Глава 4

Дни к середине февраля стали длиннее. Вот и сейчас за окном ещё не темно и хорошо видно, как в спальне Генриха лежит на его плече Матюша и рисует какие-то узоры у него на груди своими тонкими, но сильными, какими-то паучьими пальцами пианиста. Но уже поздно, пора домой. Матюша перевернулся на спину, вздохнул и сел, спустив ноги на пол - пора собираться. - Останься, - тихо попросил Анри, сев в кровати. - Пожалуйста. - Надо заниматься, - после ещё одного вздоха ответил Матюша. Анри хотелось, чтобы он не убегал, вообще не уходил, чтобы гулял по его дому, сидел в гостиной, шумел водой в ванной, а главное - лежал с ним в одной пастели, просто спал с ним по ночам и просыпался по утрам. - Давай, купим тебе рояль, - предложил Анри и на вопросительный взгляд Матюши, пояснил: - Какой сам выберешь. Будешь заниматься здесь. Жизнь Матюши последние полтора месяца это очень насыщенное событиями и делами время. Подъём в шесть утра, сборы и дорога до училища. С восьми до четырех часов дня учёба, полноценный восьмичасовой рабочий день. Невероятные нагрузки и всё новые и новые произведения, которые даёт учить Герр Бокельман. Иногда на обед приезжает Анри, но не часто - не совпадает по расписанию с учебным планом Матюши. Но всегда забирает его с занятий, везёт чаще всего к себе, где и кормит чем-то средним между обедом и ужином, потому что в свой обед Матюша в лучшем случае что-нибудь попьет калорийное - сок или йогурт. Затем у них секс по расписанию. Анри уже понял, что Мэтью не нужно в рабочие дни много и долго, в отличие от него самого, а надо быстро, резко, но жарко и страстно, с ласками и поцелуями. Потом Матюша вырубается - иногда на пятнадцать минут, иногда на час. А потом, как сейчас, начинает собираться и Анри везёт его домой, где Мэтью ещё до полуночи занимается, учит сидя за электропианино в наушниках новые музыкальные пьесы, играет их, а Анри просит его сообщениями, - письменными и голосовыми, - идти отдыхать. Все выходные Матюша проводит с семьёй, и это тоже не отдых, - отец не разрешает оставаться дома: “никого дня тюленя, вы что?!”, - и тянет всех либо на выставку, либо в музей, либо на концерт-тусовку-соревнование! От таких нагрузок Мэтью, и так очень худой молодой человек, превратился в скелет - уже не только ребра торчат, но и широкие прямые плечи стали выглядеть костляво, и единственное мягкое место на теле, аккуратная круглая попка вот-вот могла исчезнуть. Поэтому предложение заниматься здесь, в квартире Анри, более чем разумное. Это давало бы время и силы на восстановление и занятия. Матюша не был готов пока просто к таким переменам. Он не думал. Он просто встроил в свой насыщенный график жизни их встречи и наслаждался эти три-четыре часа после учёбы и до домашних занятий общением и близостью с Анри. Матюше нравилось с Анри и то, и другое. Ему даже нравилося, когда Анри готовит что-то на обед и рассказывает про это блюдо, про ингредиенты, про страну происхождения этой еды и культурные традиции там, а Матюша в ответ может прочитать лекцию экспромтом о каком-нибудь композиторе этой страны, просто так, что на ум приходит: Неаполь значит - Верди, Великобритания, значит - Бриттен или Гендель, Франции, ну точно - Дебюсси или Сен-Санс. Так что им интересно в обществе друг друга. Но заниматься здесь?.. Он, Матюша, не знал, какого ему будет музицировать при Анри? А если не пойдет, не станет получаться, будет какая-нибудь неловкость? Пока Матюша, глубоко подзависнув от такого предложения, сидел на краю кровати и время от времени оглядывался на лежащего и улыбающегося ему Анри, произошло нечто странное. Слышно было, как поворачивался ключ в замке, кто-то открыл входную дверь в квартиру и женский голос начинал звать “папа” с ударением на последний слог и тараторить по-французски. Матюша метнул испуганный взгляд на Анри. - Ооо!.. - простонал тот, прикрыв на секунду лицо рукой. - Забыл! Сегодня же тринадцатое февраля? Это Бриджит. Моя дочь. Анри встал, быстро оделся в тёмно серые домашние штаны и положенную к ним толстовку, - он даже в этом был аристократичен и импозантен, - и подошёл к выходу из спальни без двери, у него квартира была почти без дверей, только в гостевую комнату и две ванные были двери, - обернулся на бледного и испуганного Мэтью. – Оденься, пожалуйста, - тихо, но улыбнувшись сказал Анри. - Я вас познакомлю. Пока Матюша одевался и рассматривал себя в зеркале в ванной комнате, он понял - а ведь до сих пор никак в его семье никто ничего не сказал ему ни по поводу рождественских его посещений спальни гостя, ни по поводу его вечерних поздних возвращений, ни по поводу явного изменившегося его аромата, теперь стабильно смешанного с ароматом этого альфы. Почему? Что за странная деликатность со стороны родителей? И уже на выходе, когда Матюша взялся за дверную ручку изнутри ванной, куда спрятался от бойкого женского голоса, стремительно перемещавшегося по бездверной квартире Анри, он понял, что, скорее всего, Анри, Герр Шеллинг, ещё до первого у них секса поговорил с родителями что-то касающееся его. Да-да, он же сам рассказал и поэтому очень легко тогда нашёл контакт с Матюшей, как будто спросил разрешения и получил консультацию, как можно и допустимо обращаться с таким редким экземпляром, как Матвей Ларский, и только тогда двинулся вперёд в отношениях с ним. Есть в нем, в Анри что-то всё-таки такое… старомодное, как у вымершей аристократии. С него станется спрашивать разрешения на ухаживания за Матюшей. Вот только Матюше нужны были не долгие ухаживания, а жаркий и страстный секс, и только потом уже обнаружилось, что и общаться, и проводить вместе время с Анри ему, Матюше интересно - нет никакой неловкости, неприятных ощущений, боли, тошноты, неприятного головокружения и перепадов температуры, а главное - глухоты, так сильно напугавшей Матюшу при его первом и до этого последнем романе, с Эддом. Пережив только что эти микро-открытия, Матюша наконец-то вышел из ванной и пошёл на голоса в гостиной. Там в креслах сидели и разговаривали на французском языке Анри, так и оставшийся в своей стильной домашней одежде, и молодая женщина-бета, примерно одного возраста с Малани, но абсолютно другая. Её каштановые тёмные кудрявые волосы были собраны в большой и растрёпанный узел прямо на макушке, на лбу они были перевязаны каким-то пестрым платком, как тюрбаном, из-под которого вниз свисали жёсткие пружинки-пряди. В ушах были огромные блестящие серьги-кольца, а на шее несколько ниток длинных бус с крупнокалиберными шариками. Она была одета в чёрное трикотажное платье, облегающее сверху и расклешённое после пояса, с гигантским цветком-аппликацией на подоле слева, в красных колготках и чёрных, кожаных, коротких, сильно стягивающих стопы сапожках. Было в этом стиле что-то цыганское, но стилизованное, фальшивое, не такое настоящее и хенд-мейдное, как у Мелани, постоянно что-то покупающей на барахолках и шьющей свои немыслимые наряды самостоятельно из чёрти чего. Нет, это была нарядная, хорошо, богато и продуманно одетая парижанка. Лицо её было каким-то мелким, и было в нём что-то одновременно хищное, высокомерное, быстрое и при этом глупое, обезьянье. Матюша вышел почти на середину гостиной и встал перед беседующими в креслах отцом и дочерью. Молчал. Но увидел, что его первым увидела женщина и прекратила разговор с отцом. Анри обернулся на Матюшу, так и стоявшего в своих чёрных, в облипку джинсах, в белой рубашке в мелкую голубую полосочку с расстегнутыми сверху пуговицами и в светло-голубом пуловере с V-образным воротником, заложив руки за спиной и обхватив одной другую за локоть. – Бриджит, - сказал по-немецки, вставая Анри. - Позволь тебе представить: Матвей Ларский, музыкант. Мэтью, это моя дочь, Бриджит Шеллинг. Анри всё сделал безупречно, по всем правилам этикета: женщине представили мужчину, мужчине - женщину. Сейчас Бриджит должна, не вставая с кресла, но подавшись корпусом вперед, протянуть кисть Матюше для рукопожатия и что-нибудь сказать, типа: “ах, так вот кто занимает теперь все свободное время моего отца” - или - “а, тот самый Мэтью!” - или - “приятно познакомиться, много наслышана о вас, молодой человек.” Но Бриджит, не переставая улыбаться приклеенной улыбкой и не спуская глаз с Матюши, заговорила со своим отцом по-французски, при этом нагло рассматривая Матюшу сверху вниз и