Вернутся к фанфику
Рабастан Лестрейндж
3 марта 2024, 00:331979 г. Лондон. Поместье Розье.
В комнате, освещаемой лишь тусклым светом Луны, за фортепиано сидела девушка. Лунный свет выхватывал из мрака очертания массивной мебели, фамильные портреты, с которых на неё смотрели сонные предки. Их невозмутимые взгляды, обычно вселявшие гордость, сейчас казались равнодушными, чужими. Позолота на рамах потускнела, а бархат на креслах будто вобрал в себя всю темноту этой ночи. От аристократичной осанки не осталось и следа; казалось, невидимая гиря придавила её плечи к стулу. Волосы чуть спутались и уже не лежали так аккуратно, как должны были, лицо не выдавало никаких эмоций, а глаза были настолько пусты, что, казалось, в них можно было увидеть лишь пыль на дальних стеллажах в библиотеке Лестрейнджей. Единственное, что выдавало в ней живого человека — равномерное, слишком размеренное дыхание, будто она сознательно заставляла лёгкие работать.
Пальцы, обычно такие послушные и ловкие, сейчас казались чужими, деревянными. Она с трудом скомандовала им сомкнуться на краю отполированной крышки, и лишь со второй попытки та тяжело и с глухим стуком откинулась.
Приятная, спокойная мелодия разрезала угнетающую тишину мрачной комнаты. Пальцы, будто движимые мышечной памятью, сами нашли первые аккорды. Зазвучала "Clair de Lune" Дебюсси — та самая, что так любила её мама. Мелодия была спокойной, умиротворяющей, но в дрожащих, срывающихся паузах, в едва заметном напряжении, с которым Абби брала некоторые ноты, читалась вся бездна её отчаяния. Это была не музыка утешения, а музыка прощания, каждый звук в которой был похож на камень, ложащийся на могильную плиту. На секунду звуки фортепиано слились, и ей почудился смех брата — тот самый, беззаботный и громкий; комплимент от отца, читавшего газету, — звучал он сухо, но Абби знала, что он искренне гордиться ею; улыбка матери — спокойная, как море в штиль, всегда успокаивающая. А потом мелодия вошла в минорную часть, и призраки воспоминаний рассыпались, как пепел сквозь пальцы.
Из открытого окна, словно незваный гость, подул холодный ветерок. Полупрозрачная лёгкая вуаль, заменявшая занавески, качнулась в сторону игравшей девушки, на мгновение коснувшись её плеча ледяным поцелуем — призрачным, как сами воспоминания.
Проведя в тени коридора несколько минут, мужчина, наконец, переступил порог гостиной. Он слышал, как из гостиной доносятся рваные, неуверенные аккорды. Каждый фальшивый звук отзывался в его сердце острой болью. Он видел, как её спина, всегда такая прямая, сейчас сгорбилась под невидимой тяжестью, и ему потребовалась вся его воля, чтобы не броситься к ней сразу, давая ей время побыть наедине с горем.
Листок скомканной бумаги — вероятно, начало неоконченного письма, — по взмаху его палочки превратился в мягкий плед цвета тёмного изумруда — точно такой же как тот, что согревал холодными вечерами в их спальне. В следующее мгновение он уже был на её плечах, а его руки мягко легли поверх ткани, пытаясь передать ей своё тепло.
— Они мертвы. И отец, и maman, и брат... — её шёпот был хриплым, будто пропущенным сквозь колючую проволоку. — Они ведь были единственной моей поддержкой...
