Глава 2.

JULIAN: И не надейся на подарок! Матюшка — вредная ватрушка Или лучше Мэт — маковый рулет Если не пойдёшь сегодня же со мной за покупками!!! Везде началось предрождественское безумие: ярмарки, торговые центры, маленькие магазинчики со своей клиентурой — абсолютно все стали зазывать купить подарки для близких и друзей именно у них! Матюшу удивляло в этом то, что подарки, которые можно спокойно найти в интернете, выбрать, заказать, оплатить и получить курьером, люди всё равно предпочитали искать по магазинам, создавая толпы и шум вокруг. Вот и друг Джуль пытался вытащить Матюшу пошопиться. Зачем?! Конечно, здорово проводить время в компании друга, но только если брести с ним по пустынному парку или улицам, или сидеть в кафе, или просто забиться в комнате под один плед на диване и слушать его болтовню. Но таскаться по торговым центрам, где и не услышишь друг друга, где все ноги тебе истопчут и от толкотни будет потом плечо обязательно ныть, — ну уж нет, и не уговаривайте Матюшу! Сам Матюша уже выбрал всем подарки. Отцу — ежедневник на следующий год (этот подарок у него уже запланирован, и никто отцу, Ларскому-старшему, кроме Матюши, такой настольный ежедневник не дарит). Маме — блокнот в крафтовом стиле, большой и с удобно открывающимися страницами. Мелани — вот тот самый чугунный сотейник в виде тыквы; она не теряет надежду приучить свой детский сад есть полезную и, на её взгляд, вкусную пищу. Алексашке — очередную огромную спортивную сумку. Он их рвал или терял где-то раз в полгода. Бену, старшему сыну Мелани, достанется баскетбольный мяч. Сирше и Бронах, близнецам-сестричкам, — каждой по маленькому игрушечному механическому пианино с тремя сменными металлическими пластинками, на которых пупырками были выдолблены самые узнаваемые фразы из самых популярных произведений в мире классической музыки, причём у каждой разные. Поставят в свои кукольные домики или просто так будут крутить ручки и делать музыку. Мелкому Себастьяну тоже достанется музыкальная игрушка — большая пластмассовая собака со смешной мордой, издающая различные звуки, слова по-немецки и мелодии, если её то там, то здесь потрогать, почесать или подёргать. Другу Джулиану Матюша приготовил небольшую кожаную светло-коричневую сумку на длинной лямке. У него уже раньше подобная была, но он то ли посеял её, то ли у него её украли прошлым летом, когда он решил сгонять на пару дней с компанией парней-омег в Амстердам. Всё купленное как раз сейчас и упаковывается Матюшей и потом будет уложено в его небольшой чемодан с одеждой, потому что они завтра собираются на двух машинах ехать на все рождественские каникулы в деревню. Куда неожиданно оказался приглашён и новый знакомый Матюши, Герр Шеллинг, ставший в последнее время в их семье просто Генрихом, а для Матюши — Анри. И вот сейчас Матюша, прочитав настойчивое приглашение Джулиана идти и докупить подарков, думает: а не должен ли и он, сам Матюша, купить что-нибудь в подарок этому самому Анри? Потому что вроде как между ними что-то есть. Уже на следующей неделе или чуть позже после того приёма, выходя как-то из училища на обед, Матюша столкнулся у выхода с Герром Шеллингом, который и не скрывал, что знает расписание занятий Матюши — он и сам его иногда не знает! — и хотел бы с ним в тот день вместе пообедать. Так они оказались в крохотном кафе, в котором подавали и семейные обеды французской кухни. — Любите такую еду? — спросил Матюша, просматривая карту меню. — Люблю вкусную еду, — ответил спокойный, тихо улыбающийся и откровенно рассматривающий Матюшу Герр Шеллинг. — Если идти в классический ресторан французской кухни, то, скорее всего, и не наешься, и не особо понравится. Домашняя кухня у французов отличается так же от парадной, как и у всех народов, но у французов — особенно, как будто это две разных нации готовили. — Какие познания в кулинарии, особенно во французской! — попробовал съязвить Матюша, не понимающий, какого чёрта этот дед докопался до него. — Моя мама — француженка, — спокойно ответил Герр Шеллинг. — И бывшая жена тоже. — О, это многое объясняет, — как всегда без улыбки сказал Матюша, но за всё это время впервые посмотрел в глаза собеседнику. — Исходя из этой логики, должен бы любить всё русское. — А ты не любишь? — улыбнувшись, спросил Герр Шеллинг. В какой момент он стал ему тыкать?! — Не особо, — лениво ответил Матюша. Можно было бы, конечно, рассказать, как его в этом семестре достал его преподаватель по фортепиано, Герр Бокельман, сменив ему полностью репертуар на произведения русских композиторов девятнадцатого — начала двадцатого века, и как он, Матюша, быстро раскусил всю эту избыточную и лишённую изящества музыку, похожую на какой-то язык, ещё недавно пользовавшийся успехом и употреблявшийся человечеством, но неожиданно