обратно. Её лицо, особенно губы стали кривиться в презрительной усмешке. Она говорила быстро, явно что-то обидное. Матюша уже третий год изучавший сначала в лицее, а теперь в училище французский язык, выхватил несколько знакомых слов, соединил их с этим выражением лица, грубостью и нахальством интонаций, и понял: Бриджит ничего о нём до этого не знала, видеть его здесь не ожидала и приняла его за омегу-проститутку, обслуживающего её отца. Дорогую проститутку, постоянную пассию, раз отец не просто вытолкал его, Матюшу за дверь, а решил представить дочери. – Бриджит! - тихо, но строго остановил этот поток оскорблений Анри. - Матвей Ларский, сын моего друга и компаньона по журналистским расследованиям, писателя и доцента Гамбургского университета, Герра Ларского, у которого ты как-то давно брала интервью для своей студенческой газеты во время учебы! Ты забыла? Это все Анри, знавший назубок статус каждого человека, с кем работал или общался, проговорил скороговоркой и на немецком. Повисла пауза. Сейчас Бриджит рассмеется, начнёт объясняться и извиняться, будет говорить по-немецки и прыгать вокруг Матюши, пытаясь сгладить всю эту отвратительную ситуацию, а Матюша будет вежливо принимать извинения, приглашения в гости и заверения в своём почтении. Что-то внутри Матюши дернулось, но не болезненное, а злое и весёлое. Вот так тебе и надо! Проститутка!.. – Ах, мой бог! - начала ожидаемо по-немецки и театрально заломав руки, Бриджит. - Я такая глупая, простите, месье Ларский... – Не стоит извиняться, - сказал, резко вспомнив французский Матюша. - Вы всё правильно поняли, мадмуазель, - и уже подходя к ошалевшему Анри, обвив ему рукой шею, он нежно промурлыкал, переходя на немецкий. - Ведь мальчик-эскортник, путана - это так будоражит нервы, не правда ли, папочка? Рад был знакомству, Бриджит! - закончил по-французски Матюша, легко улыбаясь и, пребывая в прекраснейшем настроении, пошёл к входной двери, на ходу снимая свое полупальто с вешалки в прихожей. За ним ожидаемо побежал Анри, а за ними двумя - Бриджит, что-то говорящая уже исключительно только на немецком о том, что это просто какая-то нелепость и недопонимание, которое взрослые люди легко могут забыть за распитием бутылочки вина! Анри, уже когда Матюша вызвал лифт и стоял, отвернувшись от них, что-то неразборчивое рявкнул Бриджит и она, естественно, хмыкнув, ушла. Понравилось?! Лифт подъехал и Матюша вошёл в кабинку. А Анри нет. – Ты же понимаешь, что это просто недоразумение! - твёрдо сказал, а не спросил Анри, глядя немигающими глазами в лицо Матюши. – Всё нормально, - ответил тот, и даже улыбнулся со вздохом, облокотившись спиной о зеркало в лифте. - Даже весело. Оказывается, похож на шлюху, - Матюша начал смеяться, но остановился. - Думаю, вам двоим есть что обсудить, - и нажал на кнопку “зеро”. Бриджит, - о приезде которой Генрих напрочь забыл, купаясь в водовороте страсти и нежась в ласках своего юного любовника в последние два месяца, - высказав отцу массу неприятных, но вполне справедливых слов: предупреждать надо!.. - а потом получив от него полный отчет о всём происходящем в его жизни в последнее время, и пожелав ему счастья и любви с этим мальчиком-омегой, уехала к подругам в Гамбурге, с которыми и собиралась провести эти праздничные дни, а к отцу заскочила только чтобы повидаться. Она уже давно перестала нуждаться в его внимании и заботе, а обеспечение от него взрослая дочь получала регулярно и в более чем требуемой мере. Как только её такси отъехало, Генрих начал названивать и писать Матюше. Естественно, безрезультатно. Матюша не приехал домой. Это Генрих узнал, позвонив самому Ларскому. Генрих не стал скрывать случившегося, а в общих чертах рассказал о нелепом знакомстве своей дочери с сыном Герра Ларского и о том, что Мэтью уехал от него, обидевшись. Почему-то реакция Ларского, - его резко сменившийся тон, сухость и краткость фраз и вопросов, - сильно напугали Генриха. И тут он вспомнил, что когда после приёма в ноябре, поговорив сначала с Ларским старшим, пришёл просить у обоих родителей Матвея разрешения ухаживать за их сыном с целью далеко идущей, - долгосрочные отношения и, скорее всего, даже женитьба на Матвее, - то Мария, мать Мэтью, спокойно, но очень серьезно, без кривляний и намёков, рассказала о диагнозе Матвея, поставленном ему ещё в трехлетнем возрасте, о сложностях с коммуникацией и социализацией у их сына, о его молчаливости и отстраненности из-за инвалидности, которую многие воспринимают как умственную отсталость, а многие - как придуривание и нежелание учиться и работать, и самое главное, о том, как первый и на тот момент единственный сексуальный опыт едва не снёс всё то, что полтора десятилетия семья, внимательные учителя, психологи и врачи выстраивали в сознании Матюши и как он на их глазах едва не погрузился в полный идиотизм, в глобальную клиническую депрессию, посттравматический синдром у него и теперь ещё есть и это навсегда, как он чуть не выпал в потерю рассудка и беспамятство, и высказала она это все только с одной целью: готов ли Герр Шеллинг взвалить такую ответственность на себя за столь хрупкое психическое и физическое здоровье их сына? И Герр Шеллинг сказал, что готов. А вот сейчас он знатно облажался - Матвея в его присутствии оскорбила его собственная дочь, а он его отпустил и сейчас этот самый Матвей неизвестно где находится! Сначала надо выяснить - где!?. А через час Генри пришла ссылка на какое-то видео, загруженное в в одной из соцсетей, и прислал ему её Мэтью со своего аккаунта. Генри перешёл по ней, посмотрел. И окаменел от ужаса. За ней пришла другая ссылка. А потом ещё третья. Он просмотрел все видео. Они все были выложены на странице Мэтью, Генри знал, что доступ к этому аккаунту имеет сам Матвей и его сестра, Мелани. Там пиарится творческая деятельность Матюши, видео, где он играет на различных конкурсах и выступлениях, всегда с ссылкой на его личный и их семейный сайты, где можно посмотреть выступление целиком, и ещё много очень красивых, но вполне невинных фотосессий Мэтью во всяких необычных нарядах - фраках, смокингах, каких-то стилизованных под старину или наоборот, в стиле стимпанк костюмах, различных рубашках. У него более ста тысяч подписчиков, явно больше интересующихся красивым модельной внешности мальчиком-омегой, чем его творчеством. Но эти видео, что выложил сам Матвей, они были совершенно другого характера. На первом видео длиной в тридцать секунд стоял перед камерой Мэтью в какой-то захламленной комнате. Он был в своей сегодняшней рубашке, без пуловера, с расстёгнутыми пуговицами и подвёрнутыми манжетами на рукавах. Звучала музыка. Мэтью немного пританцовывал, держал ритм волной тела какого-то техно и очень незаметно передёргивал плечами, постепенно поднимая свободную руку вверх, а во второй держал небольшую бутылочку какой-то молодёжной алкашки. Выплывал сбоку текст: "Так выглядят мальчики из эскорта, да? " В этот момент из-за его спины возникли обнимающие его, Мэтью за живот спереди руки. И когда он немного отклонился, то стал виден точно такой же длинный, как сам Мэтью, кудрявый блондин Джулиан, немного более рельефный, чем костлявый Мэтью, тоже в рубашке. Он также танцевал, но гораздо динамичней. Мэтью, до этого смотрящий в камеру, повернул к Джулиану голову, и они стали целоваться, а потом Мэтью разорвал поцелуй и расхохотался, глядя в камеру. На втором видео парни уже стояли друг напротив друга, руки у обоих подняты, торсы оголены, рубашки у обоих расстёгнуты. Рядом был текст: "Идеальные парни веселятся! Присоединяйтесь!" Они опять танцевали под другую музыку, но снова техно, более медленную. Плавно и ритмично. Джулиан был с поднятыми руками, а Мэтью скорей наоборот - руки отвёл назад. И тут они снова начали целоваться не касаясь руками, а только втягивая, захватывая друг друга ртами. Потом поцелуй разорвали, Мэтью повернулся спиной к экрану и стал уже прыгать под музыку с тоже поднятыми руками, размахивая ими над головой. А Джулиан приблизился пританцовывая, к камере лицом и сказал: "Хочешь нас обоих, папочка? " - и отошёл, не разрывая зрительного контакта, делая телом плавные движения, как будто он насаживается на чей-то член и ему в кайф, при этом трясь спиной о спину танцующего Мэтью, уже переставшего прыгать, а тоже танцующего медленно и плавно. На