Глава 9: «Ричмондский изъятель»

Прошло три дня. Семьдесят два часа густой, липкой тишины, которая с каждой минутой становилась всё тяжелее, превращаясь в невыносимый физический груз. Авантюрин снова разблокировал экран смартфона. Его палец по привычке скользнул к иконке Instagram. Список сообщений в директе Топаз выглядел как монолог безумца: «Ты где?», «Эй, ответь, это не смешно», «Прости, если я вчера перегнул палку», «Топаз, пожалуйста, просто напиши одну букву». Они оставались висеть серыми, непрочитанными. Последний раз девушка была в сети три дня назад, около двенадцати дня. С тех пор – цифровая смерть. Он начинал винить себя. Может быть, тот вечер с горячим шоколадом и маршмеллоу был лишь притворством с её стороны? Может, она не простила его за все те колкости и споры, а просто надела маску, чтобы красиво уйти и навсегда вычеркнуть из своей жизни? Эта неопределённость сводила с ума. Личный кризис немедленно отразился на атмосфере в офисе. Коллеги, привыкшие к образу «золотого мальчика» – всегда отзывчивого, добродушного Авантюрина, который мог разгрести любой завал и подставить плечо, – теперь старались обходить его кабинет за версту. Трансформация была пугающей. Получив повышение, на которое он так долго работал, Авантюрин словно сорвался с цепи. Из «своего парня» топ-менеджер превратился в холодного тирана. Если раньше на него скидывали всю грязную работу, и он со смешком её выполнял, то теперь тот не прикасался даже к своим прямым обязанностям. Просто швырял папки на столы подчинённых, сопровождая это короткими, резкими приказами, не терпящими возражений. — Это должно было быть готово ещё вчера, – процедил он, даже не глядя на дрожащего стажёра, который принёс ему отчёт. — Переделай. У тебя есть час. И не смей входить ко мне без стука. Авантюрин захлопнул дверь кабинета, погружаясь в тишину. Свои задачи он забросил – цифры, графики и стратегии казались ему сейчас чем-то бесконечно далёким и неважным. Всё, что его интересовало – это молчащий телефон. Каждое уведомление заставляло сердце совершать болезненный кульбит, но это всегда был кто-то другой: реклама, рабочие чаты, уведомления от банков. Топаз исчезла. И в этом вакууме парень медленно превращался в того, кем всегда боялся стать – в человека, у которого есть власть, но нет того единственного, ради кого эту власть хотелось бы иметь. Он подошёл к окну, глядя на город, и в его глазах больше не было азартного блеска игрока. Только холодная, расчётливая ярость, направленная на весь мир, и тихий, съедающий изнутри страх за ту, кто три дня назад просто ушла на работу и больше не подавала признаков жизни. Дома было не лучше. Квартира, начавшая казаться уютным убежищем, вновь превратилась в гулкую пустую коробку, стены которой словно сужались с каждой минутой тишины. Если ещё неделю назад Авантюрин думал, что чудесным образом излечился от многолетней бессонницы и липких кошмаров, то теперь болезнь вернулась с удвоенной силой. Сон перестал быть отдыхом, превратившись в минное поле. Если ему и удавалось провалиться в тяжёлое, нездоровое забытье, топ-менеджер просыпался через пару часов от собственного хриплого крика или бешеного стука сердца. Чаще всего тот просто часами лежал на спине, изучая трещины на потолке в неверном свете уличных фонарей. Тишина в спальне была настолько плотной, что он слышал ток крови в собственных ушах – и этот звук действовал на нервы. Но хуже всего были приступы паники. Авантюрин вскакивал с кровати так резко, будто матрас под ним превращался в раскалённые угли. Сердце колотилось в горле, а перед глазами плыли багровые пятна. Ему казалось – нет, он видел, – что его ладони залиты густой, тёплой, липкой кровью. Фантомный запах железа забивал ноздри, не давая вздохнуть. Парень, спотыкаясь, бежал в ванную, едва не сбивая углы. Включал ледяную воду на полную мощность и начинал исступлённо тереть руки. Мыло не помогало. Вода не помогала. Пятна – воображаемые, въевшиеся в саму память – не исчезали. Тогда в ход шли ногти. Он раздирал кожу, впиваясь пальцами в запястья и ладони, яростно счищая этот невидимый грех. Топ-менеджер царапал себя до тех пор, пока по белоснежному фаянсу раковины и впрямь не начинали сочиться алые ручейки. Настоящая кровь, живая и горячая, наконец-то вытесняла ту, призрачную. Резкая, обжигающая боль действовала как инъекция адреналина. Она пробивала кокон паранойи, возвращая в реальность. Авантюрин тяжело дышал, опираясь на края раковины, и смотрел, как его собственная кровь смешивается с водой и уходит в слив. Боль была единственным, что давало ему почувствовать себя живым, а не призраком в этой пустой квартире. — Где же ты, Топаз… – прошептал он в зеркало, глядя на своё бледное, осунувшееся лицо с лихорадочно блестящими глазами. Руки дрожали. Парень знал, что если она не найдётся в ближайшие сутки, он либо окончательно потеряет рассудок, либо сделает что-то, после чего пути назад уже не будет.