вышедший из моды, потерявший и тех, кто на нём говорил, и тех, кто его понимал, и оставленный исключительно как образец чего-то архаичного, неповоротливого и неработающего, но… Навряд ли Герр Шеллинг что-то в этом понимает и уж точно ему это не особенно будет интересно слушать. А что ему интересно? Этому красивому, элегантному, слишком гордому, до явного снобизма, но очень пожилому альфе? За обед, — на который Матюша взял лишь суп-пюре из шампиньонов, к нему подали ещё и кусочки багета, увы сбрызнутые оливковым маслом с чесноком, так что пришлось отказать себе в этом удовольствии, а попросить заменить Матюша не решился, — так вот, за свой обед Герр Шеллинг не дал заплатить Матюше, сказав, что это он пригласил и он же и оплатит. Вечером того же дня в одной из соцсетей Henrich W. Shelling подал заявку на добавление в друзья к Матюше, имеющему там никнейм Matw Larski. Во второй половине декабря, ещё до сессии в училище, состоялся благотворительный рождественский концерт, который и был отчётным для всех преподавателей всех классов и отделений одновременно. У Матюши организаторами концерта была выбрана всего лишь одна вариация на вокальное произведение из самой популярной русской оперы — знаменитая Вторая песнь Леля, весёленькое и недлинное произведение, отражающее исключительно европейское представление о русской музыке. Матюша во всём училище был единственным мальчиком из русской семьи, да ещё и с таким прямо "русским именем и фамилией" — Матвей Ларский. Опять же, по мнению европейцев, полностью забывших, что Матвей — это производное от древнееврейского имени, а фамилия Ларский своим окончанием скорее похожа на польскую, чем на русскую. Но Матюша уже смирился и ждал только того, когда интерес его мастера угаснет к этой в целом некрасивой русской музыке. На концерты такие ходят, как правило, родственники учащихся и какие-нибудь городские чиновники, местные депутаты. Поэтому все были немало удивлены, когда в одном из первых рядов, рядом с большой семьёй Ларских, — Мелани уже стала с собой таскать на такие дневные мероприятия и Бенджамина, приучая его к творческой тусовке, как когда-то и их приучали родители, а тут ещё и Джулиан смог найти время для прослушивания творчества своего друга, так что почти весь ряд правой стороны зала был ими занят, — когда к ним, немного опоздав, подсел незнакомый, очень красивый, по мнению большинства женщин обоих видов (и омег, и бет), явно богатый и стильный пожилой альфа с небольшим, но очень необычным, каким-то бело-зелёным букетом цветов. Ещё больше все — особенно ничего не знающие, кроме своей музыки, студенты — были удивлены, когда увидели, как Герр Директор и другие преподаватели училища, в прошлом весьма знаменитые музыканты и певцы, стали оборачиваться на всю эту семейку и активно кивать, здороваясь, а некоторые даже привставали со своих мест и поочерёдно здоровались за руку и с Ларским-старшим, и с этим импозантным альфой. Матюша всё это, как и некоторые студенты, наблюдал через приоткрытую дверь — все, кто выступал, толпились в коридоре и ждали объявления своего выхода. Отыграв ярко и переливчато в первом отделении концерта своё произведение, Матюша, сойдя со сцены, хотел сразу пойти в класс переодеться, снять душный смокинг и вернуться в зал к родителям уже в повседневной одежде — рубашке и джинсах, — но его окликнула одна из организаторов концерта и напомнила, что у них после окончания музыкальной части ещё фотосессия и благотворительная ярмарка, так что всех просят остаться нарядными. Когда Матюша вернулся в зал, улучив момент между выступлениями других исполнителей, и подсел в ряд к своим, то оказался бок о бок с этим странным Герром Шеллингом. Мама протянула через него руку и пожала кисть Матюши. — Ты большой молодец, — прошептала она. Видимо, альфа решил, что это самый подходящий момент, и протянул букет недоумевающему Матюше. — Музыкантам ведь дарят цветы, я правильно понимаю? — уточнил он, видя, что Матюша не принимает букет и ищет помощи глазами у мамы. — Музыкантам — да, а вот студентам — нет, — помогла ему мама. — Цветы дарят их преподавателям. — У Матюши это Герр Бокельман, — вмешалась Мелани, до этого с большим интересом поглядывающая и на Герра Шеллинга, и на Матюшу. — Это вон тот маленький седой и вредный старикашка. Он будет очень доволен, если вы, Герр Шеллинг, поблагодарите его за его неблагодарный труд — обучение моего талантливого братца. Ну началось! Сейчас все взрослые начнут говорить, какой же Матюша талантливый и одарённый, но какой же он ленивый, несобранный, непутёвый, всё всегда забывающий! Надоело. У Матюши жизнь — это чёткое расписание, пахота с раннего утра и до позднего вечера, помимо очень насыщенной учёбы и уже кое-какой концертной деятельности, у него ещё хулион дел: врачи, психиатр, психолог, огромная