. То был даже не человек в полном смысле слова, а жуткая пародия на него. Глазницы отсутствовали, оставляя после себя зияющие пустоты. Ног недоставало вовсе, словно их аккуратно, но безжалостно отрезали. Несколько органов вновь изъяли, оставляя за собой те же рваные, но почти хирургически точные провалы, что и в случае с Сампо Коски. Шея была свёрнута под неестественным углом, будто преступник изначально хотел забрать только её, или, наоборот, взять всё, кроме головы. И самым отвратительным приходилось то, что тело было зашито. Зашито грубыми, но крепкими стежками, словно кто-то пытался создать видимость целостности, будто ничего и не произошло. Зарянка, которая обычно была правой рукой Герты, взяла отпуск и уехала в Сиэтл к родственникам на Рождество. И теперь женщина, с её обычной невозмутимостью, но то и дело зевая, занималась телом одна. Ей никогда не нравилось вставать рано, особенно когда так экстренно поднимают посреди ночи. На лице читалась усталость, но в движениях не было ни капли непрофессионализма. Она работала методично, тщательно фиксируя каждую деталь, каждый штрих этого ужасающего "подарка". Небольшую, но мрачную компанию им составлял Дань Хэн. Его направили из другого отдела специально для помощи в этом необычном, слишком сложном деле, так как в данный момент не доставало кадров. Взгляд парня, обычно спокойный и сосредоточенный, был омрачён. Он стоял чуть в стороне, внимательно наблюдая за работой Герты, руки были скрещены на груди. — Похоже, наш "художник" решил принести нам ещё один рождественский подарок, – проговорила Герта, не отрываясь от своей работы, её голос был сухим и усталым. — И этот, кажется, ещё более… деконструированный, чем предыдущий. Яшма кивнула, взгляд агента был прикован к столу, на котором покоились останки. Завтра Рождество. И это самый ужасный, самый зловещий презент, который они когда-либо получали на праздник. Это был уже не просто вызов, а прямое объявление войны. И женщина чувствовала, как в ней закипает холодная, профессиональная ярость. Этот "художник" зашёл слишком далеко. Она сделала ещё глоток кофе, обжигая язык. Холод в лаборатории не шёл ни в какое сравнение с той стужей, что пробирала её до костей при виде этого. Некая, некогда, вероятно, красивая, женщина, чья индивидуальность теперь была стёрта актом жуткого, почти ритуального насилия. Черты мертвеца были искажены, а то немногое, что осталось, не давало никаких зацепок. «Тело принадлежало… ей», – пронеслось в голове Яшмы, и это безличное местоимение было единственным, что приходило на ум при виде такого разрушения. — У нас что-нибудь есть? – спросила агент, обращаясь к Герте, что методично собирала образцы. Её лицо было сосредоточенным, несмотря на зевоту. В этот момент дверь лаборатории распахнулась, и на пороге появилась Серебрянный Волк. Обычно безупречные волосы были слегка растрёпанны, а глаза та лениво потирала, словно только что оторвалась от глубокого сна, если вообще ложилась. Однако еë тон, несмотря на усталость, был деловым. — Пришёл отчёт от полиции. ДНК пробили, – объявила она, проходя вглубь помещения. — Опознание есть. И это… слишком банально. Девушка сделала паузу, а взгляд скользнул по изувеченным останкам. — Жертва – обычная учительница младших классов. Миссис Кафка. Яшма замерла, вслушиваясь. — Миссис Кафка? — Да. По крайне мере, так она фигурирует в базе данных. Милая дама, говорят. Из тех, кого хотел каждый отец детей в «Trinity Episcopal School», где та преподавала. И, как водится, вокруг неё ходили не самые приятные слухи. Мол, спит с ними за деньги. Ну, сами понимаете, элитная школа, богатые папаши. Удобный объект для сплетен. Серебряный Волк пожала плечами, словно эта информация была просто ещё одной строчкой в длинном списке человеческих пороков. — Значит, этот "художник" выбрал не просто цель, а жертву с историей, – пробормотал Дань Хэн, его голос был глухим. — Которая, возможно, могла быть… "грязной" в глазах кого-то. Символика, да? Яшма не ответила. Её взгляд вернулся к останкам. Она чувствовала, как внутри неё вновь потихоньку начинает закипать. Это было не яркое пламя ярости, а медленный, но неумолимый подъём давления, как в закрытом сосуде. Бессонная ночь, запах формалина, эти изуродованные останки, а главное – полная безысходность, с которой они сталкивались в этом деле. Уже сколько времени? Недели? Месяцы? А может даже годы? Она сама не знала, как долго они возятся с этим серийным убийцей, или, возможно, группой людей, забирающих органы. Это было совершенно нетипично для её отдела. Яшма была уверена в своей команде, но сейчас словно наткнулась на невидимую стену. Они строили теории, одну за другой, каждую более изощрённую, чем предыдущая, но без каких-либо подтверждений, без реальных зацепок, которые могли бы вывести их на след. Её это начинало раздражать. Раздражать до зубовного скрежета. Все дела, за которые она бралась, решались максимум за неделю, а то и быстрее. Агент была известна своей эффективностью, своей способностью распутывать самые сложные клубки, своим интуитивным чутьём. В кругу коллег Яшма была почитаема, мнение было весомо, успехи – неоспоримы. А сейчас… Даже Химеко, давняя соперница по работе, вечная оппонентка, теперь смела подшучивать над ней и её отделом. Эти колкие замечания, едкие взгляды, намёки на то, что они так и не могут сдвинуться с мёртвой точки, стали невыносимыми.

«— Что, Яшма, твой научный отдел продвинулся хоть на шаг? – звучало в её словах не просто любопытство, а открытая насмешка над их бессилием».