══════════════════

В здании ФБР дело обстояло куда хуже. Если раньше Яшма вселяла ужас только в своих стажёров, заставляя их зубрить законы и процедуры до последней ночи, то теперь её боялись даже самые близкие друзья и знакомые. Взгляд, обычно холодный и проницательный, стал острым, как лезвие, каждое слово – как приговор. В лаборатории появился новый объект исследования – молодая студентка, чьё тело уже двое суток оставалось неопознанным. Лицо трупа, изуродованное ужасом и болью, казалось, кричало о том, что произошло. Агент, словно призрак, нависала над Зарянкой и Гертой, голос звучал как удар хлыста. — Я хочу знать, кто она, – её слова были тихими, но в них чувствовалась сталь, способная прожечь насквозь. — Если вы не предоставите мне личность пострадавшей в течение следующих двенадцати часов, я лично составлю вам рекомендации для поиска работы в любом морге, кроме нашего. Я не терплю непрофессионализма. Работайте. Сверхурочно. Судмедэксперты, обычно невозмутимые и отстранённые, работали с удвоенной силой. Они были лучшей командой, которую можно было пожелать, – профессионалы до мозга костей, чья точность и методичность граничили с гениальностью. Но даже те не могли противостоять натиску Яшмы. Странное, почти истерическое поведение подруги заставляло их трудиться без сна и отдыха, брать дополнительные смены, погружаться в мир микроскопов и химических реагентов с отчаянием обречённых. Каждый звук – шорох перчаток, жужжание центрифуги, тихий скрип стула – казался оглушительным. Все знали, что причина такого поведения женщины – это пропажа Топаз. Девушки, которую она, как все единогласно приняли, считала своей протеже. И теперь, когда эта пассия оказалась в руках того, кто превращал людей в ингредиенты, Яшма была готова на всё, чтобы найти её. Даже на то, чтобы превратить своих лучших сотрудников в рабов собственного отчаяния. Тело, лежавшее на стальном столе под безжалостным светом ламп, было не просто трупом – это был манифест жестокости, возведённый в абсолют. Девушке, по анализу метилирования ДНК, было не больше двадцати пяти, но выглядела она так, словно прожила целый век в аду. Кожа была странного, землисто-серого цвета, лишённая всякой упругости; она обтягивала кости настолько плотно, что казалась пергаментом, готовым порваться от малейшего прикосновения. Это не было обычным разложением – это было истощение, доведённое до предела, биологический износ, который превратил молодую студентку в дряхлое подобие человека. Но самое страшное скрывалось под этой иссохшей оболочкой. Работа маньяка узнавалась мгновенно по той самой «хирургической деконструкции», о которой говорила Жуань Мэй, пытаясь доказать Герте свою теорию с каннибализмом. Грудина была вскрыта с такой точностью, что края рёбер казались отполированными. Внутри зияла пустота. Отсутствовали крупные органы: печень, одно лёгкое и часть кишечника. Сосуды аккуратно перевязаны шёлковыми нитями, чтобы предотвратить излишнее кровотечение в процессе… изъятия. Тело казалось пустым не только из-за отсутствия органов. Оно выглядело обезвоженным, иссушенным изнутри, как будто преступник использовал какой-то состав, консервирующий ткани, но лишающий их жизни. Лицо жертвы застыло в гримасе, которую невозможно было назвать просто ужасом. Это было выражение глубочайшего, запредельного недоумения – словно в последние минуты жизни девушка пыталась понять, как человек может превратиться в инструмент. Герта, склонившись над микроскопом с образцом ткани, едва слышно пробормотала: — Клеточная структура разрушена… как будто её искусственно состарили с помощью гормональных инъекций перед смертью. Он не просто резал её. Он экспериментировал с метаболизмом. Агент, стоявшая за их спинами, не сводила глаз с изувеченного торса. Руки, сжатые за спиной, дрожали. Каждый шов, каждая нить на этом теле были для неё личным оскорблением, вызовом, брошенным в лицо. Она видела в этой «дряхлости» почерк того, кто считает себя вправе распоряжаться чужим временем и чужой плотью. — Ищите следы хлороформа или других седативных, – голос Яшмы был сухим, как треск ломающейся ветки. Зарянка кивнула, её пальцы в резиновых перчатках осторожно коснулись края раны. Тишина в лаборатории стала осязаемой, тяжёлой от запаха формальдегида и немого крика той, кто когда-то мечтала о будущем, а стала лишь материалом для чьей-то безумной диеты. Двери лаборатории с тихим шипением разъехались, впуская Жуань Мэй. Она выглядела непривычно свежей на фоне измотанных коллег, хотя только что закончила пятичасовой сеанс с очередным безумцем. На ней был безупречно белый медицинский халат, а бейдж консультанта ФБР тускло поблескивал под лампами. В руках гостья сжимала внушительную стопку бумаг. Подойдя к одному из шкафчиков, женщина бесцеремонно отодвинула в сторону лоток с хирургическими инструментами Герты и чьи-то личные записи, освобождая место для своей папки. Глухой стук бумаг о металл заставил Яшму вздрогнуть. — Ты выглядишь так, будто