третьем видео они сидели друг напротив друга под медленную музыку. Джулиан сделал затяжку самодельного косяка, а потом открыл рот и выдохнул сильной струей в открытый рот Мэтью, знаменитый номер травокуров "паровоз". Когда Мэтью втянул этот пар, закрыл рот и повернулся, лицом к камере, было видно, что он уже полностью обкурился, взгляд поплыл. Он прищурился и тут его накрыло - он широко улыбнулся, какое-то время завис с этой идиотской улыбке, а потом стал хихикать, завалился, на бок и вывалился из кадра, а к нему нырнул и Джулиан, явно там внизу приставая к Мэтью с поцелуями. Надпись рядом гласила: "Мы такие плохие мальчики-омежки, закачаешься! " Генрих начал названивать всем: Мэтью, который, конечно, трубку не брал, Ларскому старшему, который тоже в ужасе наблюдал то, что выкладывает его сын в соцсети, Марии, которая бросилась искать адрес этого придурошного друга Мэтью, Джулиана, Мелани, требуя, чтобы она тут же удаляла эти видео, которые набирали за считанные секунды многотысячные просмотры и их явно кто-то для себя скачивал! Конечно, вся ситуация с Бриджит была неприятной. Но не до такого же уровня! Ларские так ничего и не нашли - ни номера телефона, ни адреса этого Джулиана. Отлично родители следят за жизнью сына, даже не знают ничего о его единственном друге! Начали шерстить аккаунт этого Джулиана. Там тоже были эти же видео! Но без такого количества просмотров - у него аудитория подписчиков была на много меньше. Увидели геолокации его нынешней работы, где он по утрам работал официантом - отель в центре Гамбурга. И некоторые фото с той же комнаты, где они с Мэтью сейчас явно зависали. Главное, чтобы они там и оставались, а не потащились ещё куда-нибудь искать приключений на свои омежьи задницы! Генрих смог, при помощи своего секретаря, запряжённого в это дело поздним предпраздничным пятничным вечером, определить лишь адрес улицы и дом, где живёт этот невозможный Джулиан, по ходу отметив в своём сознании, что от такого дружка надо избавляться его любимому мальчику. Итак, Генрих знал улицу и номер дома. Не квартиры. Но это уже было что-то.

***

Почти под утро он стоял у страшной развалюхи-пятиэтажки, панельке времен падения Берлинской стены, какие строили для гастарбайтеров в ФРГ и которые в итоге превратились во всех больших городах Германии в так называемые "турецкие кварталы", хотя там могли жить и сирийцы, и палестинцы, и чёрти кто. В доме было всего два подъезда, пять этажей, на каждом по три квартиры. Тридцать дверей, во все был готов позвонить этот импозантный, богатый, знаменитый в кругах финансистов и предпринимателей мужчина-альфа ради того, чтобы найти своего молодого и обидчивого любовника омегу. Совершенно при этом не смущаясь тем, что сейчас он, этот добропорядочный немец, разбудит весь дом. Переживут. Но ему повезло. Когда он зашёл в первый подъезд, то нос к носу столкнулся с молодым немного сонным парнем, явно европейской наружности, бегущим, скорее всего, на какую-нибудь утреннюю подработку в День Святого Валентина. – Привет, где Джулиан Капуа живёт, знаешь? - в лоб спросил Генрих. - Я кузен его отца, - соврал Генрих и облегчил он ему трудную дилемму: - Надо передать денег. Через минуту Генрих звонил в среднюю дверь лестничной площадки на третьем этаже. Звонил много раз. Подряд. Желая разбудить тех, кто сейчас спрятался за дверью. Когда он уже готов был начать колотить в дверь, она открылась и в щель стала видна чья-то незнакомая молодая мордашка - парень-бета, в одних трусах, тёр заспанные глаза и ничего не понимал. – Вы чего? - спросил он едва шевелящимися губами и в воздухе противно запахло нечищеными зубами. - Чего вам? – Джулиан Капуа здесь живет? Он дома? – Да вроде был тут. А вы кто? Конь в пальто! Но Генрих вместо ответа сильно рванул дверь на себя и вошёл в темную, холодную, не просто душную, а вонючую, сильно захламленную квартиру. – Эй, вы чего? - попробовал протестовать бета, но Генрих неожиданно для себя рыкнул и парень скрылся на кухне, начал там наливать воду в чайник из-под крана. Герр Шеллинг был альфой, поэтому недолго размышлял, за какой из закрытых обшарпанных дверей этой ужасной квартиры, спрятались две омеги. Он вошёл в комнату, холодную, чудовищно захламлённую, задымлённую вчерашним курением травки, но не тёмную - горела настольная лампа, освещая полностью заваленный чёрти чем стол, да и из окна, не прикрытого занавесками уже начал литься ранний синеватый утренний свет. На расстеленном вперед полутороспальном диване спали двое омег. Джулиан лежал по пояс голый животом вниз, обхватив подушку руками с повернутой набок головой. А Мэтью спал на другой половине дивана, свернувшись калачиком, на боку, спиной к другу. На нём так и остались - та самая светлая рубашка в мелкую полосочку и чёрные джинсы. Генрих сел рядом с ними на стул. Сексом не пахло. Другими альфами тоже. Хотелось растолкать парней, наорать на Джулиана и забрать с собой Мэтью домой, там привести в божеский вид и потом уже поговорить серьёзно. Выкидывать такие номера с видео в интеренете - это очень плохо. Убегать и пропадать, отключая смарт-часы - плохо. Курить травку и пить всякий жуткий блевотный алкоголь - плохо и ещё раз плохо. Но что-то подсказало Генриху, что не стоит так делать. Мальчишки всего лишь мальчишки, к тому же ещё и омеги. Разлучать их, наказывать, ругать - будет только хуже. К тому же Генрих понял, скорее даже не сознанием, а инстинктом, что Мэтью потянулся к нему, пожилому и уже порядком бывалому альфе, за тем, чего ему не хватало в своём собственном отце, строгом и слишком требовательном к детям, особенно - сыновьям, в Никите Ларском. И становиться сейчас вторым таким же строгим и требовательным отцом, ему, Генриху, не стоит, он лишь отпугнёт этого ранимого мальчика. Генрих встал, нашёл какое-то покрывало, накрыл им обоих спящих парней, выключил свет, открыл форточку. В этой комнате физически оставаться было неприятно, казалось, что все вещи какие-то липкие или пыльные, но Генрих стойко преодолел отвращение, вытащил из дверного замка комнаты ключи и вышел. В коридоре наткнулся уже на другого парня, тоже бету, удивленно посмотревшего на Генриха. – Я - альфа Матвея, друга Джулиана, - объяснил он, - сейчас я выйду ненадолго, а потом вернусь, хорошо? Парень пожал плечами. Генрих вернулся минут через сорок, отыскав в округе аптеку, где купил алкозельцер и нурофен, кафе, где взял два латте на миндальном молоке и два круассана в бумажном пакете, и магазин, где уже для себя купил бутылку минералки и свежевыжатый сок из смеси овощей и на основе выбранных им же яблок. Парни все так же спали, только Джулиан начал ворочаться, явно замерзая своим оголенным торсом. Генрих поставил всё принесённое с собой на стол, немного отодвинув горы косметики, грязной посуды и не пойми чего ещё, включил верхний свет, - порванный икеевский абажур с одной из трех лампочек, - и стал наблюдать, как парни начали крутиться под этим светом, холодом и чувствуя чужое присутствие. И только тут, отгоняя злорадное желание растолкать этих непутевых омег, Генрих, снова присев на стул, дотронулся до запястья Мэтью, обхватив его своей ладонью. Мэтью вздохнул, просыпаясь и, немного потрепетав своими длинными и густыми ресницами, приоткрыл глаза и поднял их на сидящего рядом Анри. Несколько секунд приходил в себя, проморгался, осмотрелся приподнявшись, увидел за своей спиной уже начавшего сильно ворочаться Джулиана, и, больше не глядя на альфу, снова упал на подушку и полностью отвернулся от Анри. – Мэтью, хорош дурачиться, - с улыбкой тихо проговорил Анри, - вставай и поедем, м? Матвей, продолжая лежать отвернувшись от Анри, замотал отрицательно головой. – Который час? - подал недовольный голос Джулиан, и так как ему никто не ответил, он потянулся к стоящему с его стороны заваленному вещами стулу, нарыл там телефон, посмотрел и застонал, - Семь утра! Ну, зачем, зачем нас надо будить в выходной в такую рань!? Потом Джулиан резко сел и уставился на Генриха. – Чёрт… - пробормотал он, - Вы-то тут как оказались? - и не дожидаясь каких-то объяснений, стал тормошить Матвея. - Мэтт, эй, тут твой мужик припёрся, вставай! Так, ладно, я первый в душ! Джулиан просто в одних трусах выпрыгнул из постели, похватал какие-то вещи и убежал в коридор, а оттуда - в ванную. Не было его долго, минут тридцать, а то и сорок. Всё