Two

Спустя час в квартире пахнет по-новому: свежестью стирального порошка, терпким ароматом дешёвого шампуня и едва уловимой ноткой тепла, вытесняющей влажный холод улицы. Му Цин, завернутый в мягкое, пушистое одеяло с оленями (Цинсюань всё же не стал его похищать — ограничился очень убедительными угрозами и смешными ужимками), сидит на подоконнике. Он смотрит, как последние капли дождя медленно, лениво скатываются по стеклу, оставляя причудливые, блестящие следы. Мир за окном начинает дышать. Из кухни доносится не столько грохот кастрюль, сколько отчаянные попытки их контролировать, а затем — недовольное, но уже привычное бормотание. — Ты что там делаешь? — кричит Му Цин, чувствуя, как лёгкая, почти забытая улыбка трогает уголки его губ. — Готовлю! — доносится раздражённый, но ехидно-обиженный голос. — Не мешай гению в процессе творения! Му Цин не может сдержать смешка. Цинсюань и кухня — это всегда было отдельной, увлекательной катастрофой, достойной внимания. Он идёт на кухню и застывает в дверях, его улыбка медленно угасает, сменяясь изумлением. — Это… что? — вопрос вырывается сам собой. На столе — нечто причудливое и сомнительное: странная, блёклая смесь из варёной картошки, тусклого зелёного горошка, оранжевой морковки и чего-то, что отдалённо, с большой натяжкой, напоминало нарезанную колбасу. Всё это было щедро, почти безжалостно, залито майонезом, образуя на поверхности некое подобие кремового озера. — Оливье! — гордо, почти победоносно объявляет Цинсюань, выпрямляя плечи. — Ну, почти. — Почему оно серое? — Му Цин моргает, пытаясь осознать увиденное. — Потому что я забыл купить яйца! — Цинсюань пожимает плечами, как будто это самая незначительная деталь. Му Цин подходит ближе, подцепляет вилкой подозрительный кусок. — А это что? — …Куриная грудка, — голос Цинсюаня становится чуть менее уверенным. — Она розовая, — констатирует Му Цин, поднимая бровь. — Немного недоварилась! — тут же парирует Цинсюань, слегка краснея. Му Цин вздыхает, но уже без прежней тяжести. Он берёт кастрюлю с «оливье» и ставит её на огонь. — Доведём до ума, — говорит он нежно, но твёрдо. Цинсюань хмурится, недовольно бурчит, но не спорит, отступая, чтобы дать Му Цину место. Они стоят плечом к плечу у плиты, и Му Цин вдруг ловит себя на мысли, что это — эта простая, обыденная близость, это совместное спасение недоразумения — самое нормальное, что было с ним за последние недели. Самое правильное. — Эй, — Цинсюань тычет ему в бок, отвлекая от мыслей. — Соли достаточно? Ты пробовал? Му Цин пробует ложку. — Да. — Точно? А то у меня уже рецепторы атрофировались. — Да, Цинсюань. — Может, ещё перцу? Остроты не хватает. — Цинсюань. — Что? Я просто забочусь о вкусовых качествах! — Заткнись и ешь, — Му Цин переводит взгляд на него, и в его глазах читается что-то между раздражением и глубокой, тёплой привязанностью. Они едят этот странный, чуть недосоленный, местами полусырой «оливье» прямо из кастрюли, сидя на полу кухни, прислонившись спинами к холодной стене. Мыть лишние тарелки было не просто лень — не хотелось нарушать этот момент. — Вкусно? — спрашивает Цинсюань с полным ртом, его глаза блестят от предвкушения похвалы. Му Цин смотрит на него — на майонез, прилипший к уголку рта, на взъерошенные после всех приключений волосы, на глупую, искреннюю улыбку, которая освещает всё его лицо. — Отвратительно, — говорит Му Цин, но его голос полон такой нежности, что эти слова кажутся признанием. Цинсюань смеётся. Чисто, беззаботно, и его смех наполняет маленькую кухню. За окном уже темнеет, но в квартире — тепло. И что-то внутри Му Цина, что-то, что было сломлено и разбито, теперь медленно, осторожно собиралось заново. И что-то внутри Му Цина подсказывало: так будет. Так будет всегда. *** Глубокая ночь. Часы на стене бесшумно отсчитывают минуты, сливающиеся в безмолвную пустоту. Цинсюань спит, раскинувшись на диване звездой, с ноутбуком на животе. Его рот чуть приоткрыт, из него доносится тихое, привычное похрапывание, а с экрана какого-то старого эпизода «Друзей» доносится едва слышный смех, создавая странный, домашний фон. Му Цин сидит на полу, прислонившись спиной к теплому радиатору, и медленно, почти механически, листает ленту в телефоне, скользя