семья со своими планами и праздниками. Да, там есть и некоторые часы досуга, которые он уже давно привык проводить либо за инструментом, сочиняя своё, либо в общении с Джулианом. Он, Матюша, вообще не играет в компьютерные игры, от слова совсем! Не тусит со сверстниками! Не путешествует, когда хочет, как это делает тот же Джулиан! И при этом все так к нему относятся в семье, что он всегда чувствует, будто недостаточно старается и где-то всегда в чём-то не успевает. Но, как ни странно, разговор не потёк в этом уже известном направлении. Наверное, всё-таки концерт не позволял долго шептаться. После того как все студенты всё исполнили, а потом ещё и спели хором без аккомпанемента акапельно несколько рождественских песен, среди которых в этом году был и «Щедрик», пропетый сначала на английском, а потом на каком-то загадочном для всех славянском языке, и — кто бы удивился? — солировал в этом варианте песни, начинал и частями пел один второкурсник Матюша, не обладавший сильным голосом, но с абсолютным слухом, и поющий нежным баритональным тенорком, после всех оваций и общения у сцены родителей учеников с преподавателями, когда Герр Шеллинг и преподнёс недовольному всем и всеми Герру Бокельману свой букет, поблагодарив за его тяжёлый и неблагодарный, но такой важный педагогический труд, после всего этого толпа, состоящая из преподавателей, учащихся и гостей, переместилась в фойе, где стояли столы с самодельными рождественскими украшениями для дома и улицы: поделки, сделанные воспитанниками дома-интерната для особенных детей, над которой шефствовало музыкальное училище, время от времени выезжая к ним с концертами и берущая на себя сбор раз в год средств на вот такой благотворительной ярмарке. Матюша не участвовал в этом году в продаже сувениров и ёлочных украшений (это была обычно работа первокурсников), от него требовалось лишь стоять недалеко от баннера с гербом училища и логотипами меценатов и контролирующих организаций и время от времени с группой учеников и преподавателей участвовать в фотосессии для сайтов всех вот этих организаций. К его удивлению, фотографироваться в этом году потащили не только его родителей с преподавателями, как знаменитых гостей благотворительного рождественского концерта и ярмарки, но и нового знакомого Матюши — Герра Шеллинга, уже опустившего купюру в прозрачный большой пластиковый куб для пожертвований, а также купившего можжевеловый венок с четырьмя свечами, сказав, что это для его офиса. Преподаватели явно знали об этом альфе больше, чем Матюша, а родители как-то загадочно переглядывались после того, как Герр Шеллинг заговаривал с Матюшей, и исподтишка поглядывали на последнего. Герр Шеллинг не отходил от их семьи, явно обхаживал их, явно чего-то хотел, вон, даже на обыкновенный студенческий концерт приехал! Спросив у одной из организаторш-третьекурсниц, можно ли уже идти переодеваться, Матвей, извинившись, отошёл от группы, состоящей из его семьи, нескольких преподавателей и вот этого вот альфы, которые активно разговаривали и пили из бумажных стаканчиков безалкогольный глинтвейн, но когда он отошёл и уже почти вышел из фойе, он почему-то оглянулся. Его провожал немигающим взглядом Герр Шеллинг, и, увидев, что Матюша почему-то, перестав дышать, стоит и смотрит, как завороженный, на альфу, последний отсалютовал ему своим бумажным стаканчиком с принтами синих снежинок. Почему-то всё это сильно смутило Матюшу, настолько, что когда он в их классе переоделся в тёмно-синие джинсы, синюю рубашку в белую крапинку и ещё более тёмно-синюю толстовку, переобулся из туфель в высокие зимние коричневые ботинки на шнурках, долго возился с ними, заплетая каким-то новым особым узором, упаковал свой смокинг в чехол, взял куртку на руку, сумку с нотами и чехол с парадной одеждой в другой, вышел и…остановился. Достал из сумки телефон, написал маме, что устал и хочет домой. Он ожидал, что мама выйдет на улицу и отвезёт его домой, но она позвонила и сказала, что они уже все тоже выходят и едут по приглашению Герра Шеллинга в итальянский ресторанчик, он угощает всю их многочисленную семью обедом. Матюша вздохнул и поплёлся к выходу. В ресторане, когда все расселись по двум сторонам длинного стола, застеленного клетчатой скатертью, официант принёс каждому лист меню, сразу поставил перед каждым по стакану, налил воду из кувшина — время обеденное, господа явно пришли не кофе попить, поэтому их сразу стали обслуживать по традициям маленьких итальянских ресторанчиков. — Не стесняйтесь, пожалуйста, — напомнил о своей щедрости Герр Шеллинг. — Я хорошо знаком с этим местом, тут шеф-повар да и остальные готовят исключительно вкусно, рекомендую! Матюша смотрел то в меню, не в силах что-то выбрать, то поглядывал искоса на Шеллинга, севшего слева от него и