это время Анри уговаривал Мэтью поехать домой или к нему и там помыться, привести себя в порядок, поесть. А Матюша только упрямо качал головой, не проронив ни слова. Также молча он сел в кровати, взял кофе, сделал несколько глотков, от круассана отказался, алкозельцер принял, запив его опять же кофе, а не минеральной водой, которую попивал Анри и предложил ему. Генрих рассматривал с удивлением и улыбкой мальчика: чего он так испугался?.. почему прячет глаза?.. не отвечает на вопросы?.. Ну, похулиганили они с Джулем вчера, но никто не умер и конец света не наступил. Анри не мог этого понять, но мог помочь пережить это дикое чувство стыда за содеянную шалость, навалившееся на Матюшу. Наконец-то появился Джулиан, у которого Мэтью спросил разрешение взять чистое бельё и полотенце, после чего тоже сбежал в ванную. А Джулиан взял кофе, который до этого глотнул Мэтью, и стал его пить и делать себе макияж. – Этот стаканчик Мэтью, - предупредил Генрих, - для тебя вот этот. Джулиан на секунду уставился на Генриха, глядя на него через висящее на стене над столом зеркало, а потом пожал плечами и продолжил пить из уже начатого стакана Мэтью. Такое могут делать только омеги! Или маленькие девочки - взять друг у друга бельё, трусы, между прочим, и носки с футболкой, пить из одной кружки или есть, по очереди откусывая, одно яблоко! Никогда такое не возможно у альф! Вот уж действительно, альфы абсолютные собственники: моё значит - моё и моё навсегда. – Мы вообще-то, - начал не глядя на Генриха, продолжая подводить глаза карандашиком и гладя скулы широкой кистью, Джулиан, - мы с Мэттом по магазинам шоппиться собрались. Если вы не в курсе, то напоминаю: сегодня день всех влюбленных. День Святого Валентина, четырнадцатое февраля. А значит, в магазинах будут скидки и подарки за покупки, а у нас с Мэттом ещё и чеки, участвующие в лотереи в Berghouse. Так что, мы будем благодарны, если вы… Генри, да?.. подкинете нас до центра.

***

В Berghouse действительно, несмотря на раннее время, а приехали они туда почти к открытию, к десяти, до этого позавтракав в сетевой кафешке, было столпотворение - на первом этаже ещё и концерт был, а на пятый этаж ведущий мероприятий по громкой связи зазывал всех в полдень на модный показ и розыгрыш призов по чекам за покупки на прошлой неделе. Интересно, когда Мэтью с Джулем успели на прошлой неделе сгонять сюда и что-то купить? А, наверное в тот вторник, когда у Мэтью занятия закончились неожиданно рано из-за учебной эвакуации и он потом уже на улице ждал Анри, видимо, до этого он и ходил несколько часов здесь с Джулем. Омеги парни реально пришли сюда за покупками сегодня, почти все магазины делали большие скидки и уж точно все дарили подарки покупателям, в основном это были скидочные одноразовые ваучеры с ограниченным сроком действия, то есть, приглашение что-то купить в дни без скидок. Генрих внимательно наблюдал за парочкой друзей, при том что Мэтью так ни разу и не посмотрел в глаза Анри, но был всё время рядом и даже несколько раз брал его за руку, но так по-детски, так беспомощно, просто как малыш. Тощий и длинный, нереально красивый и невероятно вкусно пахнущий малыш! А Джулиан был наоборот - весел, активен, доставал продавцов вопросами, впрочем, было в нём какое-то обаяние, вульгарность и раскованность, так что люди были рады ему услужить и помочь. Генрих ожидал, что Джуль вот сейчас и покажет себя как дружок-паразит - начнёт ныть, что у него не хватает денег и просить Мэтью что-нибудь ему купить, но ничего подобного не было. Джуль злился на то, что какая-то понравившаяся ему вещь даже со скидкой ему не по карману, но ни разу, - а Генрих следил за этой парочкой внимательно, - не попросил Мэтью купить ему что-то или одолжить денег. Правда, все подарки от покупок Мэтью, если в том или ином магазине Джуль ничего не купил, отдавал другу - вот те самые ваучеры, какие-то саше с кремами и масками, пишущие ручки и пробники туалетных вод. Ну куда этим омегам, на запах, красоту и раскованность которых все альфы, даже с супругами, сворачивали головы, куда им духи!? Любая парфюмерная компания с радостью бы купила их аромат с феромонами, если бы это не было строжайше запрещено в нормальных цивилизованных странах. Как раз к полудню, уже с несколькими бумажными пакетами из различных магазинов, в основном - одежда и электроника, они втроём добрели до последнего этажа, где и начался показ мод. Ничего особенного, просто ребята из дизайнерского колледжа представляли свои коллекции, надев что-то ужасное бесформенное и громоздкое на нетипичных моделей, явно их же сокурсников или учащихся других курсов. Джулиан и Мэтью откровенно угорали от этой одежды, говоря, что готовы носить почти всё, что считается модным в данном сезоне, но такое - никогда, даже под наркозом не наденут! Генриху понравилась и эта их позиция, и их весёлость, и то, что на них сначала, а потом на него смотрят все альфы, на них с любопытством и похотью, на него, на Генриха - с опаской и завистью. Отхватить сразу двух таких красивых и сладко пахнущих мальчиков-омежек, да ещё и в таком немолодом возрасте! Наверняка, большинство альф бесилось, но объясняли они это себе большими деньгами явно богатого и хорошо сохранившегося папика-альфы. Показ закончился и на подиум вышел ведущий мероприятия, голос которого уже два часа терзал уши посетителей торгового центра - немного манерный, ухоженный средних лет омега-мужчина, то ли из бывших моделей, то ли из актёров. Начался розыгрыш призов за чеки. В качестве этих самых призов были товары от магазинов-спонсоров этого мероприятия, располагающихся в этом же центре, и была это всё всякая ерунда, но каждый раз, когда кто-то выигрывал ручной миксер для коктейлей или набор полотенец и счастливчик поднимался на подиум, ведущий устраивал такой приём и так побуждал аудиторию присоединиться к овациям, что мальчишки просто затыкали уши. Ну, и не удивительно, выиграл чек Мэтью и он тоже пошёл, спокойно и уверенно, на подиум, очень ровно и красиво по нему прошёлся, показал ведущему чек с номером, принял из его рук коробку с напольными весами, повернулся к залу, слегка улыбнулся для фотографа снимающего всё мероприятие, и также спокойно, твёрдой походкой прошёлся по всему языку подиума и спустился по ступенькам в зал. Генрих не ожидал такого публичного спокойствия и даже грации на людях от всегда немного как-будто стесняющегося Мэтью. Оказывается, он вовсе не стесняется! Вот это открытие. Естественно, эту плоскую коробку со стеклянными напольными весами Мэтью тут же отдал Джулиану, обрадовавшемуся подарку, как ребёнок. Скоро розыгрыш призов закончился и все стали расходиться. Генрих предложил омегам посидеть в ресторанчике на этом уровне. Пятый этаж Бергхауза это место самых дорогих магазинов и небольших ресторанов, здесь только на таких мероприятиях полно народа, который потом быстро покидает это место - дорого, по-настоящему дорого тут всё. Генрих пригласил и Мэтью, и Джулиана на этот раз в самый простой ресторан, не итальянской и не французской кухни, где оба омеги заказали по супу, а сам Генрих взял стейк средней прожарки и бутылку минеральной воды на всех. Когда принесли заказ и все попробовали то, что взяли себя, атмосфера немного стала легче. Весь день Мэтью не смотрел на Генриха, а Джулиан хоть и рассматривал иногда в упор альфу, не разговаривал с ним, да и повода не было. А теперь был. – Мэтью, ты так красиво прошёлся по подиуму, - начал, смотря на Мэтью, Анри, - прямо модель и внешние данные подходящие. Не ожидал. Мэтью искоса стал поднимать взгляд и даже начал улыбаться, но тут вмешался Джулиан. – Ой, да мы у Мэтта дома на его беговой дорожке натренировались по всякому ходить, это он ещё скромную проходку выдал. – Беговая дорожка? - Генрих продолжал обращаться только к Мэтью. – Ну, да, - опять ответил за него Джулиан, - отец Мэтта заставляет его ходить, он же ведёт по сути дела сидячий образ жизни. Вот я и предложил, что научу его ходить по всякому, и от бедра, и ровно, и криволапенько, и руками по всякому размахивать при ходьбе. Я же в модельной школе учился, да-да, три месяца, ну и вообще мне интересно, как какие модели ходят, я специальные ролики в Инстаграм одного блогера смотрю, где он разбирает различный подиумный шаг и показывает, как это воспроизвести. – И как успехи? - спросил