пытаешься взглядом заставить это бедное создание ожить и указать пальцем на убийцу, – произнесла она, и в голосе прозвучала та самая интонация, которую консультант, должно быть, переняла у Химеко: странная смесь холодного анализа и едва уловимого, почти вежливого высмеивания чужого бессилия. — Одержимость – плохой инструмент для профайлера. Она затуманивает линзу. Глава поведенческих наук лишь мельком взглянула на коллегу, её челюсти были плотно сжаты. Жуань Мэй, не дожидаясь ответа, одарила присутствующих короткой, почти механической улыбкой и вытянула верхние листы, скреплённые степлером. — Пока вы здесь препарируете старость, я разбиралась с нашим добровольным мучеником. Тем самым, что так отчаянно хочет примерить на себя титул «Ричмондского изъятеля». Забавное название, не правда ли? Аноним с этого сайта «Эхо» явно обладает чувством стиля, раз ФБР так легко подхватило эту кличку. Она начала зачитывать постановление, и её голос стал сухим, профессиональным: — Личность установлена. Блэйд. Мужчина, тридцать пять лет. Бывший мастер спорта по фехтованию, заслуженный чемпион. У него выдающийся послужной список и… непреодолимое желание прекратить своё существование. Он настаивает, что все эти тела – его работа. Говорит, что его руки помнят каждый надрез. Профайлер перевернула страницу, бросив быстрый взгляд на изувеченное тело студентки на столе. — Самое интересное начинается дальше, – женщина сделала паузу, наслаждаясь моментом, когда даже Герта оторвалась от микроскопа. — У нашего чемпиона есть весьма настойчивый защитник. Дань Хэн. Он буквально завалил следствие ходатайствами и характеристиками, пытаясь доказать, что Блэйд физически не мог совершить эти преступления. Он утверждает, что фехтовальщик – лишь тень того, кем был раньше, и что его жажда смерти – это следствие тяжёлой депрессии, а не жажды крови. Жуань Мэй перевела взгляд на Яшму, и в её глазах вспыхнул опасный огонёк любопытства. — Но вот что забавно. Мы нашли связь. Старую, почти стертую временем, но она есть. Кафка и Блэйд когда-то были очень близки. То ли старые друзья, то ли нечто большее. Это… – гостья усмехнулась, — если придерживаться теории твоего стажёра. Того самого, Эшвейла, которого ты сегодня приволокла в офис. Агент нахмурилась, вспомнив подопечного. После исчезновения Топаз парень выглядел потерянным, но стоило ему увидеть Ахерон – ведущего эксперта-криминалиста, – как он тут же переключил всё своё внимание на неё. Сейчас тот наверняка увивался вокруг старшей в архиве или столовой, пытаясь произвести впечатление своей «проницательностью» и надеясь, что женщина не заметит его профнепригодности в реальном поле. Герта резко выпрямилась, скрестив руки на груди. Её лицо, обычно бесстрастное, сейчас выражало крайнюю степень скепсиса, граничащую с раздражением. — Подождите, – голос, звонкий и резкий, разрезал тишину лаборатории. — Мастер фехтования? Чемпион? Это замечательно для спортивной хроники, но здесь, на этом столе, мы видим не работу шпагой или рапирой. Это следы от скальпеля, гений. Причём хирургически точные. Судмедэксперт указала тонким пальцем в резиновой перчатке на идеально ровный край разреза на груди студентки. — Посмотрите на угол наклона, на глубину проникновения, на то, как аккуратно отодвинуты фасции. Даже мне, с моим опытом и оборудованием, потребовалось бы несколько дней кропотливого труда, чтобы добиться такой чистоты в полевых условиях. Это не ярость убийцы и не "память рук" фехтовальщика. Это навык человека, который годами практиковал анатомическую деструкцию. Она обернулась к остальным, приложив руку ко рту. — И самое главное – седативные препараты. Тот коктейль, который мы нашли в крови жертв – это не то, что можно купить в аптеке за углом или достать через спортивных врачей. Это специфические анестетики, используемые в узкоспециализированной хирургии и… психиатрии. Как обычный спортсмен, пусть и заслуженный, смог бы получить к ним доступ в таких объемах? И, что ещё важнее, как он научился рассчитывать дозировку так, чтобы тело оставалось живым до последнего момента изъятия органов? Яшма резко выдохнула, и этот звук был похож на шипение гаснущего пламени. Женщина подошла к столу, на котором лежало изувеченное тело, и провела пальцем в воздухе в паре сантиметров от безупречного шва. — Герта права, – отрезала агент, её голос вибрировал от сдерживаемого напряжения и переутомления. — Фехтование – это искусство укола и выпада, это скорость и агрессия. Здесь же мы видим терпение. Почти медитативное спокойствие. Блэйд может называть себя «Ричмондским изъятелем» сколько угодно, он может даже знать детали, которые не попали в прессу, но этот скальпель держала рука, привыкшая к операционной, а не к спортивной дорожке. Жуань Мэй лишь слегка приподняла бровь, ничуть не задетая скепсисом подруг и плавно, почти по-кошачьи, подошла к столу лаборантов. Её интерес к чужой работе всегда выглядел немного пугающе – она рассматривала инструменты и препараты с таким