пальцами по холодному экрану. На экране — фотография одногруппников с недавней практики. Все улыбаются, ослепительно и уверенно. Все такие… правильные. В безупречных рубашках, с блестящими волосами, с видом людей, у которых всё под контролем, всё распланировано на годы вперёд. Он ставит лайк, словно выполняя некий обязательный ритуал. Потом долго смотрит на свои собственные пальцы — шершавые, чуть загрубевшие от бесконечных подработок в кафе, с остатками красной краски под ногтями (вчера помогал Цинсюаню перекрашивать тот самый стул, который они нашли у мусорки, и Му Цин так и не удосужился отмыть руки до конца). Где-то внутри, в самой глубине груди, снова поднимается знакомая волна. Холодная, липкая, она медленно заполняет всё, стягивая горло, забирая воздух. «Я не там. Я не так. Я не успеваю. Я хуже. Я…» — Ты опять за своё? — хриплый, сонный голос Цинсюаня, прорезавший тишину, заставляет Му Цина вздрогнуть. — Я не спал, — бормочет Цинсюань, протирая глаза, медленно приподнимаясь. Его волосы растрёпаны, а лицо помято. — Просто лежал с закрытыми глазами. Думал о чём-то. — Врёшь, — Му Цин не удерживается от колкости. — Ты храпел. — Неправда. — Как бульдозер, — добавляет Му Цин с легкой, но болезненной улыбкой. Цинсюань, не обращая внимания на подколки, плюхается рядом на пол, опираясь спиной о тот же радиатор. Выхватывает телефон из рук Му Цина. — О-о-о… — протягивает он, пробегая взглядом по экрану. — Так вот в чём дело. На экране всё те же ослепительные, улыбающиеся лица. — Ты знаешь, — Цинсюань зевает, прикрыв рот ладонью. — У Линь Мэй муж бьёт, и она плачет по ночам в подушку. А у Ван Кая кредитов на три жизни, он продал семейные часы, чтобы заткнуть дыру. — Откуда… — Му Цин смотрит на него широко раскрытыми глазами. — Все врут в соцсетях, дурак, — Цинсюань пожимает плечами, как будто это самая очевидная истина на свете. — Особенно те, кто изо всех сил старается выглядеть счастливым. Это самый верный признак. Он тыкает пальцем в фотографию, прищурившись. — Вот этот? Просрал все сроки по проекту, и его чуть не отчислили. А эта? Плакала в туалете две недели назад, потому что её бросил парень. Му Цин молчит, ошеломлённый. Он никогда не задумывался об этом. — И вообще, — Цинсюань поднимается, потягивается, его кости хрустят. — Ты знаешь про синдром утёнка? — Что? — Му Цин непонимающе смотрит на него. — Утята — они же смешные такие, — Цинсюань улыбается, и в его глазах пляшут озорные искорки. — Они первое, что увидят, считают мамой. Даже если это старый мусорный бак. Он аккуратно тычет пальцем Му Цину в лоб, точно между бровей. — Ты вот так — увидел всех этих "успешных", "правильных" и решил, что так надо. Что это образец. Хотя они такие же… ну, если не мусорные баки, то очень близко. С кучей своих проблем. Му Цин отбивается, пытаясь смахнуть его руку. — Ты… ты вообще несёшь какую-то чушь. — Зато умную, — Цинсюань хватает его за запястье и тянет на кухню. — Пошли. — Куда? — На кухню. А теперь будешь есть мороженое и слушать, как я расскажу про всех наших однокурсников, про всех, кто тебя так впечатлил. Спойлер: все они лузеры. Ну, или очень близко к этому. Мороженое оказывается наполовину растаявшим, Цинсюань достаёт его из морозилки и ставит на стол, не потрудившись найти тарелки. Они едят его прямо из большой пластиковой коробки, одной ложкой, перехватывая её друг у друга, смеясь. Цинсюань действительно рассказывает — про списывания, провалы, нелепые выходки, смешные и грустные истории. Истории, полные несовершенства и человечности. Му Цин смеется. Отпускает напряжение. Потом зевает. Потом, незаметно для себя, засыпает, прислонившись к его плечу, чувствуя тепло его тела. А Цинсюань, его собственный "мусорный бак", осторожно поправляет на нем одеяло с оленями, которое он всё-таки не похитил. Смотрит на его умиротворенное лицо. И тихо, почти неслышно, бормочет, обращаясь к спящему: — И ты тоже утенок. Мой утенок. Только я… я, наверное, твой самый лучший мусорный бак. На улице тихо. Глубокая ночь обнимает город. Где-то далеко кричит сова, нарушая покой, но эта крик кажется частью общего, нового равновесия. И вроде бы — ничего не изменилось. Те же долги, тот же университет, те же проблемы. Но дышать стало легче. Намного легче.