Генрих наконец у Джулиана. - У Мэтью - как успехи? – Мэтью? - удивлённо переспросил, но не стал на этом заострять внимание Джулиан. - Ну, вы же сами могли убедиться, что ходит он крепко, ровно, ноги, как и положено омегам, ставит в одну линию, мог бы, правда, немного и покачать бёдрами и руками поинтересней размахивать, но то, как он прошёл - это классика. Ой, а давайте мы вам после обеда, - оживился ещё больше Джуль, - на том самом подиуме покажем, как мы ходим? А то эти ребятки никакого впечатления ни на кого не произвели, так мы хотя бы вас порадуем, хотите? И действительно, через час они все снова оказались в том самом зале, где ещё недавно была толпа, а сейчас редкие покупатели входили и выходили из дорогих магазинчиков. Парни оба залезли на никому уже не нужный подиум и тут началось! Они просто ходили туда-сюда, но каждый раз проходка Джулиана отличалась то длинной шага, то вилянием бёдер или наоборот, полным покоем корпуса, то различными видами размахивания рук, то осанкой, и каждый раз он на краю подиума устраивал какое-то шоу из верчения, пережимов, поворотов! Тогда как Мэтью ходил всегда одинаково, немного улыбаясь, немного опустив вперёд голову, останавливался в нескольких классических позах на конце подиума. И если все действия Джулиана это была демонстрация самоуверенности и эпатажности, то Мэтью показывал себя так, как будто… дарил, да разрешал посмотреть на себя, открывался и предлагал любоваться собой, простым и нежным. Генрих почти с самого начала стал снимать это не длинное шоу на свой смартфон, и был неприятно удивлен, когда увидел, что вокруг снова собрались люди, и это были в основном альфы, одинокие и с супругами обоих полов, и все тоже стали снимать красивых мальчиков-омег. Когда они сошли по лесенке обратно на пол зала, то им даже стали аплодировать, на что Джулиан всем приветственно помахал высоко поднятой рукой, а Метью наконец не только взял Анри за руку, но и прильнул к нему телом, за что тот был мысленно очень благодарен омеге, так как это сразу отшивало всех альф, уже готовых подойти к парням - знакомиться. А ещё Мэтью наконец посмотрел в глаза Анри, улыбнулся. – Мне очень понравилось, - прошептал Анри ему на ухо, притянул за тонкую талию к себе. - Правда, очень. Можно мне сделать тебе подарок? За это и в честь дня всех влюбленных? Чего бы тебе хотелось, м? – Мэтт давно хочет проколоть ухо и вставить себе туда серёжку,- влез в их интимный разговор Джулиан, но это было даже не плохо, потому что Мэтью уже ожидаемо стал отказываться, мотая головой, а тут он неожиданно снова посмотрел в глаза Анри и улыбнулся, как бы спрашивая: можно? – Конечно, можно, - ответил на незаданный вопрос Анри, - на этом этаже есть отличный ювелирный магазин. Из ювелирного они вышли ещё с несколькими пакетами. Помимо трёх пар разных серёжек для мальчиков-омег, естественно, всех из белого золота с разными по каратности и цвету бриллиантами, Анри купил Мэтью несколько колец, и тонких, и крупных, и широких, но всех были плоскими, с камнями и без, почти на все, кроме больших пальцев рук. И ещё абсолютно мужскую брошь-бутоньерку на лацкан пиджака, тоже из белого золота и украшенную несколькими видами камней, так что получался очень красивый удлиненный букетик размером с половину карандаша в нежно зелёных и синеватых оттенках, под цвет глаз Матвея. Генрих никогда не замечал раньше ни на Мэтью, ни на его отце, и уж тем более ни на его брате-альфе, каких-либо украшений, а оказалось, что мальчик любит побрякушки, стоившие, правда немалых денег, но Генрих отметил про себя, что ему очень, прямо очень-очень нравится тратиться на Мэтью и особенно вот на такие дорогие подарки, обвешивать его бриллиантами. Было в этом что-то пошлое и шикарное одновременно. Но надо было ещё проколоть Мэтью уши. И для этого спустились на несколько этаже и заглянули в барбершоп, где красавец-альфа брутальной наружности с забитым татуировками левым “рукавом”, с бородкой и короткой стрижкой, даже не посмел ни разу взглянуть в глаза Мэтью, даже через зеркало, сразу почувствовав ревнивого собственника альфу при этом мальчике-омежке, зато Джулиана провожал, пока тот перемещался по небольшому залу, такими облизывающими взглядами, что даже Генриху стало неловко и успокаивало лишь то, что Джулиан никак на это не вёлся и явно свой контакт этому мистеру-брутальность не оставил, зато последний дал им всем свои визитки и пригласил на стрижки, бритьё и укладки. Ага, уже спешим! Мэтью решил пока вставить только одно крохотное, едва заметное колечко в левое ухо, а потом, сказал, что определится - прокалывать ещё или нет. На подземной парковке все, уже сильно устав к концу дня, проведённом в торговом центре, сели в Мерседес Анри и поехали. Сначала завезли Джулиана в его гамбургские ебеня, а потом вернулись в центр. Конечно, надо было везти Мэтью домой. Но он так отчаянно не смотрел в глаза Генриху, - а до этого ведь отводил взгляд с самого пробуждения и почти весь день, - так отрицательно помотал головой сейчас, что стало понятно: за вчерашнее озорство его ожидает взбучка дома и он боится. Генрих не мог представить, чтобы Ларский старший позволил себе распускать руки и наказывать мальчика физически. Но за ту неполную неделю, что Генрих провёл с семьей Ларских в их домике в деревне под Гамбургом, он кое-что про них понял. Во-первых, у отца семейства, мужчины-омеги, до сих пор страстный роман с собственной женой, омегой, Марией. Ничего в её внешности не было пленительного или даже особенного, самая не высокая в семье, даже дочь на полголовы выше, волосы средне-русые, черты лица ровные, красивые, но без яркой и запоминающейся индивидуальности, но что-то во всей ней при этом было невероятно сильное, в ровной осанке и лице, что-то абсолютно не свойственное омегам. Генрих даже подумал, не балерина ли она в прошлом или спортсменка, но когда спросил напрямую, оказалось, что она вообще ничем таким в жизни не занималась, даже на дискотеке танцевать не умела. Генрих представил, сколько проблем эта пара омег имела от повышенного внимания альф к ним обоим - этих существ в мире мало и становилось всё меньше, за внимание омег обоих полов альфы в развитых странах вели настоящую борьбу, а тут две омеги вышли из этой игры, соединившись и уделяя внимание исключительно друг другу! Да, они оба, родители Матью, были омегами, как знал Генрих, не только сами сбежавшие из страны немыслимого жестокого обращения с людьми их подвида, но ещё и дочь свою, тоже омегу, похищенную и удерживаемую в рабстве пят лет, умудрились вытащить. И это при том, что они оба были слабыми существами и у них вообще не было инстинктов и силы альф, только невероятной мощи интеллект и интуиция. Но за интеллект и повышенную чувствительность не любят и не испытывают страсть на протяжении более чем тридцати лет друг к другу. А в этой паре такие чувства были! Хорошо ли это? Да это прекрасно! Именно об этом, как о недостижимом идеале кричат все виды искусства всех времён и народов! Но в быту, на практике, в семье такая сосредоточенность исключительно друг на друге, наверное, всё-таки не нужна. Хорошо, что в их семье такие чувства испытывал лишь один из супругов - Никита. Он как-то закатил целый концерт в один из этих праздничных вечеров, играл на рояле, отогнав со своего постоянного места Мэтью, и пел любовные песни на английском и их родном языке. Только для жены! А Мария, спокойно и тихо при всём при этом поглядывая на неровно дышащего в её сторону мужа, наблюдала за оравой детей, видя кому что нужно, кто где находится и чем занят. Дети, и их сыновья, и их внуки, сидели на ковре и занимались каждый своей игрой. И если и Мария, и Александр сами не играли, а помогали малышам, - тут посмотри, какой цвет подойдёт, а вот тут у тебя дырка в картинке, найди деталь, - то Мэтью играл сам, взял и стал складывать, как ребёнок, сложную картину “Гибель Помпеи” из пазлов. И Генрих сделал выводы - с одной стороны, Матюша сам себя развлекает, с другой - не умеет играть с детьми, а с третьей на лицо было то, что на любовь к странному сыну у них, в этой семье уже не было сил и времени. Во-вторых, к Мэтью в семье Ларских относились все не одинаково. Ещё в самом начале знакомства Генрих понял, что младший сын, Александр, на четыре года младше Мэтью, занимающийся греблей и выглядящий как типичный