видом, будто оценивала, насколько эффективно они могут разрушать или созидать жизнь. Профайлер протянула руку к окулярам, явно намереваясь заглянуть в микроскоп. — Не смей, – Герта резко ткнула ту локтем в бок, даже не оборачиваясь. — Сбивать настройки моей оптики – это смертный грех. Разобьешь линзу – я вскрою твою черепную коробку этим самым скальпелем. Женщина лишь тихо рассмеялась. Вместо того чтобы обидеться, она ласково, почти покровительственно, погладила собеседницу по голове, как маленького, но очень сердитого зверька. — Ты такая напряжённая, дорогая. Тебе нужно больше доверять коллегам. Воспользовавшись секундным замешательством судмедэксперта, Жуань Мэй всё же наклонилась к микроскопу. Но Герта отреагировала мгновенно: резким, яростным движением она крутанула колёсико настройки фокуса до упора, превращая чёткое изображение тканей в бессмысленное мутное пятно. — Смотри на здоровье. В этот момент двери лаборатории вновь с грохотом распахнулись. В помещение ввалилась Серебряный Волк. На ней были неизменные наушники, а в руках та сжимала планшет, пальцы на котором продолжали что-то лихорадочно вбивать. Она даже не взглянула на изувеченное тело – для неё мир состоял из нулей и единиц, а не из плоти и крови. — У меня отчёт по старушке на столе, – бросила Волк, обращаясь к главе поведенческих наук. — Опознали. Студентка местного юрфака, пропала четыре дня назад. Но это не самое интересное. Она подошла ближе, игнорируя недовольный взгляд Герты, и вывела на большой экран в центре лаборатории куски программного кода. — После того как этот аноним с «Эхо» решил обновить все посты и добавить им тег «Ричмондский изъятель», он допустил классическую оплошность новичка. Переписывал скрипт базы данных в спешке и оставил дыру в коде. Защита ко взлому просела на три процента – мне этого хватило на пять минут работы. Киберагент сделала эффектную паузу, обведя присутствующих взглядом. Яшма подалась вперёд, её глаза лихорадочно блестели, будто бы в ожидании, что девушка назовёт местоположение Топаз. — Я выследила личность этого звёздного журналиста и осведомителя, который сливал детали, известные только следствию, – Серебряный Волк нажала на клавишу, и на экране вместо кода начало медленно подгружаться фото из базы данных. — Владелец сайта «Эхо» и автор всех статей об «Изъятеле» – это…

══════════════════

Стриптиз-бар, утопающий в неоновом мареве и густом запахе табака и дешёвых духов, был местом, где реальность Ричмонда преломлялась в кривом зеркале порока. Официально барменом здесь числился Галлахер – мужчина с внешностью, которая заставляла прохожих инстинктивно переходить на другую сторону улицы. Его лицо, исчерченное глубокими морщинами, казалось картой всех грехов этого города. Седина в небрежно уложенных волосах и вечная трёхдневная щетина лишь подчёркивали образ человека, который видел всё и не удивится ничему. В глазах, тусклых, как застоявшаяся вода в дождевой бочке, тлел огонёк усталой проницательности. Мужчина не просто наливал напитки; он слушал. Галлахер был хранителем тайн, живой энциклопедией сплетен, которыми Ричмонд торговал охотнее, чем наркотиками. Сейчас тот стоял за массивной дубовой стойкой, методично вытирая стаканы старым полотенцем. Его движения были ленивыми, но точными. Он пересматривал содержимое полок, изредка бросая взгляд на зал. Там, в центре внимания, танцовщицы изгибались под ритмичный бит, а гости заведения, ослеплённые неоном, разбрасывались деньгами. Кто-то из посетителей уже пытался нарушить неписаные правила бара, потянувшись руками к запретному плоду, но стоило Галлахеру лишь слегка выпрямиться и бросить один предупреждающий взгляд, как поползновение мгновенно прекращалось. Мужчина не любил беспорядка в своём «храме». Официанты, словно тени, скользили между столами, обслуживая тех, кто пришёл сюда не ради зрелища, а ради тишины или тайных сделок. За барной стойкой, чуть поодаль от основного шума, сидела девушка. Она потягивала свою пина коладу через соломинку, и в её взгляде, устремлённом на управляющего, читалось нечто большее, чем просто скука. — Ну же, Галлахер, – произнесла та мягким, заигрывающим голосом, перекрывающим гул музыки. — Неужели в Ричмонде совсем ничего не происходит? Ты ведь знаешь всё. Расскажи мне, какие новости нынче в ходу? Говорят, наш «Ричмондский изъятель» снова напомнил о себе? Она облокотилась на стойку, чуть подавшись вперёд, и в чужих глазах, отражающих неоновые огни, мелькнул азартный блеск. Мужчина медленно поставил чистый стакан на стойку и потянулся за следующим. Его голос, хриплый и низкий, словно пропущенный через слой табачного дыма, зазвучал с той самой отеческой интонацией, которая так бесила собеседницу с самого первого дня их знакомства. — Знаешь, – начал он, глядя куда-то поверх её плеча, на танцовщицу на пилоне, — я всё ещё помню те времена, когда ты грезила сценой. Поступала на актёрский, учила монологи… Ты должна была сейчас репетировать Шекспира или, на худой