— Ma chère, они не единственная твоя поддержка. Я всегда буду рядом с тобой, и ты это прекрасно знаешь. — Затем, немного помолчав, словно дав ей немного времени переварить сказанное, проговорил мягким, успокаивающим голосом. — За каждым из нас стоит смерть, но мы всё равно будем жить в сердцах наших близких. — Рабастан развернул стул к себе и приложил палец к её груди, где сердце билось с бешеной скоростью, а затем — ко лбу. — И тут тоже. И даже обливейт их не сотрёт, ведь забвение - это заклинание для разума. Но есть вещи, что живут глубже. В мышечной памяти пальцев, помнящих мелодию матери. В запахе духов отца, который до сих пор витает в его кабинете. В доме, в котором каждый камень помнит их присутствие. Это не сотрёт ни одно заклинание. Ты мне веришь?
Его палец мягко опустился на клавишу, извлекая чистый, печальный звук
В таких родных глазах сейчас была лишь теплота и искреннее желание помочь.
— Верю... — выдохнула она, и в этом одном слове была не просто согласие, а начало долгого пути из тьмы обратно к свету.
Рабастан не стал говорить больше. Вместо этого он обнял её, позволив голове Абби уткнуться в его грудь. Её тело, сначала напряжённое и неподвижное, спустя несколько долгих секунд наконец обмякло в его объятиях. Тихие, сдерживаемые всхлипывания сменили ледяное оцепенение.
— Я не могу... не могу даже поплакать как следует, — прошептала она в его жилет. — Всё внутри будто пересохло.
— Ты не должна себя заставлять. Горе — не буря, что приходит и уходит за час. Оно как этот туман за окном — холодное и медлительное. Но оно проходит. Я помогу тебе.
Он мягко отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза, и провёл рукой по её влажной щеке.
— Позволь мне показать тебе кое-что. То, что помогало мне, когда умерла моя мать.
Рабастан достал свою палочку и, не отрывая взгляда от Абби, произнёс тихим, но твёрдым голосом:
— Recordatio Felix.
Кончик его палочки вспыхнул мягким золотистым светом. Из него выпорхнуло крошечное, сияющее облачко, которое начало медленно кружить над клавишами фортепиано. В нём, словно в капле утренней росы, заиграли отсветы — обрывки счастливых воспоминаний: солнечный день в саду, смех её матери из-за очередного весёлого рассказа брата о его буднях в Хогвартсе, приятный голос отца, пытающегося сконцентрировать её внимание на книге с заклинаниями.
— Это не призраки, — пояснил Рабастан. — Это эссенция счастья, которое они тебе подарили. Оно всегда с тобой. Его нельзя уничтожить. Смотри на него, когда тебе будет невыносимо тяжело.
Светящееся облачко опустилось на её ладонь, излучая едва уловимое тепло. И впервые за этот вечер уголки губ Абби дрогнули в подобии улыбки.
— Ты не одна, — повторил он снова, и на этот раз это прозвучало как клятва. — Ты никогда не будешь одна.
Абби закрыла глаза, позволив тишине комнаты и крепости его рук стать её новым убежищем. Горе никуда не ушло, оно заполняло её, как холодный свинец, но теперь у неё появилась точка опоры, чтобы не утонуть.
— Сыграй что-нибудь, — неожиданно попросила она, открывая глаза. — S'il te plaît.
Рабастан на секунду замер, а затем кивнул. Он придвинул стул, взмахом волшебной палочки, и сел рядом с ней, их плечи соприкоснулись. Его пальцы, уверенные и твёрдые, легли на клавиши. Он начал простую, медленную мелодию, которую она узнала — это был старый вальс, под который они танцевали на своём первом балу.
Сначала Абби лишь слушала, глядя на его руки. Потом её пальцы дрогнули, и мизинец коснулся одной клавиши, второй, третьей, вплетая в его мелодию тихий, неуверенный аккомпанемент.
Лунный свет за окном стал бледнеть, уступая место первым проблескам рассвета. Ночь подходила к концу. И вместе с ней заканчивалась самая острая фаза боли, оставляя после себя тихую, ноющую пустоту, которую предстояло заполнять по крупицам. Но теперь она знала, что будет не одна в этой титанической работе.