подросток-альфа спортсмен, привык самоутверждаться за счёт Матюши, постоянно его обижая, делая из его имени прозвища, не гнушался давать ему замечания и указания, и даже загружать домашней работой, которую назначали им на двоих - Алекс просто мог свалить куда-нибудь и всё приходилось делать Мэтью. Например, когда Мария в последний вечер попросила их обоих снять всё постельное бельё со всех кроватей в доме, кинуть в стирку в специально оборудованном подвале, чтобы потом их помощница по дому, после их отъезда уже получила его постиранным и высушенным, так вот Алекс просто ушёл на задний двор и там со смартфоном в руке качался на старых качелях, а Мэтью безропотно сделал всё сам! И никто из родителей не высказал ничего Александру и уж тем более не заставил его сделать веленное или как-то чем-то загрузить его, чтобы наказать! Итак, Мэтью в семье можно третировать и никто на это не обращает внимания! Справедливости ради надо сказать, что женщины омеги и маленькие дети в семье так не ведут себя, наоборот, всячески ухаживают и балуют Мэтью. И мать, и сестра, и малышня. Но если отец вмешивается, то и это баловство и повышенное внимание отступают. В один из дней жарили мясо на мангале в саду, разбитом на заднем дворе. И когда из дома к обеду на улице, больше похожему то ли на пикник, то ли на фуршет вышел Мэтью, то взглянув на гору жаренного мяса и сосисок на тарелках, закрыл нос от сильного запаха и испуганно, но с улыбкой затряс головой: - Точно нет! - Матюша, в холодильнике есть малосольный лосось и творог, принести? - начала вставать Мария. - Не волнуйся, мам, не голоден. - А вечером тебе рататуй сделаю, - засуетилась мать. - Пусть ходит голодным, - пробурчал Ларский старший, но что именно он сказал, Генрих больше догадался, чем понял - во все эти дни всё семейство Ларских говорило по-немецки, когда был тот разговор с Алексеем, то по-английски, и только сейчас, явно выведенный поведением Матюши отец его, сказал фразу по-русски. – Правильно, - вставил свой грошик Алекс. - Худей уже точно не будет. Мэтью никак не отреагировал, промолчал, но вскоре ушёл в дом, там его и застал Генрих, сидящим за роялем и уже что-то сосредоточенно разучивающим, повторяющим снова и снова какой-то сложный переход в музыкальной пьесе. В раковине стояла одинокая кружка, явно что насытился мальчик только чаем. И В-третьих, и это было самым странным для Генриха, никто не относился к Мэтью как к инвалиду, никакого снисхождения, никакого особого отношения как того и заслуживает особый мальчик, все требовали от него всего того же, что требуют во всех семьях все родители и родственники от учащихся подростков и молодежи. Немало было разговоров о его, Мэтью, плохой успеваемости и полном игнорировании выполнения домашних заданий по учебе! Полное отсутствие у него аппетита, а Генрих видел, что мальчик практически ничего не ест, воспринималось как забастовка или саботаж у любящей поесть семьи, тогда как очевидно было, что это серьёзное расстройство пищевого поведения, надо срочно к врачу! У Мэтью было всё отлично с координацией, с эмоциями - и их распознаванием, и их выражением, но явно было, что он может потеряться во времени, и, скорее всего, в пространстве. Он мог совершенно не замечая никого вокруг заиграться за роялем и не почувствовать, что в гостиной стало совсем темно и холодно. И это была не просто творческая погруженность в занятие или фанатичная преданность своему делу. Нет, он, Мэтью, терял полностью связь с реальностью! И, скорее всего, у него было плохо с контактом с самим собой, со своими потребностями и желаниями, он растворялся в музыке и не чувствовал себя. То есть, за ним постоянно надо было наблюдать, а его могли оставить одного в доме, выпускали одного на занятия, контролировали, как понял Генрих, его перемещения только по его звонкам и сообщениям! Слава богу, ему подарили смарт-часы для омег со встроенным определителем местонахождения владельца! Которые он, кстати, вчера благополучно отключил, когда не захотел, чтобы о его местонахождении кто-то знал! Значит, понял Генрих, о проблеме знают, но реагируют на неё как-то своеобразно. Скорей всего, это безответственное невнимание исходит от отца, Ларского старшего. Было такое ощущение, как будто отец чем-то обижен на сына или ревнует его к чему-то или кому-то. И скорее всего, Матюшу дома могут и отругать за неподобающее и компрометирующее всю семью поведение. Вот он и не хочет ехать домой, цеплялся весь день за друга и за их запланированный шоппинг в День Святого Валентина. А Генрих ему сейчас нужен как гарантия безопасности - он уже отзвонился Геру Ларскому и сообщил, что нашёл Матвея, но сам Матюша разговаривать с отцом отказался и лишь написал во время обеда что-то своей матери. Он явно прятался за этот шоппинг и за Генриха, как за щит, не желая сидеть дома и выслушивать обвинения отца. И Генрих решился взять всю ответственность на себя за этот вечер. Ларский может злиться сколько ему угодно, но уж точно ругать Герра Шеллинга не будет и не будет потом ругать и сына. – Тогда ко мне, - сказал Генрих, и после тихого, даже без вздохов молчания Мэтью, добавил, - Ну, где-то же ночевать тебе надо. Ко мне, а я позвоню твоему отцу сам. Как только Генрих и Мэтью вошли в квартиру Герра Шеллинга, то не снимая пальто и обуви, начали целоваться. Явно, что этого хотели в течении дня оба, но так как на людях, да ещё и при Джулиане они такое не практиковали, то не стали проверять границы дозволенного. Сейчас же страсть накрыла обоих, как океаническая волна - они оба впивались друг в друга, ерошили волосы, сильно нажимая, гладили друг друга по спине, плечам, ягодицам. Потом начали, также почти не разрывая поцелуя, раздеваться сами и помогать, раскидывать одежду, точно также, как это делают в фильмах сгорающие от желания герои. Очень скоро Мэтью остался топлес, с уже снятыми ботинками и расстегнутыми черными джинсами. Анри, тоже уже наполовину раздетый, но всё ещё в штанах, подхватил Мэтью и посадил прямо на широкий комод в прихожей, выдвинул ящик и достал оттуда тюбик лубриканта и презервативы. Он уже давно закупился этими изделиями специально для Мэтью - всё без запаха и гипоаллергенное, ему хотелось чувствовать слабый, но явный омежий аромат своего мальчика. Закупился и разложил везде по дому, хотя обычно за эти полтора месяца они занимались сексом преимущественно в спальне и несколько раз в гостиной - Генриху было важно, чтобы после Мэтью мог быстро и спокойно уснуть. Поэтому сейчас он легко извлек из ящика комода необходимое, но захотел сделать то, что ещё не делал для своего мальчика. Отложив пачку и флакон на поверхность комода, Генрих, продолжая целовать, расстегнул до конца Матью джинсы немного приспустил их и начал поцелуями спускаться вниз - по костлявой груди, по впалому животу, мимо пупка... вниз и вниз... И тут Генриха ждал сюрприз, которого он никак не ожидал: на Мэтью были до сих пор трусы Джулиана, серые неглубокие боксеры с принтом Hallo Kitty на самом интересном месте. Генриху пришлось сделать пару вдохов и выдохов, не поднимая головы, чтобы мнительный Мэтью не увидел, как он изо всех сил сминает улыбку, пытаясь не рассмеяться в голос. “Не комментировать!” - пронеслось у него предостережение в голове. Избавив Мэтью и от этих веселеньких трусиков, и от джинсов, и от носков с принтами летающих Hot Dogs, оставаясь сам в штанах, Генрих наклонился и стал брать в рот небольшой, очень удобный член омеги, начал его облизывать, втягивать, проходиться языком по уздечке, запустил между ног ему руку и стал играть яйцами Мэтью, сам при этом возбуждаясь всё больше от стонов и увлажнения омежки. Не выдержав, Анри поднялся, прекратив делать минет, и не разрывая зрительного контакта с поплывшим взглядом Мэтью, резко стал снимать с себя брюки сразу с трусами, переступил через всё это и оттолкнул ногой, чтобы не запутаться в процессе, и, раскатав по своему крупному члену альфы презерватив и смазав, но не растянув Мэтью, вошёл в него тремя большими толчками, насладился охами и стонами Мэтью, дал ему привыкнуть к наполненности и начал сразу сильно, резко, быстро и глубоко вколачиваться в Матюшу, который сейчас издавал такую симфонию томных и сладких стонов и криков, что будь тут кто-нибудь ещё и слышь всё это, то даже посторонний слушатель бы кончил, не касаясь себя.