конец, сниматься в каком-нибудь сопливом сериале для подростков. А не просиживать юбки в моём баре, вдыхая этот перегар и слушая грязь. Мужчина перевёл взгляд на гостью, и в глазах промелькнула искра подлинного беспокойства, которое он так старательно пытался скрыть за маской бармена-циника. — Зачем тебе это, Искорка? Зачем это увлечение журналистикой? И уж тем более этот… «Изъятель»? Ты копаешься в вещах, которые пахнут мертвечиной. Это не твоя роль. Тебе нужно заниматься учёбой, играть в театре, светиться в софитах, а не искать встречи с тем, кто забирает органы у молоденьких студенток. Девушка демонстративно надула губы и отодвинула от себя пустой бокал из-под пина колады. Она резко выпрямилась на барном стуле, и в её позе появилось нечто вызывающее. — Опять ты за своё, – бросила Искорка, и в её голосе прозвучала капризная нотка. — Мы это уже проходили. Актёрство – это маски, которые я надеваю для других. А журналистика… это то, что позволяет мне видеть мир без прикрас. Она наклонилась ближе к нему, понизив голос до шёпота, в котором чувствовалась гордость. — И не забывай, я и так знаменитость. Пол-Ричмонда читает мои статьи, даже не догадываясь, кто их пишет. Я просто прячу своё лицо, чтобы оно не мешало мне искать правду. А ты ведешь себя так, будто я твоя непутевая дочь, которой запрещено гулять после десяти. Мне уже не двенадцать лет, Галлахер. Рассказывай новости. Я знаю, что полиция нашла новое тело. И я знаю, что «Изъятель» допустил ошибку. Бармен вздохнул, плечи чуть опустились. Он понимал, что спорить с ней бесполезно. Искорка была одержима этой темой, и это пугало его больше, чем любой преступник. — Ошибка, говоришь? – он снова взял полотенце. — В этом городе ошибки совершают все. Вопрос лишь в том, кто успеет ими воспользоваться до того, как его самого деконструируют. Но если ты хочешь знать правду… полиция в ярости. Яшма превратила ФБР в филиал инквизиции. И они ищут «Эхо». Они ищут тебя. Хотя пока и сами об этом не знают. Девушка усмехнулась, крутя в руках пустую соломинку. В свете розового неона её лицо казалось неестественно бледным. — Пусть ищут, – небрежно бросила она. — ФБР привыкло работать с уликами, которые можно потрогать. Они ищут человека из плоти и крови, а «Эхо» – это просто голос в пустоте. Я меняю прокси чаще, чем ты меняешь кеги в подвале. Галлахер перестал протирать стойку и навалился на неё всей грудью, приблизив своё лицо к собеседнице. Запах табака и крепкого бурбона стал почти осязаемым. — Ты недооцениваешь их. У Яшмы есть ищейка, – он понизил голос до едва различимого рокота. — Девчонка с повадками геймера и мозгами суперкомпьютера. Серебряный Волк. Говорят, она вскрывает зашифрованные протоколы быстрее, чем ты открываешь Instagram. Искорка на мгновение замерла. Её пальцы крепче сжали соломенку, порчя первоначальный вид. Она знала об уязвимости, знала, что поспешила с обновлением тегов для «Ричмондского изъятеля». Но признать это перед знакомым означало признать чужую правоту и потерять авторитет. — И что ты предлагаешь? – девушка вскинула подбородок. — Бросить всё сейчас, когда город на грани истерики? Когда каждый второй заходит на мой сайт, чтобы узнать, не его ли соседа разделали этой ночью? Это моя лучшая роль, Галлахер. Роль невидимого вестника. — Я предлагаю свалить из города, пока твоё фото не появилось на ориентировках в каждом полицейском участке, – мужчина выпрямился, его взгляд стал жёстким. — Яшма не будет играть в «верю – не верю». Она просто сломает тебе жизнь, даже если не сможет доказать причастность к убийствам. Для них ты – пособница. Тот, кто кормит монстра вниманием. Он налил в маленький стакан немного мутной жидкости из своей личной бутылки и пододвинул Искорке. — Пей. Это за счёт заведения. И послушай старого пса: твой «Изъятель» – не персонаж из пьесы. Он реален. И если узнает, что ты выставила его на посмешище, допустив слежку за сайтом… он придёт не за интервью. Он явится за своей частью гонорара. Девушка залпом выпила предложенное, поморщившись от крепости напитка. В горле обожгло, но голова стала удивительно ясной. Она посмотрела на своё отражение в зеркальной стене за баром – яркий макияж, белый парик, скрывающий настоящий цвет волос. Искорка действительно была актрисой. Но сцена вокруг становилась всё более кровавой. — Он не придёт, – тихо сказала она, вставая с высокого стула и поправляя сумочку. — Потому что я знаю о нём больше, чем тот сам о себе думает. Яшма ищет мясника, а я… я описываю бога. А боги не убивают своих пророков. Гостья бросила на стойку несколько купюр и направилась к выходу, покачивая бёдрами в такт музыке. Галлахер долго смотрел ей вслед, а потом медленно взял стакан и вытер его до зеркального блеска, словно пытаясь стереть даже само воспоминание о чужом присутствии здесь. — Глупая девчонка, – пробормотал он, закуривая очередную сигарету прямо за стойкой. — Боги как раз первыми приносят своих пророков в жертву. Особенно если те начинают слишком много болтать.