Мелодия завершилась, оставив после себя тёплое чувство в области сердца и слабую улыбку на губах.
Дав последнему аккорду окончательно растаять в тишине, он взял её за руку и мягко поднял со стула.
— Хватит музыки в эту ночь. Пойдём, я велю домовому эльфу приготовить тебе чаю с ромом. Ты должна согреться.
Она позволила ему вести себя, сделав несколько шагов по затемнённой гостиной. Их путь лежал мимо стен, украшенных фамильными портретами. В полумраке суровые лица предков казались безмолвными судьями. Абби замедлила шаг, её взгляд задержался на одном из них — на молодом мужчине с знакомыми чертами лица.
— Знаешь, что самое ужасное? — её голос прозвучал приглушённо, будто исповедью, обращённой не столько к нему, сколько к самой себе. Она остановилась. Брови свелись к переносице, а зубы взяли в плен нижнюю губу. — Мой брат погиб, сражаясь за то, во что верил. Он считал Грюма и ему подобных — грязнокровными вырожденцами. А теперь... теперь я должна молиться, чтобы они не забрали и жизнь моего мужа.
Она горько усмехнулась, и в звуке не было ни капли веселья, лишь ледяная щемящая пустота.
— Война превратила всё в безумие, Абби, — тихо сказал Рабастан, останавливаясь рядом. Он не смотрел на портреты, его взгляд был прикован к её профилю, он слегка хмурит брови и медленно кивает. — Она стирает границы между правдой и ложью, друзьями и врагами. Но есть одна граница, которая остаётся нерушимой. — Он мягко, но настойчиво повернул её к себе. — Граница между мной и тобой. Я ношу Метку, да. Но я ношу и обручальное кольцо. И для меня второе всегда будет значить больше первого.
— Ты не можешь обещать такого, — прошептала она, отводя взгляд. Но в её глазах уже не было прежней пустоты — был страх, была боль, но была и жизнь, яростно цепляющаяся за его слова.
— Могу, — он наклонился и мягко коснулся лбом её лба, закрыв на мгновение глаза, как бы скрепляя эту клятву. — Потому что это единственное обещание, которое даю не Тёмному Лорду, а самому себе.
Он снова взял её за руку, и на этот раз её пальцы ответили ему лёгким, почти невесомым пожатием.
— Пойдём, — на этот раз сказала она, делая шаг вперёд. — Я хочу того чая.
Они вышли из гостиной, и тёмный, холодный коридор встретил их глухим эхом шагов по старому паркету. Воздух здесь был неподвижным и спёртым, пахнущим пылью и забвением.
— Я прикажу эльфу проветрить завтра, — тихо сказал Рабастан, его голос приглушённо прозвучал в темноте. — И разжечь камины. В этом доме слишком холодно.
Абби не ответила, лишь сильнее сжала его руку. Они миновали массивную дубовую дверь в кабинет её отца. Она на мгновение замерла, и Рабастан почувствовал, как её пальцы снова задрожали.
— Я не могу туда зайти, — выдохнула она. — Ещё нет. Его запах... его книги...
— Тебе и не нужно. Ни сегодня, ни завтра, — он мягко, но настойчиво повёл её дальше, к дубовой двери, ведущей на кухню. — Когда-нибудь ты сама решишь, когда будешь готова. Этот дом теперь твой. Он будет ждать.
В кухне было ненамного светлее, но здесь пахло ими — древесными нотами его одеколона и едва уловимым ароматом её духов. На низком столике уже дымился серебряный чайник, а рядом стояли две фарфоровые чашки. Крошечный домовый эльф в аккуратной наволочке с гербом Розье почтительно кланялся.
— Рири подогреет плед, госпожа! — пискнул он, и в его огромных глазах стояли слёзы. Он явно знал о горе своей хозяйки.
— Спасибо, Рири, — голос Абби прозвучал хрипло, но это были первые осмысленные слова, обращённые к кому-то, кроме Рабастана, за весь вечер.