в торце стола. С другой стороны от Матюши сидела Малани, далее — Бенджамин, напротив — Джулиан, потом Александр и мама, и на другом конце стола, также возглавляя его, — отец. — Бену из детского меню суп с фрикадельками и свежевыжатый яблочный сок, — определилась Мелани. — Мне, пожалуйста, пасту «Карбонара» и бокал красного домашнего… — Ты же за рулем, — уточнила мама. — Я думаю, что протрезвею, пока мы тут будем общаться, — оторвалась она от меню и повернулась к Матюше. — Ну, Мотя-малоежка, ты выбрал что-то? Матюша недовольно поджал губы. — Мотя? — сразу подхватил Герр Шеллинг. — Сколько же у твоего имени «Матвей» вариантов? О, нет! Матюша закатил глаза, но коротко и невысоко, так что никто и не заметил — в семье это закатывание глаз не поощрялось, считалось дурной привычкой на уровне ковыряния в носу козявок. — Матвей, Матюша, — начала перечислять болтушка Мелани. — Мотя, Моти, Мэт, Мэтью, Мэтти… — Матвейка, Матюшка, Мотька, — вставил свои пять грошей ехидный Алекс, из чего Шеллингу стало ясно, что у братьев нет дружбы, но тиранит тут младший старшего. — Матиуш, Матэуш, — подхватила мама. — Мэтш, Мотьо, Матфей, Мэтф!.. — Ого! — удивился Герр Шеллинг, рассматривая всех, но особенно обращаясь к Матюше. — А как больше всего нравится тебе самому? Матюше не нравилось, когда на него столько обращают внимания, а тем более втягивают в разговор и задают вопросы, требующие не односложных ответов — да или нет. Он, кстати, совершенно спокойно переносит внимание на него, направленное во время его музицирования. Матвей не то чтобы не замечает людей, нет, он их чувствует и даже вступает с ними в контакт, воздействует на них своей музыкой, но вот такая вот болтовня, вопросы, перебрасывание репликами за столом, когда никто никого не слушает — нет! Самое лучшее поведение в такой ситуации это либо игнор всего разговора и собеседников, либо короткие ответы с интонационной точкой в конце. — Для вас, Герр Шеллинг… — тихо начал Матюша, желая отшить этого странного господина, и даже поднял на него глаза, чтобы взглянуть строго, но… почему-то смешался, встретившись с серьёзным и при этом нежным взглядом альфы, потупился, снова взглянул, понял, что вот именно сейчас он, Матвей, стреляет глазками, как кокетка, ещё больше смешался и смутился от этого и, расстроившись в конец, просто положил лист меню на стол, наклонил вперёд голову и прикрыл глаза, дал себе время отдышаться. — Я могу подсказать, что выбрать, из того, что мне нравится, — тихо сказал Герр Шеллинг, а когда Матюша окончательно запаниковал, заморгал глазами, вот-вот расплачется, то Генрих добавил: — ну, я имею в виду — из блюд меню. Матюша откровенно облегчённо вздохнул. — Например, горячий салат с тонко нарезанной и обжаренной говяжьей печенью очень хорош, — уже почти на ухо проговорил Шеллинг. — Не ем мясо, — как какой-то детский секрет, так же тихо, ответил Матюша. — О?.. — удивился Генрих. — Рыба? Птица? Морепродукты? — Можно рыбу, — согласился Матюша. — Запечённая с розмарином дорада здесь выше всех похвал, — явно обрадовавшись, предложил Генрих. — К ней хорошо подойдёт белое домашнее вино. — Не пью, — напомнил Матюша. — Один глоток, — начал убеждать Генрих, — ради полноты вкуса можно. Матюша наконец снова решился посмотреть на Герра Шеллинга. И встретил очень нежный и осторожно его рассматривающий умный взгляд, слегка улыбнулся, но потом спохватился и осмотрел всех своих за столом, не наблюдает ли кто-то за ними. Но все были заняты чтением названий блюд по-итальянски, пытаясь это всё выговорить с какой-то комедийной интонацией, активно при этом жестикулируя, как будто это не «Пармиджана» и «Карпаччо», а какие-то ругательства. Вечером, а вернее уже ночью, Матвей получил сообщение от недавнего своего подписчика, за немудренным никнеймом нетрудно было догадаться, что это Герр Шеллинг. У него не было ничего интересного на странице, вот только сегодня была загружена новая фотография с благотворительного мероприятия в училище, на которой он в пиджаке и без галстука, с расстёгнутой верхней пуговицей, стоял рядом Герром Бокельманом, держащим букет, с одной стороны и с второкурсником Матвеем Ларским с другой, которого слегка приобнимал за талию его же отец, Герр Ларский. Под фото была написана геолокация и что это за мероприятие, и что это за люди. В сообщении Герр Шеллинг написал, что хотел бы завтра встретиться с Матюшей. Матвей, ещё раз посмотрев на фото, согласился. Видимо, Герр Шеллинг ищет другой подход к его принципиальному отцу, завязывая с ним, с Матюшей, знакомство. Шеллинг тут же написал, что заберёт Матвея после занятий, чтобы он его ждал, не уходил. Матюшу не удивить хорошими и дорогими домами, квартирами, отелями, да он бы и во дворце английского короля чувствовал себя прекрасно. Его, как это ни странно, можно было