══════════════════

Искорка вышла на улицу. Городская ночь обволакивала влажным, прохладным воздухом, но шум и суета бара ещё звенели в ушах. Она достала телефон, включила фронтальную камеру и, слегка запрокинув голову, сделала селфи на фоне покосившейся вывески «У Галлахера». Улыбка получилась слегка кривой, но дерзкой. Эту фотографию она собиралась отправить Галлахеру, как последнее доказательство своей беспечности. Её взгляд случайно скользнул по припаркованным машинам. Среди ржавых пикапов и обшарпанных седанов, что обычно составляли автопарк посетителей бара, резко выделялся тёмный, идеально чистый нисан. Неуместно дорогой, с тонированными стёклами, он выглядел как хищник, притаившийся среди стада овец. Девушка ещё не успела осознать опасность, как задняя дверь машины резко распахнулась. Из неё выскочила женщина. Её движения были резкими, профессиональными, а в руке блеснул воронёный ствол. Пистолет был направлен точно на шатенку, белоснежный парик которой сейчас находился в сумочке. Следом за ней вышла вторая женщина. Она выглядела спокойнее, почти отрешённой. Руки были спрятаны в карманах безупречно белого халата, на груди которого поблескивал бейдж. Искорка попыталась прочитать имя, но расстояние и полумрак не позволили этого сделать. Однако в мозгу тут же вспыхнула мысль: «Это не полиция. Это… ФБР». С заднего сиденья автомобиля на журналистку смотрела ещё одна девушка. В огромных фиолетовых очках, скрывающих почти половину лица, она выглядела как персонаж из комиксов. Серебряный волк подняла большой палец вверх, явно довольная развитием событий. Первая женщина, та, что с пистолетом, начала активно приближаться. Её шаги были быстрыми, решительными. — Стоять! – прозвучало резкое, властное. Искорка, актриса до мозга костей, мгновенно отреагировала. Она подняла руки вверх, её телефон упал на асфальт с тихим стуком. В глазах мелькнула смесь паники и горькой иронии. «Ну вот, Галлахер. Похоже, твоя ищейка таки меня нашла», – пронеслось в голове. Журналистка стояла, покорно ожидая своей участи, под дулом пистолета, освещённая мигающей неоновой вывеской и холодным светом фар.

══════════════════

Искорка сидела в допросной ФБР, её взгляд скользил по практически пустому помещению. Четыре стены цвета заплесневелой стали, стол, два стула – один напротив другого. Никаких отвлекающих деталей, никаких личных вещей, ничего, что могло бы дать зацепку для бегства или хотя бы для анализа. Её руки были скованы наручниками, а пятая точка начинала неметь, затем болеть, оттого что она провела в этом неудобном положении уже больше часа. Такая неподвижность была для неё противоестественна, выбивала из колеи. К ней никто не заходил. Просто завели, усадили, приковали и оставили. Как какое-то зверьё, запертое в клетке перед демонстрацией. Нечеловечно. В горле поднялся ком, и по щеке, незаметно для неё самой, потекла одинокая слеза. То ли это была часть её отточенной актёрской натуры, то ли в этот момент, в этой гнетущей тишине, журналистка наконец-то смогла осознать всю тяжесть своего нынешнего положения. Её неуязвимость, её анонимность – всё это внезапно показалось хрупким, как тонкое стекло. Однако вскоре девушка пришла в себя. Механизм самосохранения, отработанный годами, включился. Она сделала глубокий вдох, стирая слезу тыльной стороной запястья. Не время для слабости. Дверь с тихим щелчком открылась. На пороге появилась женщина, чей вид был куда более добродушным, чем у той фурии, что до сих пор огрызалась за пределами комнаты. Яшма была такой шумной, что даже за стальными стенами допросной были отчётливо слышны её отрывистые приказы и раздражённые выкрики. Профайлер вошла, её движения были плавными, неспешными. На плечи накинут медицинский халат, в руке она держала тонкую папку. Глаза были внимательными, но в них не было той агрессии, что видела Искорка во взглядах других агентов. — Меня зовут Жуань Мэй, – представилась та, её голос был мягким, но в нём чувствовалась скрытая сила. — Я консультант ФБР, чисто технически – психолог. Она заняла место напротив свидетельницы, не приближаясь слишком близко, но и не сохраняя отстранённой дистанции. Её поза была открытой, не угрожающей, но журналистка чувствовала, что сканирование уже началось. Вскоре Жуань Мэй положила папку на стол, но не открыла её. Взгляд скользнул по Искорке – от выкрашенных кончиков волос до скованных запястий, задерживаясь на следе от слезы. Никакой оценки, только наблюдение. — Итак, Искра, – произнесла профайлер, её тон – ровный, без единой нотки осуждения или превосходства. — Или, как мы теперь знаем, Искорка. У тебя довольно обширная коллекция псевдонимов, не так ли? «Эхо», «Голос Ричмонда»… очень поэтично. И очень опасно. Девушка позволила себе лишь лёгкое движение плечами, пытаясь сбросить невидимые нити чужого взгляда. — И что? – голос был хриплым, чуть охрипшим от долгого молчания и, возможно, от сдерживаемого раздражения. — Это уголовно наказуемо? Писать статьи? У меня есть все права журналиста, даже если я предпочитаю оставаться анонимной. — Права журналиста, безусловно, – согласилась Жуань Мэй, кивнув. — Но не права информатора, который сливает данные, известные только ФБР. Не права человека, который намеренно провоцирует общественность, создавая культ вокруг преступника. Ты знаешь, кто такой «Ричмондский изъятель», Искорка. И ты не просто его освещаешь. Ты им