Она медленно опустилась в кресло у камина, и эльф тут же укутал её ноги тёплым пледом. Рабастан налил чай, добавив в её чашку добрую порцию выдержанного рома. Он не стал говорить, просто сел напротив, давая ей время.
Абби сделала глоток, и тёплая жидкость обожгла горло, вернув ощущение реальности.
— Церемония... — тихо начала она, глядя на язычки пламени в камине. — Я хочу, чтобы всё было по старинному обычаю Розье. С серебряными светильниками и песней феникса.
— Так и сделаем, — кивнул Рабастан. — Я уже связался с хранителем генеалогической книги вашего рода. Он ждёт твоего решения.
— А потом... потом нужно будет разобрать их вещи. — Она закрыла глаза, будто прислушиваясь к себе. Боль была острой, но уже не парализующей. — Мамины платья... её благотворительные фонды. Кто-то должен этим заниматься.
— У тебя есть вся жизнь, чтобы это сделать, Абби. Не торопи себя.
— Нет, — она открыла глаза, и в них, на месте пустоты, теперь горела сложная смесь скорби и решимости. — Если я не сделаю этого сейчас, я никогда не решусь. Они... они бы не хотели, чтобы их наследие кануло в Лету. И я не хочу.
Она отпила ещё чаю, и её плечи немного расправились. Горе никуда не ушло, оно было огромным, холодным камнем в груди, но теперь она знала, как его нести. Она смотрела на своего мужа — на Пожирателя Смерти, давшего ей клятву верности поверх клятвы Тёмному Лорду. На человека, который стал её якорем в этом внезапно опустевшем мире.
— Я, наверное, ужасно выгляжу, — вдруг сказала она, смущённо проводя рукой по спутанным волосам.
Рабастан улыбнулся — это была первая за этот вечер настоящая, хоть и усталая, улыбка.
— Ты выглядишь как живая. И для меня это сейчас единственное, что имеет значение.
Он встал, подошёл к ней и, преклонив колено, взял её руки в свои.
— Мы переживём это, Абби. Вместе. Я обещаю.
За окном ночь наконец-то начала отступать, и первые лучи рассвета окрасили небо в цвет старого серебра. Самая тёмная ночь подходила к концу. Впереди был долгий день, боль, работа и память. Но теперь она знала — она не одна.
Рабастан не спеша поднялся с колен, его суставы слабо хрустнули от усталости и долгого неподвижного стояния в дверном проёме ранее. Он поймал её взгляд и увидел в нём не ответ на свою клятву, а нечто иное — стремительное и неудержимое возвращение к реальности.
— Рири, — голос Абби прозвучал тихо, но уже без дрожи. Она повернулась к эльфу, который замер у стены, ожидая приказа. — Какое сегодня число?
Эльф заморгал своими огромными глазами.
— Восемнадцатое октября, госпожа! Утро восемнадцатого октября!
Абби медленно кивнула, и в её глазах пробежали тени мыслей, как быстрые облака.
— Сегодня заседание попечительского совета больницы Св. Мунго. Мать просила меня присутствовать, если... — она запнулась, на мгновение сжав веки, — ...если её не будет. И в два часа — встреча с хранителем генеалогической книги. И... — её взгляд упал на запылённый бюст одного из предков Розье в углу комнаты, — ...нужно написать тёте Селине, она живёт в Париже и ещё не знает.
Это был не просто список дел. Это был ритуал. Каждым названным обязательством она, как кирпичиками, возводила стену между собой и пропастью отчаяния. Она цеплялась за распорядок, как тонущий за соломинку.
Рабастан наблюдал за этим преображением с щемящим чувством гордости и боли. Её аристократичная осанка понемногу возвращалась, плечи расправлялись под невидимым грузом ответственности.
— Абби, — мягко прервал он её. — Никто не осудит, если ты отменишь всё. Мир может подождать.