скорее смутить нищетой или срачем, как, например, в квартире, которую вскладчину с приятелями снимает Джулиан — вот там Матюша, когда оказался впервые, не знал куда глаза девать, чтобы не смотреть на валяющиеся везде тряпки сомнительной чистоты и откровенные батареи пустых бутылок. Поэтому сейчас, сидя в кожаном кресле в гостиной в квартире Генриха и наблюдая, как он готовит на кухне спагетти с каким-то ароматным соусом, Матюша чувствовал себя более чем спокойно, даже уютно. В присутствии этого альфы на Матюшу не нападала отвратительная глухота, как было когда-то — Матюша сравнил, не проговаривая, с кем и когда эта глухота на него нападала. Музыки тоже не было, но была какая-то приятная тишина в присутствии Герра Шеллинга. Как будто отступают все тревоги и волнения и проступали звуки мира, и эти звуки сами по себе были музыкой. Кипение воды в кастрюльке на плите. Звук ножа, режущего овощи на доске. Барабанная дробь брошенных на дно кастрюльки с водой сухих ещё длиннющих макарон. И это только здесь, в этом пространстве, а ведь есть ещё звуки улицы, города за окнами! Всё это, соединившись и переплетясь, становится музыкой сегодняшнего вечера, который Матюша решил провести в компании этого альфы, мужчины, годящегося ему, Матюше, в отцы. Как он сказал его называют друзья и близкие? Анри? Но отец называет его только полным именем. Значит, отец и они все, вся их семья Ларских, не попадают в число близких людей Герра Шеллинга. Обедали за большим столом посреди столовой, сев друг напротив друга, но не с торцовых узких сторон, а с широких, оказавшись, таким образом не более чем в метре друг от друга. На двух огромных тарелках с небольшим углублением посередине лежали горками приготовленные спагетти, утопающие в тёмном соусе, сыре и обложенные мелко нарезанными помидорками черри. Матюша с большим сомнением посмотрел на эту порцию, но, к своему удивлению, почти всё съел, после чего даже разулыбался хозяину: — Этого хватит на неделю, — пояснил он Герру Шеллингу. — На самом деле, — успокоил его Генрих, — это совсем немного, в Италии порция была бы в два, а то и в три раза больше. Матюша уже несколько раз в жизни был с родителями в Италии — и по делам семьи, и просто на отдыхе, в гостях или на экскурсиях, но его настолько захватывала акустическая составляющая этой страны, что он абсолютно не помнил ничего про еду. Отдохнуть после обеда Генрих предложил в гостиной, спросив, что приготовить Матюше из напитков. — Просто воду, — спокойно ответил Матюша, — можно с долькой лимона и льдом. В гостиной, пока хозяин наливал ему воды со льдом и лимоном, Матюша рассматривал огромную коллекцию виниловых пластинок — тут были подлинные альбомы знаменитых рок-групп и записи классической музыки, исполненной великими музыкантами. — Не будешь против, если я себе налью немного коньяка? — спросил Генрих. — Разве чужое мнение на этот счёт имеет значение? — невежливо, но с очень спокойной и искренне, с удивлённой интонацией ответил вопросом на вопрос Матюша. — Вы вольны делать, что хотите. — Просто мне показалось, — начал Генрих, наливая себе коньяк в точно такой же стакан, какой он принёс и поставил на чайный столик перед усевшимся в кресло Матюшей, — что ты не очень был доволен на приёме тем, что отец выпил. — Отец одно время сильно пил, — спокойно сказал Матюша. — Сейчас не пьёт. — Видимо, для этого у него были причины, — заметил, садясь на диван рядом с креслом Матюши, Генрих. — Это было, когда похитили Мелани, — сразу согласился Матюша, — погибла ещё любимая собака отца, наша Дунечка, и умерла через полгода бабушка. — Да, — вздохнув, согласился Генрих. — Это сильные потрясения. Я помню в тот период, во время этих несчастий твоего отца, Герра Ларского, мы уже сотрудничали в некоторых проектах, но он не производил впечатление пьющего человека. — Ну, вы же знаете, — решил закончить на этом неприятный разговор Матюша, — в семье люди другие. — О, да, — как-то печально подхватил эту мысль хозяин дома. — Семья — это место, где каждый показывает себя в полной мере! Зачем этот разговор? Герр Шеллинг ведь явно не за этим сюда пригласил Матюшу. А, вот эта тема про семью сейчас станет хорошей подводкой к тому, о чём, видимо, Генрих и хочет поговорить с ним!.. Странно, что всё-таки с ним, а не с Мелани. Ведь это только решение Мелани останавливает отца взяться за написание уже по сути сделанного когда-то и очень удачно помогшего расследования, ну, и плюс интересующие всех мемуары этого маньяка — только отказ Мелани погружаться в трагическое прошлое, а потом становиться мишенью для общественных обсуждений, только это является причиной отказа от работы над книгой. Герру Шеллингу надо было с ней, с Мелани, разговаривать об этом. Несмотря на хорошие отношения Матюши и Мелани, он не сможет повлиять на решение