***

Рано утром Анри открыл глаза оттого, что проснувшийся раньше него Мэтью уже спустился вниз, оставаясь под легким одеялом, и начал использовать утреннюю эрекцию альфы для возвращения долга, а именно - сосал и нализывал член Генриха. Вчера они закончив в прихожей, быстро приняв душ, где Анри, кстати, вытащил из под раковины ногой напольные весы, попросил на них встать Мэтью и едва сдержал ошарашенное выражение лица: 46 килограммов при почти двухметровом росте!.. вот почему Анри так легко подкидывать Мэтью на себе!.. итак, после душа они переместились в спальню, где отметили День всех влюбленных на славу, во всяком случае, так показалось Анри - он перестал считать, сколько раз кончил под ним Мэтью, потому что их оргазмы не совпадали, но только в кровати Генрих взял омегу три раза, каждый раз долго и с разными вариациями. После чего мальчик просто вырубился, упав лицом в пышные подушки. И вот теперь на часах ещё нет семи, а Мэтью уже домогается Анри. И Генрих расслабился, дал сделать себе глубокий минет, кончил мальчику в рот, а потом, когда Мэтью вылез из-под одеяла прямо по телу альфы и пожелал ему доброго утра, он перевернул его на спину, и тут же, снова вставшим членом, вошёл в омежку и ещё раз хорошенько трахнул его, видимо недотраханного прошлой ночью. Мэтью уснул прямо так как лежал, на спине, и только когда Генрих встал, наполненный таким зарядом бодрости, что хоть горы переворачивай, мальчик перевернулся на бок и уснул прямо в мокрой постели. Генрих всё-таки сменил одеяло, быстро и легко, чтобы малыш не проснулся, потом, уже умывшись, выложил рядом с кроватью на тумбочке одну из своих не самых широких пижам, рядом поставил пакет из H&M, в котором разглядел прикупленные Мэтью вчера аксессуары и нижнее бельё, а в ванной положил стопкой на столешницу раковины два полотенца и сверху - зубную щетку в упаковке. И только после этого пошёл готовить им завтрак: блинчики, какао для Мэтью и кофе себе, различные сыры на тарелке, мёд и джемы в маленьких креманочках. Непонятно было, сколько проспит Мэтью. Это была их первая ночь в доме Генриха и последний не знал, во сколько обычно встаёт омега дома, проводя все выходные с семьёй. Вчера Генрих очень спокойно сообщил Ларскому старшему, что Мэтью с ним и останется ночевать в его доме. Повисла пауза, после чего Ларский взрослым тоном попросил Генриха рассказать, что всё это было и как Матвей провёл день. Сам Матью в этот момент принимал ванную, поэтому Генрих рассказал, как и где нашёл Матвея, как он весь день со своим другом Джулианом под его наблюдением таскались по торговому центру, рассказал, что и сколько Матвей в течении дня съел и выпил воды, и даже про проколотое ухо рассказал, вот только про то, что он, Герр Шеллинг завалил Матвея дорогенной ювелиркой, почему и с каким удовольствием он это делал, он не обмолвился ни словом. Почему-то не захотелось. Ну, и про то, как они отмечали День всех влюбленных Генрих тоже деликатно промолчал. Ларский старший всё спокойно выслушал, иногда задавал уточняющие вопросы, а потом закончил разговор так: – Конечно, выпороть бы мальчишку за эти видосы, - Генрих решил, что все эти высказывания про “выпороть” исключительно русский оборот речи, а никак не реальная угроза телесного наказания для мальчика, - Но вроде обошлось, хотя интернет, конечно, всё помнит. И да, Генрих, - уже более строго и интимно добавил Ларский, - я, надеюсь, вы помните наш разговор и предостережение Марии… Матвей не выдерживает стресса, связанного с тем, что мы взрослые люди называем "отношениями" и что часто становится негативным опытом, а не счастьем. Но мы-то можем сделать выводы и идти дальше, а Матвей… он просто сломается, как это уже было с ним в первый раз после его связи с альфой в лицее. Учтите это. И помните: если вы сделаете больно моему сыну, а у вас это вчера почти получилось, я вас не подпущу к нему больше ни-ко-гда. Генрих, конечно, принёс извинения за то, что не рассказывал ничего дочери и забыл о её приезде, и высказался о её поведении с Мэтью, заверял, убеждал, что у него самые серьёзные намерения, и что он понимает все сложности общения и отношений с Мэтью. Ларский старший отвечал только странными: угу, угу... И вот сейчас это чудо спит в его кровати. Генрих уже несколько раз неслышно заходил в свою спальню, чтобы только полюбоваться на чёрную макушку и бледную, абсолютно костлявую руку, выглянувшие из-под одеяла. В полдень Генрих решил уже чем-то себя занять, взял ноутбук и сел в гостиной в кресло, разбирать почту, отвечая на деловую переписку, но ставя отправку писем на завтра, в понедельник на девять утра, чтобы никто из его корреспондентов не заподозрил его в нарушении личных границ высылкой письма в выходной день. Где-то к часу дня Генрих почувствовал, что проголодался, так как так и не поел ничего из приготовленного, а только выпил две кружки кофе с молоком. Вернулся на кухонную зону, у плиты, на кухонном островке, стал накладывать себе блинчики с большого блюда и намазывать их разными джемами. Вот тут-то его и поймали длинные бледные руки Мэтью, обвив спереди, тогда как сам мальчик, бывший немного выше Анри, крепко прижался к нему сзади и положил на плечо свою голову, свесив длинную чернильную челку. – Доброе утро ещё раз, - проговорил ему, повернувшись головой, Анри. - Выспался? – Скорее переспал даже, - не выпуская из объятий, промямлил уже свежим дыханием Мэтью, он успел помыться, почистить зубы и был в тёмно-серой домашней пижаме Анри, из которой вываливался и бёдрами, и острыми плечами. Генрих почувствовал сразу возбуждение. Прямо в объятиях Мэтью он развернулся, обхватил ладонями его голову и стал очень настойчиво целовать, поменял их местами, так что теперь Мэтью опирался о столешницу островка бёдрами, заломал назад, опрокинув спиной на чёрную мраморную поверхность, отодвинув подальше все банки и тарелки, а потом просто закинул омегу на стол, подхватив под бёдра, положил спиной не снимая верхнюю часть пижамы, состоящей из футболки с длинным рукавом, на холодный стол, стянул с него свои же штаны с уже самыми простыми тёмно-серыми боксерами, выдвинул тут же ящик стола, достал всё необходимое, натянул на себя презерватив, а лубриканта много вылил себе на ладонь и смазал этим промежность и, в итоге справившись за считанные секунды, резко, почти сразу на всю длину вошёл в Мэтью. Тот застонал, сморщился, но не остановил альфу, он ещё оставался растянут после ночи. Секс был страстным, быстрым, животным и грубым. Когда всё закончилось и Анри вышел из мальчика, тот попытался привстать, но альфа не разрешил, положив ладонь ему на живот, сам снял с себя презерватив, завязал и выкинул его в мусорку, открыв дверцу сзади, а потом вернулся вниманием к лежащему и переводящему дыханию Мэтью. Что-то было не так. Альфа чувствовал это. Генрих развёл до этого поднятые и лежавшие на его плечах согнутые в коленях ноги Мэтью, и увидел - опухшее, красное, с почерневшими синяками, только что не рваное и кровоточащее. Истому после оргазма как рукой сняло. Почему он терпит, ему же больно?! Генрих попытался успокоиться. Снова открыл ящик кухонного стола, где у него лежали всякие аптечные препараты, достал ранозаживляющую мазь, которую ему прописал врач после его неудачного спарринга в боксе на тренировке с другим альфой и которой он не пользовался, выдавил себе на пальцы и начал аккуратно наносить бесцветную мазь на промежность Мэтью, заводя пальцы и в