Женщина стиснула зубы, её взгляд стал жёстче. Она чувствовала себя загнанной в угол, и это было для неё совершенно непривычным состоянием. Яшма была охотником, а не жертвой. — Дань Хэн, – резко произнесла агент, обращаясь к парню, который продолжал стоять в своей задумчивой позе. — Что скажете? Какие-нибудь новые мысли? Что-то, что мы упустили? Эксперт по криминалистике поднял голову, его глаза были серьёзны. — Яшма, мы имеем дело не просто с убийцей. Мы имеем дело с очень умным, очень художественным сознанием. Он играет с нами. Он оставляет послания. И этот росток… это зашитое тело… это всё часть его игры. — И как нам разгадать эту игру, Дань Хэн? – в её голосе звучала нетерпеливость, даже отчаяние. — Я устала играть по его правилам. Я хочу поймать этого психопата. Она чувствовала, как здесь не хватает Зарянки, её методичности, способности замечать невидимые детали. Не достаёт и Ахерон с интуитивными, хотя и часто сумбурными прозрениями. Ей не хватало чего-то. Но чего именно, Яшма пока не могла понять. И это бесило больше всего. Эта неизвестность, эта неспособность контролировать ситуацию, которая всегда была её сильной стороной. — Разгадать игру, Яшма, – ответил Дань Хэн, его голос был спокойным, но в нём чувствовалась скрытая острота. — Значит, нужно понять его философию. Его эстетику. Что именно он пытается нам сказать этим… театром. Он подошёл к столу, где Герта уже закончила свои предварительные манипуляции, и склонился над телом Кафки. Его взгляд скользил по каждой детали, по каждому шву, по каждому отсутствующему органу. — Предыдущая жертва – Сампо Коски. Молодой парень, мелкий воришка. А теперь – учительница младших классов. Казалось бы, совершенно разные люди, с разным социальным статусом, с разным прошлым. Но что их объединяет? Что в них видит наш… художник? Яшма прислонилась к холодной стене, скрестив руки на груди. Её мозг, несмотря на усталость, работал на пределе, пытаясь найти хоть какую-то логическую связь в этом хаосе. — Общее – изъятые органы, – проговорила она. — И, судя по всему, способ убийства. Если это, конечно, убийство. И символика. Растение у Коски. Это… зашивание у Кафки. — Именно, – согласился Дань Хэн. — Он не просто убивает. Он преобразует. Каждое тело для него – это холст, на котором он оставляет своё послание. Росток – символ новой жизни, возрождения из смерти. Зашивание… это попытка скрыть что-то? Или, наоборот, демонстрация того, что он может контролировать смерть, реставрировать её по своему желанию? Герта, выпрямившись, покачала головой. — Это всё красивые слова, Дань Хэн. Но нам нужны факты. Кто этот человек? Зачем ему эти органы? Это какая-то секта? Ритуал? — Ритуал – это всего лишь форма, Герта, – ответил Дань Хэн, не отрывая взгляда от тела. — Важна суть. Что он пытается достичь? Что он ищет в этих людях? Возможно, в их органах для него заключена какая-то… сущность. Яшма почувствовала, как её раздражение медленно сменяется новой волной сосредоточенности. Теории. Да, они пока лишь строили теории. Но это было что-то. Это было направление. — Хорошо, – произнесла она, её голос был низким и твёрдым. — Дань Хэн, Герта, сосредоточьтесь на этом. Что общего у Сампо Коски и миссис Кафки, помимо того, что их тела были изуродованы? Что в их жизнях, в их репутациях, могло привлечь нашего убийцу? Она снова посмотрела на обгоревшие останки, а затем на парня, который казался единственным, кто видел что-то большее, чем просто кошмар. — И Дань Хэн, я хочу, чтобы вы подумали над этим «Эхо», – добавила Яшма, вспоминая их разговор с Рацио. — Кто этот человек, который так точно описывает психологию убийцы? Не может ли он быть… слишком хорошо осведомлён? В её словах звучал намёк, который Дань Хэн уловил мгновенно. Возможно, ответ крылся не только в телах, но и в словах, в тех самых посланиях, которые оставлял этот таинственный "художник". И Рождество, этот день надежды и возрождения, для них должно было стать днём новой, отчаянной охоты.

══════════════════

Кухня Рацио, обычно образец стерильной чистоты и порядка, сегодня превратилась в бурлящий котёл кулинарного творчества. Несколько именитых поваров, каждый – признанный мастер своего дела в различных национальных кухнях, были заняты приготовлением изысканных закусок. Воздух наполнялся калейдоскопом ароматов: пряными травами Средиземноморья, тонкими нотками азиатских специй, тёплым запахом свежевыпеченного хлеба из какой-нибудь европейской глубинки. Эти закуски, предназначенные для фуршета, должны были быть поданы официантами, создавая атмосферу лёгкости и изящества. Тем временем, в самом центре этого кулинарного ансамбля, с сосредоточенным видом работал сам Веритас. Он был полностью поглощён своим особенным блюдом вечера – тем, что должно было стать вершиной ужина, поразив вкусовые рецепторы гостей и оставив неизгладимое впечатление. На вопросы своих "коллег" по цеху, которые с любопытством наблюдали за его приготовлениями, мужчина невозмутимо отвечал, что ему доставили редкое мясо северного оленя, добытое старыми знакомыми-охотниками из Норвегии. Психиатр, с присущей ему невозмутимостью, старательно скрывал странную, почти хищную улыбку и едва сдерживаемый смех, вспоминая выражение лица этого животного. В его памяти отчётливо всплывали черты Кафки, чьи останки сейчас лежали в морге. Именно из её ног он решил приготовить это блюдо. Вчерашняя ночь была для него не просто тёмным временем суток. Это были часы творения. Обладая довольно многолетним опытом хирурга и виртуозными навыками в скульптурировании, Рацио приложил неимоверные усилия, чтобы придать изъятым конечностям форму, поразительно похожую на оленьи ноги. Каждый изгиб, каждый сустав, даже имитация копытец были выполнены с такой анатомической точностью и художественной тонкостью, что неотличимы от оригинала. Он видел в этом не просто готовку, а изысканный вызов, насмешку над человеческой природой и неразличимостью между первообразом и его совершенной имитацией. На разделочной доске лежали искусно выделанные "копытца", замаринованные в редких травах и специях, готовые к медленному запеканию. Их аромат уже начинал витать в воздухе, смешиваясь с другими запахами, но оставаясь доминирующим, обещая нечто необыкновенное. Мужчина чувствовал себя в своей стихии. Это был его перформанс. Его искусство. И Авантюрин, сам того не подозревая, должен был стать его свидетелем, невольным участником этой игры. Рождественский ужин обещал быть не просто праздником. Это был акт возвышенного каннибализма, исполненный с холодным расчётом и безупречным вкусом. Веритас с лёгкостью и грацией двигался по своей безупречно чистой кухне. Его движения были экономичными, каждый жест выверен, каждое прикосновеновение к инструментам – точно. Он был дирижёром этого кулинарного оркестра, негромко, но властно отдавая указания поварам, которые, в свою очередь, восхищённо поглядывали на работу хозяина дома. Не каждый день им доводилось работать рядом с таким мастером, чей подход к приготовлению пищи граничил с настоящей наукой и искусством. Он тщательно натирал "копыта" смесью диких трав, привезённых из альпийских лугов, и редких специй, чьи названия были известны лишь узкому кругу гурманов. Запах был тонким, сложным, обещая нечто глубокое и многогранное. Психиатр не просто готовил мясо; он создавал историю, вкладывал в неё свой замысел, свою философию. — Температура должна быть строго выверена, – произнёс он, обращаясь к одному из поваров, когда тот собирался отправить противень в печь. — Медленное запекание. Мы стремимся к идеальной текстуре, к раскрытию каждого нюанса. Никакой спешки. Его взгляд снова скользнул по "оленьим конечностям", и та странная улыбка, которую мужчина так старательно скрывал, чуть заметно дрогнула на губах. Рацио представлял лица гостей, их восхищение, их попытки угадать ингредиенты. Он знал, что никто из них и близко не попадёт в точку. Это был его маленький, личный триумф. Пока мясо медленно запекалось в духовке, психиатр переключился на заправку. Это был сложный, многослойный соус на основе красного вина, с добавлением лесных ягод, тёмного шоколада и тонких ноток трюфеля. Каждый ингредиент был подобран с ювелирной точностью, чтобы подчеркнуть, но не заглушить основной вкус. Он пробовал его, медленно, с закрытыми глазами, позволяя вкусовым рецепторам анализировать каждый оттенок. И Веритас был доволен. В этот момент, когда кухня наполнилась ароматами готовящегося праздничного ужина, доктор чувствовал себя на вершине мира. Мужчина был не просто шеф-поваром; он был демиургом, создателем новой реальности, новой эстетики. Его гости должны были получить не просто еду, а целый опыт, путешествие в мир созданных им утончённых вкусов и изощрённого ума. И Авантюрин. Он будет сидеть за столом, ничего не подозревая, поглощая часть того, что так старательно избегал. Этот молодой человек, чья жизнь по-тихоньку неаккуратно рушилась, теперь должен был стать частью его, Рацио, идеального мира. И это лишь начало. Ведь ужин был только преддверием более глубокого исследования, которое психиатр собирался провести над своим новым, весьма интересным пациентом. За несколько часов до прихода гостей, доктор отправил поваров отдыхать, чтобы те могли освежиться перед основным этапом — подачей блюд. Кухня вновь обрела свою первозданную чистоту, словно и не было здесь кулинарного вихря. "Оленьи ноги" доходили до идеального состояния в тёплой печи, наполняя воздух терпким, мясным ароматом, который Веритас вдыхал с истинным удовольствием. Он не любил оставлять что-то на волю случая. Поэтому сейчас, перед тем как самому отправиться в ванную для ритуала преображения, мужчина прошёл по всему дому, проверяя каждую деталь. В гостиной уже мягко мерцали свечи, расположенные в изящных канделябрах, их свет отбрасывал причудливые тени на коллекцию антикварных статуэток и картин. Цветы в вазах были свежи, их ароматы нежно смешивались с тонким запахом древесины и воска. Особое внимание тот уделил столовой. Длинный, полированный до блеска стол был сервирован с безупречным вкусом. Хрустальные бокалы сверкали под мягким светом люстры, столовые приборы были расставлены в идеальном порядке, а фарфоровые тарелки, расписанные вручную, ждали своего часа. Каждое место было продумано, каждый стул расставлен с математической точностью. Веритас пробежался по списку гостей в голове. Приглашены были не только коллеги и партнёры, но и несколько представителей интеллигенции – искусствоведы, философы, криминалисты. Люди, чьи вкусовые рецепторы были столь же утончены, как и их интеллект. Они могли оценить его творение. И, конечно же, Авантюрин. Хозяин дома не сомневался, что парень придёт. Чужое отчаянное желание найти опору, его потребность в избавлении от страданий, были слишком сильны, чтобы топ-менеджер отказался от приглашения. Он ощущал лёгкий трепет. Это было не волнение, а скорее предвкушение. Как художник перед открытием своей выставки, как дирижёр перед премьерой симфонии. Мужчина был готов к своему выступлению. И его центральное блюдо, эти искусно приготовленные "оленьи ноги" из Кафки, должны были стать не только кулинарным шедевром, но и молчаливым посланием. Посланием о красоте, скрытой за уродством, о жизни, что прорастает из смерти, и о том, что истинное искусство не знает границ. Доктор улыбнулся, и в этой улыбке не было ни скрытого смеха, ни сдержанного предвкушения. То была чистая, неподдельная радость мастера, уверенного в своём творении. Рождество было временем чудес, и Рацио был готов подарить своим гостям одно из них. Чудо, которое те никогда не забудут.

══════════════════

Потихоньку, словно капли дождя, начинали собираться гости. Первые пары, затем одиночные фигуры, облачённые в вечерние наряды, появлялись на пороге дома Рацио. Каждый прибывший был тщательно отобран, каждый – личность, достойная оказаться в его кругу. Мужчина, как истинный интеллигент и безупречный хозяин, встречал их лично. Он стоял у входа, его осанка была безукоризненной, а лицо выражало спокойное гостеприимство. От него исходила аура утончённости и изысканности, которой пропитывался и весь дом. Он приветствовал каждого лёгким поклоном головы, называя по имени, словно это был ритуал, а не простое знакомство. Его голос, низкий и бархатистый, звучал как музыка, приглашая войти в этот мир. Веритас не просто указывал путь, а лично провожал каждого гостя до столовой и гостиной, где во всю царило живое, но сдержанное оживление: звучали тихие, интеллигентные беседы, звон бокалов, редкий, мелодичный смех. Всё это создавало атмосферу утончённого вечера, где каждый чувствовал себя частью избранного общества. Рядом, словно тени, сновали официанты. Их движения были бесшумными и быстрыми. На подносах они разносили искусно приготовленные закуски – маленькие произведения кулинарного искусства, которые так и просились быть попробованными. Бокалы с шампанским, вином и другими напитками предлагались гостям, не давая тем ни малейшего шанса почувствовать себя неуютно или нежеланно. Воздух был пропитан ароматами дорогих духов, табака и, конечно же, лёгкими, манящими нотками готовящейся пищи, которая доносилась из кухни. Рацио, выполнив обязанности радушного хозяина, отошёл в сторону, наблюдая за своими гостями. Его взор скользил по лицам, фиксируя каждую эмоцию, каждый жест. Он был не просто наблюдателем, а аналитиком, изучающим свою аудиторию. Психиатр наслаждался этим зрелищем, этой сложной, многогранной игрой. И тут взгляд задержался. В проходе, чуть в стороне, стояла Яшма. Её присутствие было неожиданным, но не нежелательным. Она выглядела строгой и элегантной в чёрном вечернем платье, а нежно-голубые глаза внимательно осматривали толпу. Доктор слегка склонил голову в приветственном жесте, на губах вновь появилась та лёгкая, почти незаметная улыбка. Сегодняшний вечер обещал быть ещё более интересным, чем он предполагал. Мужчина сделал едва заметный жест официанту, и тот, бесшумно подойдя к новоприбывшей гостье, предложил бокал шампанского. Она взяла его, кивнув гарсону, но взгляд оставался прикованным к Веритасу. В её глазах читалась смесь профессионального интереса