— Но я не могу, — она посмотрела на него, и в её взгляде была уже не девичья растерянность, а твёрдость женщины, осознавшей свою роль. — Если я остановлюсь, я разобьюсь. Лучше уж пусть эти дела несут меня вперёд. Как течение.
Она отпила последний глоток остывшего чая и поставила чашку с лёгким, но точным ударом фарфора о блюдце. Этот звук будто поставил точку в ночи скорби.
— Я приму ванну, — объявила она, поднимаясь. Её движения были всё ещё медленными, механическими, но в них появилась цель. — И переоденусь. Не могу я явиться в Св. Мунго в ночной сорочке.
Она сделала несколько шагов к двери в спальню, затем остановилась, но не обернулась.
— Басти?
— Я здесь.
— Ты... ты пойдёшь со мной? На заседание?
В этом простом вопросе был весь её незащищённый мир.Страх перед первым выходом в свет, где её будут рассматривать как внезапно осиротевшую наследницу, а не как полноценную волшебницу.
Он был рядом за долгую секунду до того, как она договорила.
— До самого конца, — произнёс он, и это было даже не обещание, а констатация факта. — Я буду рядом на заседании, в министерстве, в парижском ателье, куда, я не сомневаюсь, ты захочешь отнести траурные наряды. Всюду.
Краешек её губ дрогнул в попытке улыбки. Кивнув, она пошла в спальню.
Рабастан остался один в будуаре. Он подошёл к окну. Рассвет был в разгаре, и солнечный луч, жёлтый и наглый, упал на его левую руку. Он невольно сжал кулак, чувствуя под рукавом призрачное жжение Тёмной Метки — символа одной своей клятвы. А затем разжал, глядя на простой золотой ободок на безымянном пальце — символ другой.
День начинался. Война не ждала. Горе не проходило. Но его жена выбирала жизнь. И он, Рабастан Лестрейндж, Пожиратель Смерти и любящий муж, будет стоять на этой грани — ради неё.
Испытание миром началось задолго до того, как они пересекли порог Больницы Св. Мунго. Оно началось с долгого и томительного выбора платья — тёмно-синего, почти чёрного, с высоким воротником, который скрывал её излишнюю хрупкость. Оно продолжалось в зеркале, где она с помощью горсти заклинаний возвращала лицу живой цвет, а глазам — осмысленное выражение, превращая их из озёр скорби в спокойные, недоступные водоёмы. Рабастан наблюдал за этим молча, стоя в дверях их спальни. Он видел, как под маской аристократичной сдержанности дрожали её пальцы, застёгивая пряжку на туфлях.
***
Зал заседаний был просторным и холодным. Стены из тёмного дерева поглощали свет, а с высокого потолка на них смотрели строгие фрески с изображениями древних целителей. Длинный полированный стол отражал бледные лица собравшихся. Когда Абби вошла под руку с Рабастаном, в воздухе повисла натянутая тишина, густая, как сироп. Десяток пар глаз уставился на неё — с любопытством, сожалением, а где-то и с откровенным расчетом. Они заняли два свободных кресла. Абби положила руки на стол, стараясь, чтобы они не дрожали. Заседание началось с обсуждения бюджетных отчетов, закупок зелий и ремонта палаты для жертв проклятий. Абби молчала, лишь кивая в нужных местах. Она чувствовала себя актрисой, разучившей роль, но не понимавшей смысла реплик. И тогда слово взял Элфиас Финч, старый волшебник с бородкой клинышком и пронзительными голубыми глазами. Его сын, как она смутно припоминала, погиб от рук Пожирателей в прошлом году. — Миссис Лестрейндж, — его голос прозвучал сладко, но в каждой ноте чувствовалась сталь. — Признательны вам, что нашли в себе силы присутствовать здесь в такой... трудный час. Ваша мать была не просто попечителем, она была душой этого совета. Так трагично, когда блестящие умы становятся разменной монетой в чужих войнах. Воздух в комнате вымер. Все застыли. Абби почувствовала, как по спине пробежал ледяной мурашек. Разменной монетой. Чужих войн. Финч продолжил, обращаясь ко всем, но глядя прямо на неё: — Утешайтесь тем, что её смерть, как и смерть вашего брата, павшего от руки Грозного Глаза, послужила...