анус. – Что вы делаете? - спросил с удивлением лежащий перед ним и такой раскрытый Мэтью. – Играю с тобой в доктора, - пробурчал недовольный самим собой Генрих. С этим надо что-то делать. Беты, и женщины, и мужчины живущие с альфами всегда испытывают дискомфорт во время полового акта, особенно - гона, поэтому придумали много ухищрений, чтобы минимизировать травматичность для себя: мази, лубриканты, специальные подготавливающие аксессуары. Но омеги, независимо от их пола, предназначены для секса с альфами, с их большими членами и ненасытным, почти агрессивным сексуальным аппетитом. Мэтью - омега, он и выглядит и пахнет, как омега, но он… не приспособлен для такого интенсивного секса с ним, с Анри, с альфой. Мало выносливости, нет почти природной смазки, плохо регенерирует после секса, и если почти не теряет сознание каждый раз, то точно сразу засыпает, полностью обессиленный. С этим надо что-то делать. Потому что Мэтью, сам того не желая, сильно заводит Генриха, а ведь скоро у последнего будет весенний гон, который он хотел бы провести с омегой, со своим омегой, но боится, что просто раздавит и порвет его, чем отпугнет навсегда, разрушит их и без того хрупкие, ничем не закрепленные отношения. Генрих с раздражением на себя наблюдал потом, как Мэтью с трудом сидит во время завтрака, пытаясь принять какую-то удобную позу, подкладывал ногу под себя, чтобы не было больно, как потом Мэтью кривенько и прихрамывая ходил по гостиной и уже начал было собираться домой, явно для того, чтобы скрыть от Анри своё плохое самочувствие, но Анри не дал ему уйти, привлек к себе, уложил на бок на кушетку, вытянувшись и сам рядом с измученным телом омеги-мальчика, а потом, немного поколебавшись, сделал то, что делать в их стране запрещено с не зарегистрированными супругами, а именно - выпустил свои феромоны, окутал ими Мэтью и, таким образом, обезболил, прекратил его страдания и успокоил его. И мальчик-омега уснул, всего на каких-то полчаса и в объятиях своего альфы, но когда проснулся, то был уже здоров и весел. Вечер воскресенья был чудесным. Мэтью сидел с ногами в кресле, поджав одну ногу под себя, а другую выставив коленкой вверх, и что-то читал в большой книге альбомного формата, вынутой из своей сумки, под оранжевым светом торшера. Анри сидел напротив, попивая виски и глаз не мог отвести от этого чуда, молясь мысленно, чтобы это теперь в его жизни было каждый день. Мэтью что-то читал глазами, шевелил губами и иногда перебирал пальцами в воздухе по клавишам не существующего тут пианино. – Мэтью, - тихо позвал Анри, и обрадовался, что мальчик его сразу услышал. - Что ты читаешь? – Это клавир “Снегурочки” Римского-Корсакова, - спокойно ответил он, но понял, что надо пояснить, прикрыл книгу, заложив в нее ладонь. - Каждый композитор, особенно начиная с конца восемнадцатого века, сочиняет большое произведение, - симфонию, например, балет или оперу, - сначала на фортепиано и записывает все мелодии именно как для фортепиано, тогда этот инструмент называли “клавир”, и только потом делает оркестровку. Как правило, эти фортепианные первоначальные зарисовки после используются только для разучивания вокалистами своих партий, но крайне редко как самостоятельные произведения для исполнения. Ну, помните, играл на Рождество “Щелкунчика”? Все уже привыкли к звучанию этого балета, он стал почти попсой в мире любителей классической музыки, любой ребёнок напоёт вам несколько отрывков или узнает на слух эти мелодии, но сыгранный снова на фортепиано, он открывает неожиданные глубины, которые заложил в эту музыку композитор и которые часто не видны или стали неочевидными со временем. Вот сейчас и пытаюсь по-новому через старое понять тоже очень затасканную оперу. – Напомни мне, пожалуйста, - вставил свой вопрос Анри, уже что-то начиная придумывать, вернее даже не придумывать, а предчувствовать какой-то успех, как будто вот этот вот мальчик, так вот легко болтающий о сложных вещах, мог стать очень интересным и перспективным проектом в его руках, - ты сейчас учишься на втором курсе музыкального училища при Консерватории, на отделении фортепиано, так? Мэтью вздохнул, закрыл окончательно то, что он назвал “клавир”, отложил увесистый альбом на чайный столик перед креслом, коротко посмотрел в глаза Анри, проверяя, можно ли ему доверять, отвёл взгляд и решился. – Да, но на самом деле хочу потом в Консерваторию на композиторское отделение, - он снова быстро взглянул на Анри, проверяя, можно ли говорить дальше, не засмеют ли его. - Все хотят, чтобы был пианистом. И да, долгое время хватало того, что говорю через чужую музыку со всеми о своём. Но сейчас кажется, что этого мало. И что могу писать своё. Сам. – Что нужно для того, чтобы ты поступил на композиторское отделение в Консерваторию? – Как минимум аттестат о полном среднем образовании, а до этих экзаменов мне ещё два года. – Обойти это правило никак? – Не думал об этом… - Мэтью загрустил, а потом признался. - В этом году Натали Шварцгард будет набирать курс, везде пишут, что это её последний курс в Консерватории… – Фрау так стара? – Фройляйн… Она - фройляйн Шварцгард. Нет, но… Она так заявила в нескольких интервью. И да, хотел бы учиться у неё. Но… несбыточные мечты!.. Мэтью вздохнул. Но в итоге - улыбнулся и протянул руку к Анри. И тот его вытянул из кресла, перетащил к себе на колени и долго-долго, так долго, что за окном окончательно стемнело, целовал своего мальчика.

***

Эту ночь, просто отсыпаясь вместе в одной кровати, Мэтью снова провёл у Герра Шеллинга, а утром, когда Генрих отвёз Мэтью на занятия, а после совершил несколько звонков разным людям, включая родителей Матвея Ларского, его лечащего врача и даже его первого учителя музыки, и написав несколько писем нужным людям, у них у обоих началась совсем другая жизнь. И да, утром у училища, перед выходом из высокого и широкого Мерседеса Анри, Мэтью засунул руку в сумку, достал оттуда крохотную, как спичечный коробок коробочку-шкатулку и протянул её альфе. – С прошедшим Днем Святого Валентина… Анри, - запнувшись, но впервые назвал всё-таки его по имени, а после чего чмокнул Шеллинга по-детски в щёку и убежал, напоследок обернувшись, помахав рукой у массивных дверей училища. В крохотной крафтовой, почти спичечной коробочке с приклеенным объемным войлочным бледно-синим сердечком на крышке была маленькая, самая обыкновенная флешка. Анри вставил её в гнездо USB в Мерседесе, ожидая… даже не зная, что ожидать, посмотрел и увидел, что был лишь один аудио-файл, открыл его и включил, а там оказалась музыка. Странная музыка, лившаяся из динамиков настоящими волнами, фортепианная и тут же электронная, а потом перетекающая в звуки города, даже были слышны чьи-то фразы, голоса, шуршание шин проезжающих машин и трели несущихся трамваев, и снова всё переходило в мелодию, которую невозможно было определить - классика?.. джаз?.. что-то песенное без слов?.. И Генрих понял, что ему подарили свой первый альбом, а может - симфонию, а может ещё что-то, потому что он не знал, как это называется, но это, вот эта музыка, она, невероятно трогательная и очень интимная, была открытием чего-то неизведанного. Настолько, что дух захватывало. Наверное, это можно было бы назвать… Признанием в любви?.. Да, признанием в любви всему этому окружающему миру. Когда Анри забрал Мэтью после занятий, то последнему был вручен ключ от квартиры Герра Шеллинга без каких-либо обсуждений и права на отказ.