и, возможно, лёгкой настороженности. Агент явно была здесь не только как посетитель. Он решил подойти к ней. Движения были плавными, неспешными, словно хозяин поместья не шёл, а скользил по паркету. Психиатр приблизился к Яшме, и его голос, как всегда, был идеально ровным, без единой фальшивой ноты. — Госпожа Яшма, – произнёс тот, слегка наклонившись к собеседнику, чтобы точно никто их не подслушал. — Какая приятная неожиданность. Я не расчитывал увидеть вас сегодня. Но рад, что вы приняли моё приглашение. Женщина ответила ему серьёзным взглядом. — Рацио, – сказала она, её голос был низким, но безэмоциональным. — Я пришла, чтобы поздравить вас с наступающим Рождеством. И, конечно, выразить своё восхищение вашим домом, ставшим более праздничным с нашей последней встречи. Доктор лишь слегка улыбнулся. — Благодарствую. Сегодня я старался создать атмосферу, располагающую к уединению и созерцанию. Надеюсь, вам комфортно. — Комфортно, – повторила Яшма, и её взгляд задержался на чужом лице. — Но я также пришла, чтобы поговорить о деле. О новом теле, найденном сегодня ночью. Веритас ни на секунду не изменился в лице. Его брови не дрогнули, а глаза оставались спокойными и ясными. Он лишь немного склонил голову, словно приглашая ту продолжить. — Новое тело, – проговорил психиатр, его тон был почти академическим. — Надеюсь, вы добились прогресса в этом весьма… любопытном деле. — Мы опознали жертву, – сказала агент, её взгляд стал более острым. — Миссис Кафка. Учительница младших классов. Тот снова кивнул. — Любопытно. Жертвы совершенно разные. Что же их всех связывает? Доктор не спрашивал с любопытством. Он интересовался с целью. Мужчина хотел увидеть, насколько глубоко она проникла в его замысел. — Мы пока не знаем, – ответила Яшма. — Но я думаю, что вы, Рацио, можете пролить свет на некоторые аспекты. Ваши теории о "перформансах", о "посланиях"… они заставляют задуматься. Психиатр улыбнулся чуть сильнее, созерцая как добыча сама идёт в лапы хищника. — Я всего лишь анализирую факты, о любезная. Как вы сами прекрасно знаете, человеческая психология – это бездонный океан. А акты насилия часто являются лишь вершиной айсберга, скрывающего глубоководные течения. Он сделал жест рукой, приглашая её пройти глубже в гостиную. — Но давайте не будем портить праздничный вечер столь мрачными темами. По крайней мере, пока. У нас будет время поговорить. А сейчас – наслаждайтесь музыкой, беседой, и, надеюсь, едой. Я приготовил кое-что особенное. Яшма, едва ощутившая лёгкое давление Веритаса к самому сердцу празднования, всё же задержалась. Её взгляд, пронизывающий, как ледяной клинок, не отпускал его. Он был прав: она здесь не просто так. Изначально, агент хотела не являться. Просто сказать, что занята внезапной работой – благо, причин для такого было предостаточно. Это было бы профессионально, логично, и позволило бы избежать подобной двусмысленной атмосферы. Но потом, после бессонной ночи, после всех ужасающих картин в лаборатории, после ощущения, что она и её команда топчутся на месте, Яшма поняла: ей было необходимо хоть с кем-то поговорить. Иначе женщина просто прогорит, истлеет от этого напряжения, от бессилия, от постоянного потока ужаса. Особенно учитывая тот факт, что психиатр, хотя больше и не работал непосредственно с ФБР, был уклончив побеседовать о деле. Озвученные теории, его психоаналитический подход к "художественному" убийце, интригующие предположения – всё это казалось ей странным, но в то же время невероятно ценным. Мужчина видел в этих преступлениях что-то большее, чем просто насилие, и, возможно, именно это "большее" было ключом к разгадке. — Я не уверена, что смогу просто так отвлечься, Рацио, – сказала Яшма, её голос был ниже, чем обычно, и в нём звучала нотка искренности, почти уязвимости. — С каждым новым телом… это становится всё труднее. Мы не понимаем его мотив. Мы не понимаем его логику. И это… это сводит меня с ума. Агент сделала паузу, нежно-голубые глаза, казалось, умоляли того о чём-то. — Вы видите больше, чем мы. Вы чувствуете больше. Я это знаю. Веритас слушал, лицо оставалось спокойным, но во взгляде появилось лёгкое, почти незаметное мерцание. Доктор прекрасно понимал её состояние. Этот голод, эту жажда понимания, которая точила ту изнутри. И он был готов накормить. Порционно. Так, чтобы она была зависима. — Госпожа Яшма, – ответил он, его голос стал чуть мягче, почти сочувственным, но в этой мягкости таилась опасная манипуляция. — Я вижу вашу боль. И я понимаю ваше отчаяние. Но этот вечер – не для работы. По крайней мере, не для прямой. Позвольте себе немного расслабиться. Утолите свою жажду… не только информацией. Иногда самые глубокие озарения приходят в момент, когда мы отпускаем контроль. Когда наш разум свободен от прямого давления. Рацио наклонился чуть ближе, а голос стал почти шёпотом. — Мы обязательно поговорим о деле. Возможно, даже сегодня вечером. Но не здесь, не сейчас, не в этой толпе. И не в режиме допроса. Я ценю ваше… доверие. И я готов его оправдать. Но на моих условиях. Агент посмотрела на него, и в её глазах мелькнула тень сомнения, но затем последовал неуверенный кивок. Она понимала, что мужчина ведёт свою игру, но сейчас не было другого выбора. Та была слишком измотана, слишком отчаянна, чтобы отказываться от любой, даже такой опасной, помощи. Яшма взяла у официанта свежеприготовленный коктейль, оставив на подносе нетронутое шампанское, где уже явно поубавилось пузырьков; сделала небольшой глоток и, повинуясь инстинкту, присоединилась к группе политиков, которые, с бокалами в руках, оживлённо обсуждали экономику и последние новости в Ричмонде. Для неё это был способ временно отвлечься, оставаясь при этом в курсе событий и наблюдая за происходящим. Веритас, тем временем, вновь направился ко входу. Его лицо оставалось непроницаемым, пока внутри нарастало лёгкое, но ощутимое недовольство. Главный гость этого вечера должен был прибыть ровно в назначенное время. А ведь уже прошёл целый час. Пунктуальность была для доктора не просто вежливостью, а проявлением уважения, показателем дисциплины. И его пациент, которого он с таким расчётом пригласил, демонстрировал полное отсутствие оной. Это было не просто раздражение; это было нарушение его тщательно выверенного плана. Время шло, и совсем скоро Рацио должен был представить своим гостям особенное блюдо вечера. Блюдо, которое требовало определённого настроения, определённой последовательности. Отсутствие Авантюрина, его непунктуальность, угрожала нарушить идеальный ход событий, который организатор так тщательно выстраивал. Мужчина стоял у двери, его взгляд был прикован к ней, словно тот мог силой мысли заставить её распахнуться. В голове уже роились мысли о том, как он отреагирует на столь явное пренебрежение. Конечно, психиатр не покажет своего недовольства открыто – это было бы ниже его достоинства. Но в последующих словах, в манере, обязательно будет читаться намёк, тонкий, но острый, на это неприемлемое опоздание. Веритас скрестил руки на груди, его поза была идеальной, но в ней