Часть 7

Выпускной шёл по намеченному плану. Лицейский хор спел «Гаудеамус», и Фрау директор объявила в микрофон о начале выпускного вечера. Группа второкурсников прочитала наизусть стихотворения из какой-то тематической композиции. Потом выступила социальный педагог с речью о важности и значении альма матер в становлении личностей молодых людей нового поколения. Потом третий курс показал юмористическую миниатюру с пародией, очень, кстати, узнаваемой, на всех учителей школы. Потом снова речь, на этот раз… Эдвард Нортсон от лица всех выпускников благодарил преподавателей и весь коллектив лицея за то, что они сделали для них, говорил о том, что четыре года обучения здесь запомнятся всем им навсегда и что они передают эстафету следующим учащимся, выражал надежду на то, что когда-то кто-то из них приведёт в стены этого учебного заведения и своих детей. Следом за ним должен был выступать Матвей Ларский, исполняя на рояле, стоявшем на сцене, отрывок из сонаты Шопена, над произведениями которого работал в музыкальной школе уже третий год, выступая и на своих экзаменах, и на концертах, и на фестивалях молодых исполнителей то с тем, то с другим ноктюрном или сонатой. Ведущая вечера объявила его выход и название произведения. Матвей из-за кулис вышел и сел за рояль. Обычно он начинал играть сразу, как и учил его учитель, чтобы не дать себе испугаться. Но Матюша никогда не говорил никому, что он не боится публичных выступлений. Он просто не чувствует людей в зале. И начинает играть быстро, сев и сразу, лишь потому, что ему всегда хочется как можно быстрее встретиться с музыкой, такой знакомой, любимой и всегда открывающейся ему ещё как-то по-новому при любом его исполнении. Вот и сейчас он сел за уже приготовленный, с открытой крышкой и настроенный под него рояль, взмахнул над клавиатурой кистями рук и завис. Пауза, сначала никем не замеченная, так как никто не собирался погружаться в музыку, а воспринимал этот дивертисмент как переход, хорошую подводку к самой длинной и торжественной части вечера, а именно - к вручению аттестатов выпускникам… эта пауза начала настораживать всех. Музыка не потекла. Тишина стала ещё более заметной. Особенно, когда по залу прошла волна шевеления, кто-то громко хохотнул, на него шикнули. Педагог-организатор метнула взгляд на невозмутимую Фрау директора - вот есть же негласное правило: не брать первокурсников в участники таких важных концертов и мероприятий! Больше всех за Мэтта волновался сейчас Эдвард. Он уже спустился к своему курсу в зал, сел и хотел полюбоваться на Матвея. Сегодня четверг. После прошлой пятницы они не разговаривали, хотя Эдд каждый день писал Мэтту, пока вчера последний не заблокировал его везде. Он или его сестра, ведь Мэтт говорил, что не ведёт свои социальные сети. Мама Эдда попросила его оставить мальчика в покое, дать всем утихомириться, особенно отцам их обеих семей. Ведь Герр Ларский мог действительно написать заявление в полицию о случившемся, и тогда у Эдварда будут реальные проблемы. Отец же Эдда орал весь вечер, но не на Эдда, а просто в гостиной, высказывая всё матери, пытавшейся его успокоить. В конце концов, Эдд решил, что действительно напорол горячки и что надо дать Мэтту остыть. И тогда можно будет снова наладить отношения и, свозив его летом в Берлин, даже выбрать себе то жильё, которое понравится его возлюбленному, в которое он, Мэтт, будет приезжать к нему с охотой, как в их общее гнёздышко. Про мнение отца на этот счёт Эдд не думал: в стране однополые браки разрешены, а значит, так или иначе, отец Эдда смирится с выбором сына, тем более что Мэтт - наполовину женщина. Отец Мэтта, Ларский-старший, настроен к нему враждебно, но это даже понравилось Эдду, вызвало у него уважение и восхищение его поведением - омега, а может за своего ребёнка постоять, да ещё и так аристократично спокоен! Короче, Эдд решил не отступать. Поговорить с Мэттом после концерта, поцеловать, заласкать! Он, Эдд, знал уже столько о тонком и гибком теле Мэтта, что был в себе абсолютно уверен: дотронется там, подует тут, подышит горячо здесь, помнёт кое-где - и Мэтт снова вернётся к нему! И вот сейчас Мэтт сидит за роялем, уже опустил руки на колени и смотрит, явно ничего не видя, куда-то вдаль. Улыбается лицом, но не губами. Что с ним?! А Матюша сидит и слушает зал. Как он всегда радовался тому, что находил нестандартное исполнение чьих-то произведений, играя их так, как не играл до него никто, и как он, Матюша же, всегда боялся, что кто-то когда-нибудь точно так же найдёт в его сочинениях, собравшихся в толстых пачках нотных листов уже в большом количестве и дома, и в классе в музыкалке, что кто-то так же, как и он, найдёт в его работах лазейку и станет