восхищаешься. Собеседница усмехнулась, и в этой усмешке промелькнула та самая актёрская бравада, которую она так тщательно оттачивала годами. — Восхищаюсь? – Искорка покачала головой, и её тëмно-красные кончики волос слегка качнулись. — Я изучаю его. Как биолог изучает редкий, опасный вид. Я пытаюсь понять его логику, его эстетику. Или ты считаешь, что ФБР должно держать людей в неведении, когда по городу бродит… монстр? Моя работа – это просвещение. — Твоя работа, – поправила консультант, и на этот раз в её голосе появилась едва уловимая сталь, — это игра. Ты играешь с огнём. Ты создала арену, на которой выступает этот «Изъятель». Ты дала ему имя, ты дала ему аудиторию. И что самое тревожное, ты знала о его почерке до того, как эта информация стала достоянием широкой публики. Откуда? Девушка замолчала. Она не была готова к прямому вопросу. Мозг лихорадочно перебирал варианты ответов, пытаясь найти тот, который не выдаст её с головой. Искорка смотрела на Жуань Мэй, надеясь понять. Это не был гнев. Это не было осуждение. Это было… чистейшее любопытство. Как будто женщина видела в ней какой-то интересный образец для изучения. — Я просто… хорошо анализирую, – пробормотала журналистка. — И у меня есть свои источники. Неужели ты думаешь, что ФБР – единственный источник информации в этом городе? Профайлер лишь слегка улыбнулась. — Я думаю, что ты слишком умна, чтобы верить в случайные совпадения. И слишком наивна, чтобы понять, что «Ричмондский изъятель» не будет играть по твоим правилам. Он не ценит просвещение. Он ценит лишь… сырьё. И тот, кто так активно его пиарит, становится для него весьма привлекательным экземпляром. Искорка почувствовала, как по спине пробежал холодок, но она лишь крепче сцепила пальцы под столом. — Вы пытаетесь меня запугать, допросчик Мэй? – она вскинула подбородок, глядя прямо в глаза собеседнице. — Стандартный приём. «Монстр придёт за тобой, если ты не поможешь нам». Я видела это в сотне детективных фильмов. Только вот незадача: я не боюсь темноты. Я сама её часть. Консультант медленно открыла папку. Сверху лежал распечатанный скриншот того самого кода с сайта «Эхо», в котором Серебряный Волк нашла брешь. — Ты не часть темноты. Ты – светлячок, который летит на пламя, думая, что он им управляет. Но посмотри сюда. Твоя маленькая ошибка в коде… Она ведь была не случайной, верно? Ты хотела, чтобы тебя нашли. Не ФБР, нет. Ты хотела привлечь его внимание. Ты хотела, чтобы он понял: есть кто-то, кто видит его истинную суть. Кто-то, кто достоин стать его летописцем. Жуань Мэй перевернула страницу. Там была фотография последней жертвы – той самой студентки, чьë тело выглядело старым и иссушенным. — Тебе двадцать два года, Искорка. У тебя впереди целая жизнь. А этой девочке было двадцать четыре. Посмотри на её тело. Видишь эти следы? Журналистка непроизвольно отвела взгляд от снимка. Тошнота подступила к горлу, но она заставила себя сглотнуть. На улице двадцать первый век, а кто-то до сих пор использует плёночный фотоаппарат. — Он не ест людей, – прошептала девушка, и её голос вдруг утратил свою уверенную звонкость. — Это метафора. Вы всё усложняете… — Метафора? – профайлер наклонилась вперёд, и теперь её лицо было совсем рядом. Искорка почувствовала тонкий аромат жасминового чая и чего-то стерильного, больничного. — Спроси у экспертов в лаборатории, метафора ли то, когда в теле не хватает печени, вырезанной так, словно это фуа-гра в элитном ресторане. Она замолчала, давая словам осесть. В допросной стало невыносимо тихо. Даже шум из коридора, где бушевала Яшма, на мгновение стих. — Твои статьи на «Эхо»… Они слишком точны в описании инструментов, – продолжила женщина уже тише. — Ты писала о скальпеле с костяной ручкой. Откуда такая деталь? На местах преступлений мы находили только тела, но не сами инструменты. Ты видела их? Или… ты видела его за работой? Искорка прикусила губу. Её взгляд сместился куда-то в сторону, за пределы стерильных стен допросной, погружаясь в воспоминания. Она видела Галлахера вечером, за день до того, как обнаружили первое тело. Залитый тусклым светом бара, мужчина был пьян в стельку, но его глаза, обычно тусклые, горели странным, лихорадочным блеском. Он бормотал, перебирая в памяти детали, словно разматывая старую, забытую пленку. «Шёл я… мимо банка, – прохрипел бармен, его слова были растянутыми, но удивительно отчётливыми для такого состояния. — Шёл, курил… темно было. И вдруг – крик. Девушки. Такой резкий… будто её прям из горла вырвали. И смолк. Тут же. Секунда – и тишина». Он помолчал, пытаясь отдышаться, и продолжил: «Я подошёл к решётке парковки. Ну, знаешь, где машины ставят. Не попасть туда, частная территория, ясное дело. Но видно было… Там силуэты. Один высокий такой. Мужик, очевидно. А второе… какое-то чудо. Валялось на земле. Над ним тот склонился. Ну, я подумал, может, там… шуры-муры какие-нибудь, страсти… Не моё дело. И ушёл. Решил не лезть. Но звуки были странными, честно. Будто убили кого, но это лишь моя фантазия». Журналистка вспомнила, как загорелись её глаза. Эта история, рассказанная пьяным барменом, стала для неё откровением. Не просто крик. Не просто тело. Первая жертва. Начало. Она поняла, что это её шанс прославиться. На следующее утро, ещё до официального начала рабочего дня, Искорка уже была у того самого банка. Фотоаппарат, спрятанный в сумке, казался продолжением её руки. Она бродила