ощущалась едва уловимая напряжённость. Каждая секунда тянулась мучительно долго. Он слышал задорный смех, звон бокалов с вином, обрывки разговоров, и всё это фоном лишь усиливало внутреннее раздражение. Его взгляд, обычно такой спокойный, теперь был чуть более острым, выискивая в толпе знакомый силуэт. Он даже уловил, как Яшма, бросив быстрый взгляд на него, словно ощутила исходящее нетерпение. — Доктор Рацио, – послышался вдруг приятный женский голос одной из гостей, искусствоведа, подошедшей к нему. — Ваш дом просто великолепен. А эти украшения к Рождеству… Такая сдержанная элегантность. Вы всегда очень тонко чувствуете стиль. Психиатр повернулся к ней, а на лице мгновенно появилась дежурная, но безупречная улыбка. — Благодарю вас, мадам. Я лишь стараюсь создать атмосферу, достойную столь изысканной компании. Он обменялся с ней несколькими любезностями, его слова были отточены и вежливы, но внутреннее внимание оставалось прикованным к двери. Доктор чувствовал, как приближается момент, когда тот должен будет перейти к следующей части своего вечера. И отсутствие Авантюрина начинало серьёзно влиять на этот расчёт. — А я слышала, вы приготовили для нас что-то особенное сегодня? – продолжила гостья, её глаза блестели от любопытства. — Поговаривают, олень. Северный. Веритас едва заметно кивнул. — Именно, мадам. Я надеюсь, это будет достойно вашего внимания. Он снова бросил взгляд на часы. Время поджимало. Мужчина уже начинал обдумывать, как элегантно начать трапезу без своего главного гостя. Это будет небольшое изменение в плане, но он всегда умел адаптироваться. Его внутренний монолог прервал лёгкий шорох со стороны входа. Наконец-то. Дверь распахнулась, и на пороге появился Авантюрин. Он, видимо, прислушался к совету Рацио и пришёл в более формальной одежде. Тёмный, безупречно сшитый костюм сидел на нём идеально, скрывая следы недавнего упадка. Волосы аккуратно уложены, а лицо, хотя и выглядело бледным и немного измотанным, было лишено прежней неряшливости. Он выглядел почти как прежний Авантюрин – самоуверенный, дерзкий, но с едва заметной тенью в глазах, которая выдавала внутреннюю борьбу. Его взгляд мгновенно нашёл психиатра, и на губах появилась виноватая, но всё же фирменная, лёгкая улыбка. — Доктор Рацио, – произнёс топ-менеджер немного хриплым, но уверенным голосом. — Прошу прощения за опоздание. Кажется, я немного… заблудился. Веритас посмотрел на него. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах блеснул огонёк. — Не заблудились, Авантюрин, – произнёс Рацио, его голос был низким, почти интимным, несмотря на окружающий шум. — Скорее, задержались в пути. Впрочем, это лишь добавляет вам… очарования. Но раз уж вы здесь, то добро пожаловать. Мужчина выдержал паузу, позволяя своим колким словам осесть, а затем, с лёгким одобрительным кивком, коснулся чужого локтя, приглашая следовать за собой в гостиную. — Ужин вот-вот будет подан, но прежде, чем мы присоединимся к остальным, я бы хотел провести вам экскурсию по моему дому. Вы в этом районе впервые, не так ли? И, возможно, в такой неформальной обстановке, как два… старых друга, мы сможем поговорить о том, что вы так старательно мне не рассказали тем утром. Доктор не оставлял выбора. Авантюрин устало согласился, поправляя костюм и оставляя куртку в прихожей. Впрочем, ему бы более нечем было заняться в незнакомом поместье, а опозориться пред влиятельными лицами их города – вырыть себе яму и лишиться скорого повышения на работе. Они двинулись по дому. Идеальная акустика поглощала звуки их шагов, создавая ощущение уединённости даже в центре оживлённого приёма. Веритас вёл своего гостя по комнатам, словно проводник по галерее искусств, представляя ему не просто предметы интерьера, а целую философию. — Это моя библиотека, – мужчина указал на стены, сплошь уставленные книгами в кожаных переплётах. Воздух здесь был сухим и терпким, пахнущим старой бумагой и мудростью веков. — Я считаю, что книги – это самые надёжные собеседники. Они никогда не лгут, если только автор не захочет этого. Его взгляд задержался на топ-менеджере, словно он проверял, насколько тот способен понять этот намёк. — А это – моя коллекция антиквариата, – они прошли в другую комнату, где на подсвеченных полках стояли изящные фарфоровые статуэтки, тончайшие работы из слоновой кости, редкие артефакты. — Каждый предмет имеет свою историю. Свою судьбу. Как и каждый человек, не так ли? Некоторые из них, увы, разбиты. Но даже в осколках можно увидеть красоту. Рацио говорил с лёгкой, почти академической отстранённостью, но его слова были полны скрытого смысла, направленного исключительно на собеседника. Он был здесь не только для того, чтобы показать свой дом, но и создать прецедент, способный открыть двери для другого, более глубокого разговора. Они вернулись в коридор, с которого и началось небольшое путешествие. Доктор остановился, его взгляд, полный невысказанных замечаний, вновь обратился к топ-менеджеру. — Итак, Авантюрин, – произнёс мужчина, тихим, почти усыпляющим голосом, но от него исходила невероятная сила. — Мой дом – это не просто стены. Это отражение моей души, моих интересов. И я надеюсь, что он располагает к откровенности. Потому что чувствую, что вам есть что рассказать. Что-то, что вы так тщательно скрываете, но что разрушает вас изнутри. Он не давил. Просто открыл дверь. Дверь к разговору, который, как психиатр знал, был неизбежен. И парень, стоящий в центре этого идеального мира, на мгновение почувствовал укол страха – боязнь быть разоблачённым в таком окружении, но всë равно не шелохнулся. Вид аккуратно поглаженного костюма и уложенных волос, результат спешных сборов, придал прилив какой-то ложной уверенности. Авантюрин выпрямился, и его прежняя, наглая самоуверенность, казалось, вернулась, словно он снова надел привычную маску. Имидж. Карьера. Это всегда было для него превыше всего. В этом он, как ни странно, был схож с Веритасом. Оба были искусными актёрами в своей сфере, и оба не могли позволить себе фальстарта, особенно на глазах столь взыскательной публики. Разговор о его "разрушении" и "срыве" перед этими людьми – политиками, криминалистами – был абсолютно недопустим. — Доктор, вы правы, – мягко, но с оттенком прежней, лёгкой насмешки ответил Авантюрин, стараясь максимально сгладить остроту момента. — Я действительно задержался. Но, поверьте, это были дела, требующие немедленного внимания. Моя работа не терпит промедлений, а вы же знаете, как важно поддерживать реноме. Парень осторожно перевёл взгляд с оппонента на одну из огромных картин, доминировавших в стене холла. Это было крупное полотно в стиле, напоминающем поздний футуризм — тёмные, насыщенные цвета, причудливые, почти гротескные фигуры, сливающиеся в неясную, но эмоционально заряженную композицию. — К слову о красоте и её отражении, – топ-менеджер сделал шаг в сторону картины, привлекая внимание Рацио. Он говорил достаточно громко, чтобы быть услышанным, но не настолько, чтобы перебить общие беседы, тем самым демонстрируя уважение к хозяину дома. — Эта