ммм... суровым, но необходимым предостережением для всех нас. Напоминанием о цене, которую мы платим, когда позволяем страстям брать верх над разумом. Абби увидела перед собой не уставшее лицо старика, а лицо брата — весёлое, озорное. Услышала не соболезнования, а его хриплый смех. И этот смех теперь навсегда смешивался со словом «предостережение». Её пальцы судорожно сжались под столом. Горло сдавил спазм. Она была готова либо расплакаться, либо вскочить и закричать. Она не увидела жеста, не услышала шёпота. Но атмосфера в комнате вдруг переменилась. Воздух стал тяжёлым, густым, как в погребе. Невидимая, леденящая душу волна медленно и неумолимо покатилась от их конца стола к тому, где сидел Финч. Рабастан не пошевелился. Он сидел, откинувшись на спинку стула, его поза была расслабленной, почти скучающей. Но его глаза, тёмные и неподвижные, были прикованы к старику. Он не сказал ни слова. Не нужно было. Элфиас Финч внезапно побледнел. Его пальцы, перебирающие бумаги, задрожали. Он попытался откашляться, но звук вышел сдавленным. Он обвёл взглядом стол, ища поддержки, но все внезапно с огромным интересом уставились в свои документы. Магическая аура Рабастана, тяжёлая и грозящая, сжалась вокруг Финча, словно удавка. В ней не было угрозы физической расправы — не здесь, не так. В ней было нечто худшее: безмолвное обещание абсолютной, неумолимой вражды. Обещание, что отныне каждый его шаг, каждое слово будут замечены, взвешены и зачтены на незримых весах Лестрейнджа. Финч замолчал, сглотнув ком в городе. В наступившей тишине голос Абби прозвучал удивительно чётко и ровно. Она выпрямила спину, и её взгляд, ещё недавно пустой, теперь приобрёл стальной блеск. — Смерть моей семьи, мистер Финч, — сказала она, и каждый слог падал, как отточенная льдинка, — послужила лишь тому, чтобы оставить их дела на мне. А я намерена продолжить работу моей матери с удвоенной силой. И я уверена, что её память — вот что будет служить нам всем настоящим ориентиром. Не предостережением, а примером для подражания. Она не стала ждать ответа, плавно переведя взгляд на председательствующего. — Прошу прощения, вы рассматривали отчёт о закупке противосудорожных зелий? Я полагаю, нам стоит увеличить ассигнования. В нынешние времена спрос на них, к сожалению, лишь растёт. Заседание продолжилось. Больше никто не посмотрел на неё с снисхождением. Теперь смотрели с уважением, смешанным со страхом. Когда они вышли из Св. Мунго в прохладный воздух октября, Абби сделала глубокий вдох. Дрожь в руках прошла. — Спасибо, — тихо сказала она, не глядя на мужа. — Меня не за что благодарить, — так же тихо ответил Рабастан. — Это были твои слова. Твоя сила. — Нет, — она наконец посмотрела на него, и в её глазах он увидел новое, горькое понимание. — Моя сила была сломлена. Ты... ты дал мне щит. Пока я училась снова держать меч. Она поняла сегодня главное: в мире, расколотом войной, не было нейтральной территории. Были лишь враги и те, кто готов был стать твоей стеной. И её муж, Пожиратель Смерти, только что стал для неё самой надёжной стеной. Что это говорило о ней? О нём? О войне? Она не знала. Но знала, что первое испытание миром она выдержала. Ценой, которую ещё предстояло осознать.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!