играть их по-своему, совсем не так, как их придумал, услышал, записал и сам исполнял! И вот сейчас он сидит, озарённый догадкой: звучание, исполнение и интерпретация произведения всегда, абсолютно всегда связаны с тем, как звучит мир вокруг того, кто пишет музыку, а потом - вокруг того, кто исполняет эту музыку. И было бы глупо сегодня исполнять Моцарта или того же Шопена так, как они были придуманы и исполнены в дни их написания авторами! Просто надо не бояться прислушаться к окружающему миру! Дать себе право на эту остановку, на это внимание к тем, к кому и обращается сейчас вот этот вот Шопен с помощью Матюши, дать себе право на контакт композитора с нынешними современниками через исполнителя! Что Матюша сейчас и делает. Он соединяется со всеми людьми в зале! И он теперь готов их соединить с музыкой. А потом Матвей поднимает руки и играет. Но так, что каждый, уже мысленно бегущий отсюда, из разогретого летним солнцем лицея, - и ученик, и учитель, - каждый, думающий уже о каникулах, о будущем, об отдыхе и об отпусках, зависает здесь и сейчас вместе с ним, с Матюшей и с этим популярнейшим везде и всюду Шопеном. Пять минут сорок пять секунд тотальной остановки времени и погружения в себя каждого из присутствующих в зале. Последний аккорд. Тишина. Робкие хлопки, переросшие сейчас же в бурные овации. А Матюша уже встал из-за инструмента, аккуратно кланяется и торопится выйти. Ему надо обдумать всё случившееся и хотелось бы ещё проверить догадку как можно скорее, ещё и ещё раз на практике то, что пришло в голову. — Мэтт! — окликнул его в пустом коридоре Эдвард. Догнал. Встал напротив. Высматривается в лице: осталась ещё обида на него за то, что он наговорил и напугал его тогда? — Спасибо за музыку, - пытается с чего-то начать Эдд. - Я ведь так и не слышал, как ты играешь. А тут прямо потрясён. Браво. — Спасибо, - ещё давно Герр Нойбауэр научил его спокойно и сдержанно благодарить за комплименты, что Матюша и сделал, собираясь уйти. — Погоди!.. - Эдд аккуратно прихватил Мэтта за рукав пиджака (сегодня все в форме лицея: синие пиджаки с гербом на левом лацкане, белые рубашки с полосатыми сине-золотыми галстуками, чёрные брюки у парней и чёрные же плиссированные юбки у девочек, ботинки на шнурках). - Мэт, я хотел извиниться за всё, что наделал и наговорил тебе тогда. Прости. Честно, сил нет пережить нашу ссору. Вообще не могу без тебя. Мэтт!.. - Эдвард сделал шаг ближе к Мэту, и с локтя его рука скользнула на тонкую талию; он обвил уже обеими руками стоявшего неподвижно Мэтта. - Как же я по тебе соскучился за эту неделю!.. - простонал абсолютно искренне в волосы и правое ухо Матвею Эдвард, всё больше и больше втираясь в него своим телом. - Что же ты со мной делаешь, а, Мэтт?.. Матюша обещал отцу, что они с Эддом больше не увидятся. Увы, но придётся быть грубым. — Не делаю ничего, - спокойно и даже как-то твёрдо, сухо сказал Матюша. - Прости, не могу тратить время. Надо идти. И Мэтт сделал шаг назад, от Эдда, выскальзывая из его отпускающих рук, потом он развернулся к нему спиной и пошёл. В глазах Эдда разом потемнело. — Не хочешь тратить своё драгоценное время на общение со мной? - процедил свой вопрос Эдд, чувствуя, как начинает заводиться. Матюша, уже отойдя от Эдда метров на пять-шесть, на секунду остановился, развернулся, пошёл от альфы спиной, на ходу пожал плечами, неожиданно ярко, во все зубы улыбнулся. Затем, почти так громко, насколько это возможно для Матвея, прокричал: — Просто не могу! - развернулся спиной снова и стал уходить своей лёгкой, подпрыгивающей походкой. И ушёл. Навсегда. Когда все уже в лицее танцевали и выпускники ходили в туалет, чтобы выпить там водки с колой или спрайтом, Эдвард Нортсон сидел в библиотеке перед пианино с открытой крышкой клавиатуры и что-то пытался осмыслить сквозь сильное алкогольное опьянение. Но ничего так и не понял. А главное, он не понял и после никак не мог объяснить, как, в какой момент и с какой целью подошёл к круглому столу в центре библиотеки, на котором стояло шесть компьютеров, как включил один из них, как закачал видео со своего телефона, как выложил его на одной из платформ с подобным контентом, по-быстрому создав там какой-то аккаунт, привязанный к его старой электронной почте, и как разослал видео во все лицейские чаты. Тридцать две секунды. Видео, на котором абсолютно голый Матюша сидит верхом на Эдварде, поощряемый его болтовнёй, раскачивается и извивается, насаживаясь и поднимаясь на его члене, стонет, запрокидывает одну руку за свою голову в истоме и страсти, а другой рукой короткими и быстрыми движениями играет со своим не самым большим членом, помогая себе кончить. В тот раз, кстати, они, Эдвард и Мэтт, кончили вместе.