сестры, и не потому, что не имеет на неё влияния. Он просто не сможет ей объяснить, почему надо снять запрет с этой темы и разрешить отцу написать книгу и издать её. Видимо, Герр Шеллинг и пригласил Матюшу для того, чтобы подсказать нужные слова в этом убеждении Мелани. Но лучше бы он сам за это дело взялся. Матюша, например, считает, что если Мелани не хочет этого, то на этом надо всё и оставить, и неважно, по какой причине она этого не хочет, она не должна объяснять, а её не должны переубеждать, уговаривать. Точка. Матюша поставил запотевший ото льда граненый хрустальный бокал на стол и поискал глазами салфетки. Герр Шеллинг понял его взгляд, встал, прошёл в кухонную зону и вернулся с салфетками, красиво стоящими веером в широком декоративном столовом ведёрке, поставил его перед Матюшей, а когда последний вытащил салфетку, вытер мокрые и холодные пальцы и положил скомканную салфетку на столик, то Герр Шеллинг, сидя на краю широкого кожаного дивана сбоку от Матюши и пристально наблюдавший за всеми его молчаливыми действиями, взял эти пальцы одной руки в свои кисти рук и поцеловал их. Матюша поднял изумлённый взгляд на Герра Шеллинга и даже приоткрыл было рот. Но тут он почувствовал, как будто его вдоль всего тела сильно изнутри ударило током, но только за этим была не боль, а какое-то дикое наслаждение, что-то полностью обратное боли. И только тут Матюша мгновенно понял, что привели его сюда не для разговора, что с ним весь этот контакт налаживают совершенно не из-за книги и мемуаров, что всё это пристальное внимание последние три недели, которым Герр Шеллинг окутывает Матюшу, это не коварный план по манипулированию через мальчика отцом и Меланьей, а это всё исключительно ради того, чтобы сам Матюша обратил своё внимание на этого пожилого и респектабельного альфу. Матюша понял это мгновенно и сейчас сидел в кресле, дурак дураком, приоткрыв рот, глядя во все свои синие глаза на Шеллинга и хлопая ресницами-опахалами. Что-то ему, Матюше, подсказало, что дальше этого почти молитвенного целования его пальцев сегодня Герр Шеллинг не пойдёт. Что он максимум как-то объяснит своё поведение, что-то скажет и посмотрит на то, как Матюша примет это всё. И уж точно этот господин не ждёт того, что сделает, что хочет сделать, что понял, что хочет сделать сейчас Матюша. А он, Матюша, уже сместившись к этому моменту тоже к краю своего глубокого кресла, поднял свою руку, всё ещё удерживаемую Герром Шеллингом, к его лицу, приложил к гладкой на вид, но шершавой на ощупь щеке альфы свою ладонь, погладил, а потом одним махом, предварительно утопив Генриха в глубину дивана, оказался у него на коленях, оседлав его, и тут же жадно, жарко, страстно впился ошалевшему от такого напора мужчине в губы. Целовал Матюша и ладонями тормошил густые, на удивление, до этого аккуратно уложенные назад волосы Генриха, засовывая язык внутрь рта последнего и постанывая от удовольствия, пробегающего волнами по телу абсолютно обезумевшего от страсти омеги. Извивался всем телом, тёрся своим пахом об уже явный стояк альфы, а потом разорвал поцелуй и, полуприкрыв глаза и прерывисто дыша, продолжая всё также стонать, Матюша стал целовать шею альфы, спускаться ниже, расстёгивать пуговицы на рубашке всё ещё не пришедшего в себя Генриха, стал шумно вдыхать аромат его тела и гладить в полном восхищении накаченные мышцы груди, втянул в рот один сосок, пощипал пальцами другой и пошёл ниже, вскоре оказавшись на полу, между коленей альфы на корточках. На мгновение поднял голодный потемневший взгляд, как будто спрашивая разрешения, тяжело дыша сквозь сжатые как-то хищно зубы, но ничего не дождавшись от находящегося в полном ахуе Генриха, сглотнул, облизал свои губы быстрым нежно-розовым языком, посмотрел на ширинку брюк альфы и стал скоро, резко распаковывать его член. Чтобы тут же взять в рот тёмно-розовую, почти алую головку, облизать её, простонать со вновь прикрытыми глазами и начать насаживаться на огромный член альфы с классически перевитыми венами. Всё, что Матюша проделывал, он делал с явным удовольствием и неожиданной напористостью, но самозабвенно, время от времени вынимая член изо рта и трясь об него щекой, лаская кончиком языка или водя им по своим губам, всё также постанывая. Когда Матюша стал ускоряться, погружая член Генриха глубоко себе в глотку и играя его яйцами одной рукой, альфа наклонился к сидящему перед ним на коленях юному омеге, поцеловал его в голову, но, взяв за плечи, поднял его и поставил между своими коленями. — Надо в душ, — тихо, едва переводя дыхание, простонал Матюша, понимая, что альфа хочет секс с проникновением. — Не надо, — спокойно сказал тоже задыхающийся от страсти Генрих. — Ты омега, ты чистый, каким и должен быть. Он стал раздевать Матюшу, начав прямо с ремня на