работа… она поражает. Очень экспрессивно. Фигуры кажутся одновременно связанными и отталкиваемыми. Вы, должно быть, цените символизм, доктор? Психиатр проследил за взглядом гостя, задержавшимся на монументальном полотне. Его лицо просветлело — это был тот самый момент, когда собеседник решил подключить свой интеллект, пусть и для маскировки. Это было гораздо лучше, чем жалкие попытки флирта. — Символизм – это язык, на котором говорит подсознание, друг мой, – ответил Веритас, подойдя к картине и легко, почти нежно, коснувшись рамы. Его голос стал тише, приобретая ту особую интонацию, которую он использовал, когда говорил о вещах, действительно важных для него. — Эта картина - да. Она посвящена моменту осознания. Когда иллюзии рушатся и человек видит истинную форму вещей. Фигуры отталкиваются и притягиваются одновременно, потому что они — отражения друг друга. Они нуждаются друг в друге для самоопределения. Мужчина повернулся к Авантюрину, и его взгляд стал проницательным. — Это довольно удачный объект для обсуждения. Вы, кажется, также сейчас находитесь в процессе самоопределения, не так ли? В моменте, когда старая форма перестаёт устраивать, но новая ещё не сформировалась. Доктор мягко подвёл его немного в сторону от основной группы, в уютный, полутёмный уголок, где тихо играла камерная музыка. — Мы можем обсудить экономику Ричмонда с нашими уважаемыми гостями позже, – продолжил Рацио, его интонация теперь была исключительно личной, довольно угрожающей, отрезающей их от шума вечеринки. — Но я предпочитаю беседы, которые имеют вес. Вы пришли ко мне, Авантюрин, не потому, что вам нужны закуски или совет по сделке. Вы пришли, потому что чувствуете, что теряете контроль. И ваш внезапный интерес к искусству – это лишь попытка сменить фокус, переложить ответственность за свою тревогу на что-то внешнее. Он выдержал паузу, позволяя Авантюрину осознать всю глубину своих наблюдения. Тот же просто закатил глаза, скрестив руки на груди и демонстрируя незаинтересованность в поучениях. — Вы невыносимы. Не стоит беспокоиться об имидже. Здесь только те, кто умеет ценить глубину. Они поймут, что настоящий разговор о жизни всегда ведётся вне поля зрения толпы. Мужчина кивнул в сторону менее освещённого прохода, ведущего, очевидно, в его рабочий кабинет или в личное пристанище для бесед. — Позвольте мне предложить вам провести первые полчаса ужина там. Без закусок, без шампанского. Только разговор. И будьте уверены, друг мой, я не— — Хватит! Мы не друзья, – наконец-то выдавил из себя топ-менеджер, перебив монолог Веритаса. Он не доверял этому человеку, который с таким ледяным спокойствием пытался препарировать душу незнакомца. Искренность? В неизвестном кабинете, перед этим хозяином? Никогда. В этот момент мимо прошла раззадоренная от похмелья пара и официант, следовавший за ними, держал поднос с белым вином. Авантюрин, не задумываясь, потянулся и взял бокал. Прохладное стекло приятно успокаивало пальцы. Он сделал большой глоток, чувствуя, как сухой напиток обжигает горло. Парень повернулся к психиатру, стараясь казаться расслабленным, будто только что опомнился от художественного экстаза. — До-октор, я ценю ваше предложение об уединении, – начал он, его тон снова стал более светским, даже слегка надменным. — Но вы же видите, какая здесь атмосфера. Я не хочу казаться неблагодарным гостем, убегая от вашей компании в самый разгар веселья. К тому же, я уверен, что обсуждать личные, скажем так, психологические моменты в пустом кабинете – это слишком похоже на приём у… ну, вы понимаете. А я ведь пришёл как визитëр. Он сделал ещё один глоток вина, и пурпурно-голубые глаза начали метаться в поисках пути отступления. Ему нужно было срочно сменить тему, увести разговор из зоны личной опасности. Взгляд метнулся по гостиной и остановился на углу, где, словно музейные экспонаты, стояли старинный рояль и высокая арфа. Это был идеальный отвлекающий манёвр – что-то, что требовало демонстрации таланта и отвлекало внимание от его нервозности. Топ-менеджер повернулся к Рацио, и теперь в чужом голосе звучало фальшивое, но громкое воодушевление. Он специально сделал свой глас достаточно громким, чтобы привлечь внимание ближайших групп гостей. — Какая у вас чудесная коллекция музыкальных инструментов! Мы не слышали сегодня ни звука. В честь праздника, разве не было бы великолепно, если бы вы сыграли для нас что-нибудь? На рояле, или на арфе? Мы бы с удовольствием послушали ваш талант! Авантюрин вопросительно посмотрел на психиатра, явно бросая ему вызов, который было бы некрасиво отвергать перед всеми. Он надеялся, что если Веритас начнёт играть, его собственная потребность в контроле и демонстрации талантов заставит согласиться, дав время перевести дух и раствориться в толпе. На слова топ-менеджера тут же откликнулась толпа. Его громкий призыв, облечённый в форму комплимента, сработал как спусковой крючок. Гости, утомлённые светскими беседами и потребляющие всё больше алкоголя, мгновенно восприняли идею как прекрасный способ развлечься. — О, да! Доктор Рацио! – воскликнула одна из дам, прикрыв рот веером. — Мы слышали, вы – виртуоз! Это было бы великолепным подарком к Рождеству! — Сыграйте нам что-нибудь, доктор! — На арфе, пожалуйста! У вас такой изысканный вкус! Мужчина, окружённый внезапно оживившейся публикой, оставался неподвижен лишь долю секунды. Он знал, что это – ловушка, блестяще поставленная Авантюрином, чтобы выиграть время и уклониться от серьёзного разговора. Внутренне он скрежетал зубами. Это наглость, это неуважение к его плану, к его собственному таймингу. Но психиатр не мог сказать "нет". Отказ был бы воспринят как слабость, как признание того, что он не в состоянии контролировать даже развлекательную часть своего же вечера. И это было бы унизительно перед теми, кто ценил его безупречный образ. С идеально отточенной невозмутимостью, которая, казалось, была вылеплена из мрамора, Веритас медленно кивнул. Его глаза, однако, не отрывались от парня. В этом взгляде, если бы кто-то мог заменить, читалась ледяная, хищная ярость. Он видел в блондине не гостя, а назойливое насекомое, что только что ужалило. — Как вы пожелаете, – произнёс доктор, его голос стал на тон ниже. — Я всегда рад побаловать своих гостей. Он величественно направился к роялю, оставив арфу в стороне. Музыкальный инструмент, чёрный, блестящий, казался продолжением его самого. Рацио опустился на банкетку с достоинством монарха. Прежде чем коснуться сосновой древесины, мужчина сделал ещё один долгий и пронизывающий взгляд в сторону топ-менеджера. Авантюрин, стоявший чуть поодаль, всё ещё с бокалом вина в руке, встретил его взор, пытаясь выглядеть непринуждённым, но поза выдавала напряжение. Психиатр положил пальцы на клавиши. Он начал играть. Это была не лёгкая рождественская мелодия, а сложный, драматичный, почти трагический фрагмент, полный диссонансов и внезапных, мощных аккордов. Музыка была виртуозной, технически безупречной, но в ней чувствовалась та внутренняя борьба, та ярость, которую тот только что подавил.