по окрестностям, делая вид, что снимает городскую архитектуру. А потом – приехала полиция. Суматоха, сирены, суета. Девушка, пользуясь всеобщим вниманием, незаметно проскользнула через ограждение частной территории. Ей удалось сделать несколько снимков. Доказательство. Её собственное, добытое вне рамок закона. Искорка тряхнула головой, отгоняя воспоминания, словно назойливых мух. Эти картины – дрожащий от пьянства Галлахер, холодный бетон парковки у банка, первый труп, который она запечатлела на пленку, – всё это было еë личным достоянием, её ключом к пониманию бездны. Делиться этим с ФБР? С этими бюрократами с бейджами, которые сами не знают, за что хвататься? Никогда. Свидетельница перевела взгляд обратно на Жуань Мэй. В глазах снова зажглись искорки – те самые, что делали её столь непредсказуемой в глазах окружающих. — Я не обязана отвечать на ваши догадки. И вообще, я буду говорить только в присутствии своего адвоката! – выкрикнула она, нарочито растягивая слова. Консультант внимательно изучала чужое лицо, словно ожидала увидеть там трещину, какую-то эмоцию, которая выдаст согласие работать со следствием, только хорошенько уговорите. Но Искорка была актрисой высшей пробы. Она умела выстраивать стены в своём сознании лучше, чем кто-либо. — Ты думаешь, что играешь в опасную игру, Искорка, – мягко сказала женщина, закрывая папку. — Но в этой игре есть только два исхода: либо ты становишься союзником, либо – объектом исследования. И поверь, быть объектом исследования в моих руках… ты бы не хотела. Девушка тихо рассмеялась, звук был сухим и коротким. — А вы, мисс психологинесса, не так добродушны, как кажется на первый взгляд, верно? В вас есть что-то… холодное. Почти как у него. Жуань Мэй никак не отреагировала на провокацию. Она просто встала, поправив халат. — Время истекло. У меня есть и другие дела, а твоё упрямство лишь затягивает неизбежное. Мы продолжим позже. А пока… подумай, что тебе дороже: эта тайна или свобода. Профайлер подошла к двери и постучала дважды. Через секунду замок лязгнул, и в комнату заглянул охранник. — Уводите, – бросила она, не оглядываясь. Искорку рывком подняли со стула. Девушка не сопротивлялась, лишь напоследок одарила консультанта своей самой широкой, самой фальшивой улыбкой. — До встречи, доктор. Надеюсь, в следующий раз вы принесёте что-то более интересное, чем старые скриншоты. Её вывели из комнаты. Допрос был окончен, но Искорка знала: это была лишь разминка. Настоящая борьба за то, кто именно контролирует этот сюжет – она или ФБР – только начиналась.

══════════════════

Вечер за пределами лаборатории давно перестал быть просто временем суток, превратившись в густую, холодную тьму, характерную для этой суровой зимы. Герта осталась в лаборатории совсем одна. Ахерон ещё пару часов назад сухо сообщила Яшме, что вынуждена уйти пораньше, и прихватила с собой стажёра – того самого парня, который, кажется, сегодня вообще не появлялся в поле зрения судмедэкспертов, словно растворившись в бюрократических коридорах ФБР. Тишина в лаборатории давила на уши. Гудели только холодильные установки, поддерживающие нужную температуру для хранения образцов. Женщина, обычно не знающая сомнений, чувствовала, как внутри закипает неприятное, липкое беспокойство. Она методично просматривала отчёт по вскрытию той самой студентки. Зарянка уже ушла, сдав смену, и бумаги лежали перед Гертой как немой укор. Лаборант читала строки, написанные её собственной рукой, и с каждым словом пальцы сжимались на листе бумаги всё сильнее. «Официальное время наступления смерти: 11:10». Герта замерла. Она перевела взгляд на часы над дверью, а затем снова в отчёт. 11:10. Она хорошо помнила, что вскрытие началось ровно в 10:00. Они закончили основные манипуляции около 15:00. Холод пробежал по спине. Это была не просто ошибка в оформлении. Это был профессиональный кошмар. Если верить записям, которые она сама же и зафиксировала на основании данных приборов, девушка была жива, когда они начали разрезать её грудную клетку. Как это возможно? Биологические показатели в момент поступления были нулевыми. Отсутствие пульса, отсутствие реакции зрачков, температура тела… Всё указывало на труп. Но приборы не лгут. Если время смерти зафиксировано после вскрытия, значит, они… они совершили убийство. — Бред, – прошептала судмедэксперт, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — Это аппаратная ошибка. Сбой сенсоров. Но в глубине души она знала: её оборудование было лучшим в штате. Никаких сбоев. Женщина явно недоглядела. Пропустила какое-то редкое состояние анабиоза или эффект «мнимой смерти», вызванный тем самым химическим составом, о котором сама же и говорила ранее. Если Яшма узнает… Яшма, которая сейчас носится по коридорам, как фурия, требуя результатов… Это будет конец. Её карьера, её репутация, её жизнь в ФБР – всё полетит в тартарары из-за этой халатности. Герта вскочила со стула. Сердце колотилось в ушах, как сумасшедшее. Она должна была проверить тело ещё раз. Оно ведь всё ещё здесь, в морге, ждёт отправки в ритуальное бюро. Она должна убедиться, что это ошибка отчёта, а не… её рук. Лаборант схватила фонарь и поспешила к выходу из помещения, направляясь в тёмный коридор, ведущий к холодильным камерам морга. Каждый шаг отдавался эхом, и ей казалось, что на неё смотрят глаза, преследуя. Она была лучшей. Она не могла совершить такую ошибку.