джинсах, спуская всю одежу вниз, давая ему переступить через неё, но оставляя на парне рубашку. После чего он отодвинул Матюшу назад, удерживая его руками за бёдра, как будто тот собирался сбежать, свёл свои колени, раздвинул ноги Матюши и потянул его вниз, предлагая насаживаться на свой, обнаженный и стоящий колом, очень немаленьких размеров член. Матюша сначала удобно сел на свои коленки, расположив ноги по сторонам от бёдер Генриха, положил руки на плечи ему и, глядя глаза в глаза, стал аккуратно вводить в себя член альфы, постанывая и иногда закатывая глаза от удовольствия. — Стой, Метью, — неожиданно подал голос Генрих. — Ты принимаешь таблетки? Матюша остановился, проморгался и стал слезать с члена мужчины. — Нужен презерватив, — сказал он, сев рядом с Генрихом. — Минуту, — Генрих встал и, так и не застёгиваясь, пошёл куда-то в глубину своей обширной квартиры, оставив Матюшу в самом нелепом виде и растрёпанных чувствах. Вернулся скоро с пачкой презервативов и флаконом смазки. Видимо, его постоянный любовник или просто партнёр по сексу — бета. Он стоя распаковал для себя презерватив, раскатал его по своему огромному члену, ниже спустил брюки, полностью снял уже расстёгнутую рубашку, обнажив сильно накаченный торс альфы, и вновь сел на диван рядом с Матюшей. — Заждался? — спросил он, притягивая парня к себе. — Иди сюда. Прежде чем пойти, Матюша снял через голову расстёгнутую только верхними пуговицами свою рубашку, оказавшись полностью голым перед альфой, снова оседлал его, немного лениво подрачил себе, так как член за время этой паузы стал чуть мягче, и опять стал насаживаться на член Генриха, положив руки ему на плечи и время от времени целуя в губы и ероша ему волосы. Тело альфы было раскалённым и становилось ещё и влажным, скользким, тогда как кожа Матюши оставалась прохладной и матовой, только на щеках появился нежный румянец. Они быстро набрали высокий темп, жадно наслаждаясь друг другом. Генрих схватил Матюшу сильно за бёдра и натягивал его на себя, сам тоже двигаясь ему навстречу. — Не кончай, — постарался дозваться до расшумевшегося не на шутку Матюши Генрих, — не кончай первым, пожалуйста. Матюша так и не понял, чего от него хотел Герр Шеллинг, потому что именно в этот момент, во много благодаря тому, что с ним заговорили, он вскрикнул и кончил, содрогнувшись несколько раз всем телом и забрызгав так понравившуюся ему грудь и накаченный живот альфы своей спермой. И своими сжатиями он также подтолкнул Генриха к оргазму, он только успел быстро спросить: — Могу кончить в тебя, да? — и снова, не дождавшись ответа, сильно прижав парня к своей груди, выстрелил в Матюшу тремя залпами своего оргазма, который чувствовался даже через резинку. Потом они мылись в душе и занимались медленным сексом стоя там же. Матвей оказался немного выше Генриха, поэтому ему пришлось слегка согнуть ноги в коленях, когда альфа брал его сзади. Потом Генрих бережно перенёс вымытого и уже порядком уставшего, дрожащего всем телом, как новорождённый оленёнок, Матюшу, завернув его в огромную махровую тёмно-серую простыню, в свою спальню и там, уточнив, выдержит ли ещё Матюша, взял его на своей гигантской кровати сначала сзади и на боку, а потом положив на спину и закинув его ноги себе на предплечья. Разные темпы, разная глубина и углы проникновения, разные подходы — то резко и жёстко, то нежно, медленно и плавно. Генрих показывал себя как опытный и управляющий собой и своим партнёром любовник, добивался от Матюши такой музыки и стонов, что у самого у него от этого голова шла кругом. Матюша же был уже на грани потери сознания, но не хотел останавливать альфу. Он и не знал, не догадывался, как ему хочется секса, как он изголодался, как ему необходимы именно такое внимание и ласки. И он получил это всё сполна. И сейчас, мокрый и затраханный, он приходил в себя, восстанавливал дыхание и был готов вот-вот провалиться в забытье. — Итак — Мэтью? — спросил разрешение его так называть Генрих. — Если тебе нравится, то я для тебя Анри. Ах вот как становятся его близкими друзьями! — Честно говоря, — Анри явно был настолько силён, что мог после таких нескольких заездов вести разговоры, — не думал, что такой тихий, молчаливый мальчик, как ты, настолько шумный и страстный в сексе. Ты удивительный, Мэтью, — промурлыкал он очнувшемуся, как от ушата холодной воды, Матюше на ухо. Матюша осторожно высвободился из рук альфы и сел в кровати. Хотел повернуться и посмотреть на продолжающего лежать Анри, но так и не решился. Сполз с высокой кровати, сел на край, помолчал в неподвижности секунды три, подхватил с кресла махровую простынь, встал, завернулся в неё и пошёл искать свои вещи в гостиную. — Мэтью, — попытался окликнуть не оборачивающегося Матюшу Анри. А Матюша уже нашёл свои джинсы и трусы, зимние