══════════════════

Время неумолимо перевалило за полночь. Изысканные беседы и музыкальная интерлюдия утомили гостей. Их голоса стали чуть громче, движения – менее скованными. Элегантная усталость, свойственная тем, кто слишком долго поддерживал светскую маску, начала проявляться на лицах. Веритас закончил играть. Последний аккорд рояля замер в воздухе, растворяясь в тишине, которую тут же заполнили аплодисменты и вежливые возгласы восхищения. Он поклонился, его лицо снова было маской безупречного достоинства. Не теряя ни минуты, доктор покинул гостиную и направился прямиком в столовую. Комната была готова к кульминации вечера. Длинный стол сиял полированным деревом, а каждое место было отмечено изящной карточкой с именем и фамилией гостя, начертанными каллиграфическим почерком самого хозяина. Первые люди, уже изрядно выпившие и готовые к смене локации, начали неспешно входить в столовую. Рацио занялся расстановкой. Он двигался быстро и целенаправленно, как опытный шахматист, готовящий доску для решающего этапа. Мужчина подошёл к месту, где лежала карточка с инициалом Авантюрина – Av. Лёгким, почти незаметным движением он сменил расстановку. Переложил карточку с именем топ-менеджера на свободное место рядом с собой. Это была его маленькая месть за час ожидания, тонкий намёк на то, что Авантюрин теперь находится под пристальным наблюдением. Убедившись, что место гостя, которого он так хотел "препарировать", закреплено идеально, Веритас позволил себе лёгкую, внутреннюю усмешку. Не задерживаясь, мужчина удалился на кухню. Он должен был лично проконтролировать финальную подготовку к подаче завершающего ужина, и, в особенности, к презентации главного блюда... Пока доктор отсутствовал, гости начали рассаживаться. Они вели себя немного более шумно, чем раньше, обсуждали игру психиатра и с нетерпением ожидали, что же он приготовил на основное блюдо. Карточки с именами работали безотказно – все занимали свои места, подчиняясь негласному порядку, установленному хозяином. Спустя несколько минут в столовой установилась атмосфера ожидания, нарушаемая лишь тихим звоном приборов и предвкушающим шёпотом. Рацио вернулся в столовую, и его появление мгновенно приглушило шум. Он вошёл, неся в руках не поднос, а тонкую серебряную крышку, которой было накрыто блюдо. Следом шествовали официанты, расставляя явства для пира. Мужчина занял своё место во главе стола. Его взгляд, полный властности и спокойствия, скользнул по всем присутствующим, и, наконец, задержался на Авантюрине, который сидел рядом с ним, выглядя напряжённым, но внешне собранным. — Дамы и господа, – начал Веритас, и все взгляды устремились на него. — Спасибо, что разделили со мной этот вечер. Рождество – это время, когда мы должны остановиться и задуматься о природе человеческого бытия. О том, что мы ценим, что теряем, и что, возможно, заслуживаем. Его речь была короткой, но наполненной глубоким, едва уловимым двойным смыслом, который понимали немногие, но ощущали все. — Прежде чем мы перейдём к основному блюду, – продолжил он, медленно снимая серебряную крышку с блюда, которое стояло прямо перед ним и Авантюрином. — Я хотел бы представить вам нечто… уникальное. Это блюдо, которое требует не только утончённого вкуса, но и определённого склада ума, чтобы оценить его истинную глубину. Под крышкой покоились те самые "ноги северного оленя". Они были искусно запечены, покрыты тёмной, глянцевой глазурью от ягодного соуса, а их форма была настолько обманчива, что гости замерли в восхищении. — Я называю это «Возрождение Феникса», – объявил Рацио, его глаза блеснули. — Это блюдо из редкого мяса, требующего долгой и кропотливой подготовки. Оно символизирует преображение, уход от старой, обветшалой формы к чему-то новому, более… совершенному. Доктор взял столовые приборы, и его взгляд метнулся к топ-менеджеру, который смотрел на явство с бледностью, не связанной с восхищением, а скорее с внезапно нахлынувшим животным ужасом. — Дорогой Авантюрин, – мужчина улыбнулся, та самая улыбка, которую он держал при себе в кабинете во время сеанса. — Поскольку вы здесь впервые, то для меня будет честью, если вам доведётся первым оценить этот шедевр. Он отрезал небольшой, безупречно приготовленный кусочек и положил его на тарелку гостя. — Попробуйте. И расскажите нам, что вы чувствуете. Какова на вкус эта новая форма? Атмосфера в столовой мгновенно изменилась. Напряжение, вызванное игрой Веритаса на рояле, сменилось тяжёлым, неловким молчанием. Все взгляды были прикованы к парню и к странному, искусственно замаскированному явству перед ним. Авантюрин смотрел на блюдо, и его дар, который он так долго старался заглушить, внезапно прорвался наружу, словно прорванная плотина. Глаза сфокусировались на глянцевой поверхности мяса, и мир вокруг него начал искажаться. Вместо изысканной сервировки и лиц вежливых гостей, он увидел размытые картины. Они вспыхивали перед его внутренним взором: силуэт, спешно работающий над чем-то под светом керосиновой лампы; короткий, панический крик; ощущение жгучей, металлической боли в шее. Он чувствовал чужой, иррациональный страх, который накатывал волнами, смешанный с острой, необузданной злобой и полным непониманием происходящего. Чья это была агония? Просто плод его больного воображения? Все взгляды, устремлённые в его сторону — Яшма, наблюдающая с холодным интересом; Рацио, ждущий, с хищным блеском в глазах, – стали не просто давлением, а физической тяжестью, которая впечатывала в стул. Ему казалось, что собственный разум, пытаясь защититься от невыносимой реальности, начал играть с ним злую шутку, рисуя перед глазами всё более странные и напущенные изображения. Парень сжал вилку и столовый нож для мяса. Металл врезался в ладони. Он должен был это сделать. Топ-менеджер сам вызвал тот разговор, сам пришёл сюда. И теперь, чтобы остановить этот ментальный шторм, ему нужно было завершить действие, начать которое его вынудил доктор. Руки дрожали так сильно, что он боялся, что уронит приборы. Тремор был выдающим – прямым следствием паники, вызванной увиденными образами. Авантюрин заставил себя сделать усилие, напрягая все мышцы, чтобы скрыть трепет под маской сосредоточенности. Медленно, неловко, он попытался отрезать крошечный кусочек этого "оленя". Когда лезвие ножа коснулось плоти, по его нервной системе прошёл новый, леденящий импульс, как электрический разряд. Это было не просто мясо. Это была квинтэссенция страха и смерти. Он чувствовал отвращение, настолько сильное, что его желудок сжался, а лицо, несмотря на все старания, побледнело до цвета фарфора. С величайшим усилием, Авантюрин поднёс вилку с кусочком ко рту. Парень закрыл глаза, готовясь проглотить этот ужас, и надеясь, что заглушающий эффект вина и эта научная еда смогут, наконец, заблокировать его дар. Блюдо коснулось языка. Он ожидал чего угодно: металла, горечи, невыносимой отвратительности, которая должна была стать физическим проявлением всего того ужаса, что он видел в своих видениях. Но ничего из этого не произошло. Вместо этого, его вкусовые рецепторы взорвались неожиданным, сложным букетом. Мясо было вкусным. Необычайно вкусным. Оно было чуть жестковатым, что придавало ему нужную текстуру, но маринад и способ приготовления сделали своё дело. Это было богато, глубоко, с отчётливыми нотками дичи, подчёркнутыми сладостью ягодного соуса и землистой нотой трюфеля. Топ-менеджер открыл глаза. Вкус был настолько изысканным, настолько превосходящим всё, что он пробовал раньше — даже в самых элитных, закрытых ресторанах США, куда он иногда захаживал, – что его ментальное напряжение внезапно ослабло. Он проглотил. Тело расслабилось. Видения страха и чужой агонии, которые только что плясали перед его глазами, начали тускнеть, отступать на периферию сознания, словно плохой сон, отогнанный реальностью чего-то осязаемо вкусного. Авантюрин посмотрел на Веритаса, который наблюдал за ним с пристальным, оценивающим вниманием. — Это… невероятно, доктор, – произнёс парень, и на этот раз его голос звучал почти искренне, хотя и немного дрожал. Он даже невольно искренне улыбнулся, впервые за долгое время, чувствуя прилив сил от вкуса. — Я не знаю, что это за мясо, но это… это гениально. Просто гениально. Он отложил приборы и взял бокал с вином, сделав большой глоток, чтобы окончательно смыть остатки нервного напряжения. Просто стресс, решил Авантюрин про себя, отметая видения, как излишнюю реакцию переутомлённого мозга. Он перенапрягся. Слишком долго игнорировал себя, слишком много пил, слишком мало ел. Именно поэтому его воображение разыгралось, пытаясь связать что-то ужасное с этим изысканным блюдом. Он просто сильно переутомился. Топ-менеджер повернулся к психиатру с вновь обретённой, хотя и поверхностной, уверенностью. — Вы настоящий художник, Рацио. Это определённо лучше всех моих проблем. Парень сделал вид готовности принять следующую порцию, дабы доказать себе и окружающим, что вернулся в норму, что контролирует ситуацию. Он с наслаждением отпил ещё вина, игнорируя тяжёлый, хищный взгляд, который продолжал держать на нём доктор.

══════════════════

Время неумолимо близилось к рассвету и магия рождественского ужина начала рассеиваться. Гости, приятно утомлённые изысканной едой и крепкими напитками, стали медленно покидать дом Рацио. Они благодарили его с искренним восторгом, хваля закуски и особенно то самое "возрождение Феникса", которое все, кажется, приняли за какой-то невероятно редкий, экзотический вид оленины. Доктор принимал их слова с безупречным достоинством. Он кивал, отшучивался, обменивался любезностями и обещал скорую встречу, хотя в глубине души надеялся, что следующий званный ужин состоится не скоро. Его энергия была потрачена на поддержание фасада. Авантюрин, напротив, не торопился уходить. Он словно специально задерживался, бродя по гостиной, которая теперь казалась пустой и слишком просторной. Парень осматривал предметы интерьера, но его взгляд был блуждающим. В глубине души, после внезапного прилива самоуверенности, вызванного вкусом, на него накатила новая волна опустошения. Топ-менеджер словно искал возможности остаться в этих стенах, в "лапах монстра", как он мысленно окрестил Веритаса. Это место слишком опасно, но оно было заполнено смыслом и порядком, в отличие от его собственного хаоса. Психиатр, наблюдая за ним, не выразил ни тени удивления, позволяя ему оставаться — ещё один любопытный образец для изучения. Яшма также решила задержаться. Она не присоединилась к светским прощаниям, предпочитая дождаться момента, когда гостиная опустеет. Как только последняя супружеская пара, полная хвалебных отзывов о "северном олене", покинула порог, женщина решительно направилась к прихожей. Мужчина стоял там, уже сбрасывая свой безупречный пиджак, готовясь наконец-то расслабиться и заняться своим послеужинным ритуалом. Он собирался направиться прямиком к Авантюрину, чтобы, наконец, начать ту беседу, которую так мастерски отложил. — Рацио, – тихо, но твёрдо окликнула его агент. — Теперь, когда все ушли… Мне бы очень хотелось поговорить. О Кафке. И о том, что вы на самом деле знаете. Психиатр обернулся и поправил манжеты своей рубашки. Его лицо было усталым, но в глазах уже загорался холодный аналитический огонь. Он посмотрел на собеседницу, затем на парня, который стоял у рояля, словно приклеенный к месту. — Яшма, – произнёс он и в голосе сквозила вежливая, но непреклонная усталость. — Я ценю ваше рвение. Однако сейчас, после такого вечера, мне бы хотелось отдохнуть. Это было долгое представление. Мужчина сделал шаг в сторону Авантюрина. — Что до разговоров о делах, то они требуют свежей головы. И ваша, и моя. Сегодня мы были хозяевами и гостями. Это не та обстановка для раскрытия таких… деликатных материй. Веритас посмотрел на топ-менеджера, его взгляд скользнул по нему, как бы оценивая, стоит ли начинать разговор сейчас. — Поверьте, Авантюрин, я не отпущу вас просто так. Но всему своё время. И сейчас – пора тишины. Агент, уловив абсолютную твёрдость в тоне доктора, поняла, что дальнейшее настаивание будет не только бесполезным, но и контрпродуктивным. Он чётко обозначил границы. Для него этот вечер закончился, и тот не собирался позволять чужим рабочим проблемам осквернять личное пространство. Она понимающе вздохнула, этот звук был сухим и кратким. В нём не было поражения, лишь констатация факта. — Хорошо, Рацио. Я понимаю. Я ухожу. Женщина повернулась, чтобы направиться к выходу. И в этот момент Авантюрин, который всë время казался оцепенелым или просто заинтересованным в музыке, резко повернул голову в её сторону. Его взгляд, вновь ставший лихорадочным, зацепил Яшму. В нём мелькнуло что-то срочное, что-то, что тот не мог отложить, даже находясь под ментальным контролем хозяина поместья. Он хотел спросить о Топаз. Узнать, как она. Парень чувствовал, что только это окончательно успокоит его и даст силы шагать дальше, выбираясь из своей внутренней бездны. — Госпожа Яшма, постойте, – голос Авантюрина был хриплым, он не смог удержать себя. — Как… как там Топаз? Она… она в порядке? Веритас, заметив этот внезапный, напряжённый взгляд Авантюрина, обращённый на его гостью, слегка изогнул бровь. На лице не дрогнул ни один мускул, но внутри тот почувствовал лёгкое, неприятное раздражение. Птичка пытается вырваться из золотой клетки. Он предпочитал, чтобы его объекты исследования не отвлекались на внешние факторы. Но промолчал. Агент, услышав чужой вопрос, остановилась. Её взгляд на мгновение смягчился. — Топаз… она в порядке, Авантюрин. Насколько я знаю. Она не стала вдаваться в подробности, словно понимая, что это не их дело. Топ-менеджер кивнул, будто получив то, что искал. Крошечная, почти незаметная часть его напряжения спала. Он словно на мгновение вынырнул из глубокой воды. Доктор выждал. Когда обмен репликами между гостями закончился, мужчина сделал шаг вперёд, словно вспомнив что-то исключительно важное, что перекрывало любые личные переживания. — Яшма, – произнёс Рацио, его голос был теперь совершенно ровным, без тени предыдущей усталости, приобретая свой обычный, деловой тон. — Раз уж вы так рвётесь к делу… На днях я получил приглашение от Жуань Мэй. Она собирается созвать всех важных для себя коллег на Новый год. Отметить праздник, обменяться подарками, и, конечно, запустить фейерверк, который ей доставили с Востока. Прекрасная возможность. Думаю, именно там, в более… непринуждённой обстановке, вы найдёте тот самый ключ к делу Кафки. И я готов там же обсудить некоторые свои… соображения. Он слегка улыбнулся. — Я уверен, вы не захотите пропустить такое событие. Тем более, что там будет присутствовать и ещё один... интелектуал. Думаю, что два профессора психологии справятся лучше, чем я один. Это было не просто предложение. Это было приглашение к продолжению игры, но уже на новом поле, с новыми правилами. И Яшма, глядя на его непроницаемое лицо, поняла, что это был не отдых, а лишь смена декораций.