кроссовки, снятые прямо с носками, рубашку, всё это свернул в ком и быстро ушёл в ванную. Там он тоже не размусоливал с мытьём — быстро ополоснулся почти без геля, вытерся тем же полотенцем-простыней, рукой причесал свою длинную, намокшую под душем, чернильную чёлку, взъерошил коротко стриженный затылок, оделся и вышел. У ванной в кресле ждал его курящий сигарету Анри. — Я что-то сделал не так? — спокойно, с участием спросил он. Матюша отрицательно качнул головой. — Пора уже, — сказал он и направился к двери. Анри, потушив недокуренную сигарету в пепельнице, пошёл за ним. Он тоже уже умылся — в квартире явно была комната для гостей с отдельным душем — и переоделся в чёрные джинсы и свободную тёмную рубашку с длинным рукавом. Он стал надевать обувь и верхнюю одежду, своё полупальто цвета «кэмэл». Матюша с удивлением посмотрел на него. — Не надо провожать, — попросил он. — Вызову такси. — Я довезу, — Анри явно был недоволен капризами и изменившимся настроением Матюши. — Это не обсуждается. В машине, огромном чёрном высоком «Мерседесе», Матюша всё-таки уснул, быстро и крепко. Когда они остановились, то Анри ещё долго не хотел будить уснувшего, как ребёнок, длинного, худого, но такого красивого и оказавшегося таким пылким и щедрым на ласки омегу. — Мэтью, — тихо позвал Анри, гладя Матюшу по лицу кончиками пальцев. — Просыпайся, малыш, мы приехали. Матюша резко проснулся, потёр, ей богу, как ребёнок, глаза кулачками, сел выше. Пока он отстёгивался и собирался выскочить из машины, Анри повернулся и достал с заднего сидения «флауэрз бокс» — большую высокую цилиндрическую коробку с ручками-лентами — и поставил её на колени полностью обалдевшему Матюше. — Пока ехали, заказал и забрал, а ты всё спал, — сказал Анри. — Откроешь? Всё-таки цветы он Матюше подарил — нежно-розовые, почти белые, всяких сортов, размеров и видов розы. — Как это в дом внести и не спалиться? — хихикнул и впервые пошутил Матюша. — Не думаю, что наши отношения будут тайной для твоей семьи, — спокойно предположил Анри. Отношения?! — Хорошо, — Анри явно надо было что-то решить перед сегодняшним расставанием с Матюшей. — Я сказал что-то, что тебе не понравилось. Что? После того, что было, — а был такой страстный секс, в котором Матюша был инициатором и был не выключен, не пассивен, а вовлечён, был участником, а не телом, которое трахают, — после такого действительно было глупо обижаться на слова. Но Матюша обиделся, или даже не обиделся, а настроение так изменилось, что не захотелось оставаться с этим альфой дальше. Ну, в тот момент не хотелось. Сейчас даже ничего, нравится. — Не надо комментировать то, какой… как… поведение и… манеры… — кое-как собрал свою претензию в слова Матюша. — Не надо комментировать и обсуждать. Ни хвалить, ни критиковать. — Ага, — попытался вспомнить, что же он такое прокомментировал, Генрих. — Хорошо, учту — не комментировать и не обсуждать. Ещё что-то есть? — Не нравятся пошлости, пошлые словечки, — уже быстро и строго сказал Матюша. — Давай определим, что для тебя такое пошлость, — предложил Анри. — «Детка»? — Фу!.. — скривился Матюша. — Это! — «Сладкий мальчик»? «Зайка»? «Рыбка моя»? «Крошка»? «Куколка»? «Малыш»? — перечислял Анри, а Матюша фыркал и смеялся. — Хорошо, определили, — Анри тоже развеселился. — Ещё что-то есть? Матюша вздохнул. — Не говорим о течках и гонах, — твёрдо сказал Матюша. — А вот это, прости, но нет, — запротестовал Анри. — Это важно. Очень. И это вот как раз обсуждать правильно и по-взрослому, как и способы контрацепции. И, раз уж мы с тобой об этом заговорили сейчас, — решился Анри, — то… когда у тебя ближайшая течка? Матюша промолчал и сильно потупил взгляд. — Мэтью, — позвал осторожно Альфа, — ты ведь омега, да?.. Что не так? Матюша просто приподнял рукава пальто и рубашки и показал на левом запястье свои старенькие смарт-часы для омег. На них не было никаких дат и обозначений ближайшей течки, экран показывал только время, температуру за бортом, количество пройденных шагов, количество затраченных и полученных килокалорий, кстати, с дефицитом почти в четыреста, и текущие сообщения в соцсетях. Информация об овуляции — ноль. — Не выстроился цикл, — начал Матюша врать, а потом решился. — Нет течек. Давно. Начались и закончились. Два года уже нет. И вздохнул: сами, типа, должны понимать, что это такое… Всё это случилось пять дней назад. И теперь Анри с утра пишет Матюше «Доброе утро, ангел», а вечером в следующие два рабочих дня забирал из училища, и они все эти вечера проводят у него дома допоздна. И Матюша не знает сейчас, пакуя в обёрточную разноцветную бумагу подарки, надо ли ему готовить подарок для своего такого взрослого любовника, к которому он продолжает обращаться на «вы», но мысленно зовёт «Анри», и если надо искать подарок, то что это может быть?