Часть 1

      Ей не спится. Она даже не может понять, почему. Какое-то неестественное чувство тревоги сдавливает горло не хуже петли висельника, мешая нормально дышать и вынуждая распахнуть глаза. Она в своей комнате, это прекрасно видно и сквозь полумрак глубокой ночи. Здесь никого нет, она одна. И здесь есть лишь то, что она когда-то принесла сюда не без помощи других Китобоев. Потому что можно быть сколько угодно сильной, но таскать тяжести легче как минимум вдвоём. Не то чтобы она любила просить помощи, слишком привыкла полагаться только на себя с самого раннего детства.       Воздух наполнен не только сыростью, но и горечью, оседающей на губах. Напоминает те редкие моменты, когда она, Билли Лерк, одна из лучших в банде, терпела поражение. Пальцы сами собой сжимаются в кулаки от нахлынувшей ярости, выплеснуть которую абсолютно некуда. Бить вещи или спящих убийц она не собирается, это не в её характере. Да и разве это можно назвать достойной разрядкой для головы, никак не желающей подарить крепкий сон? Даже провалиться в дремоту не получается, от досады кулак опускается на ни в чём не повинный матрас, отзывающийся жалобным скрипом плотно набитой тряпки с пружинами. Не то.       Резко вскочив на ноги, Билли игнорирует попытку тела принять горизонтальное положение обратно. Она не позволяет себе такую роскошь и встряхивает головой, зачем-то поправляя ночную рубашку, которая ей, несомненно, велика. Потому это единственный элемент одежды на теле, скрывающий всё достаточно хорошо. Если, конечно, не разглядывать.       Коридоры измученного своей жестокой судьбой здания ночью особенно темны и Лерк крадётся по ним словно кошка. Сейчас девушка отдаёт предпочтение своим ногам, а не мгновенному перемещению, хотя здесь к тошнотворной горечи примешивается ещё и запах чего-то сгнившего. Возможно, досок под ногами, возможно, чьего-то трупа, от которого крысы оставили лишь посеревшие от сырости кости. Которые вскоре рассыпятся в пыль, но об этом Билли не думает, ступая босыми ногами в единственно верном направлении. Вряд ли её ждут в столь поздний час, но она не знает никого больше, кому бы доверила не только своё тело, но и свои мысли. Хотя, наверное, дело в том, что это взаимно. Слишком много тайн ей было раскрыто, чтобы сейчас пойти к кому-то другому. Да и кто направит в нужную сторону как не наставник, делавший это бесчисленное количество раз на тренировках и в бою?       Она открывает дверь апартаментов Дауда практически бесшумно, заходя внутрь так же быстро, как ветер. Но закрывает за собой не сразу, замирая на пороге и не в силах пошевелиться. Хозяин помещения сидит к ней спиной прямо на полу, даже не обернувшись. Хотя Билли уверена, что он её заметил. Бледный свет почти полной луны играет на мужском силуэте, делая все углы острее и превращая Нож Дануолла в грубо высеченную самой жизнью статую. Вот только статуи не могут двигаться и… играть на гитаре? Звуков не было слышно в коридоре, они достигли уставшей за день головы только сейчас. Тихие, но проникающие так глубоко, что игнорировать невозможно. Да и Билли не хочет этого делать, глядя на мастера с интересом, но не подходя ближе. Кажется, она невольно стала свидетельницей раскрытия очередной тайны. Или же это всё специально для неё? Лучше не думать об этом…       А потом она слышит голос. Такой же тихий, как и мелодия, исходящая от чутких касаний к натянутым струнам. Не пытается разобрать слова, в которых привычная хрипотца ощущается мягче, чем обычно. Песня Билли не знакома, но это вовсе не мешает жадно ловить каждую строчку, слетающую с чужих потрескавшихся после трудного дня губ. Странно, что у Дауда есть силы на подобное, о его выносливости знают все, но предел есть у каждого. Никто из Китобоев не хочет, чтобы глава банды изводил себя до состояния, из которого не все могут выбраться.       Дауд вдруг поднимает голову, позволяя луне осветить лицо, пройтись бледными лучами по прикрытым глазах, очертить скулы и едва шевелящиеся губы, скользнуть по подбородку вниз и затеряться в воротнике рубашки. Или скорее подобия на рубашку, потому что не отмывшиеся пятна крови и перештопанная множество раз ткань выглядит как тряпка, годная только на то, чтобы вытирать ею пыль. Впрочем, этот человек хорош в чём угодно. И без ничего тоже. Особенно без ничего, когда по рельефу мышц разбросаны редкие, но притягивающие внимание, шрамы. Которых хочется касаться не только кончиками пальцев, но и губами. Чужое смущение кажется Билли лучшей наградой.       Лерк всё-таки подходит ближе, но на чужом лице не шевелится ни один мускул. Песня продолжает литься в душу пока пальцы перебирают тонкие струны, играя мелодию, которую способно услышать лишь сердце. Отзывающееся уколом боли и требующее прикоснуться к столь желанному телу. Обнять, прижаться и не отпускать, быть вместе до самого конца. Каким бы страшным он ни был. Но Билли не смеет даже протянуть руку к чужому плечу, на котором так удачно красуется прореха в рубашке. Бороться с соблазнами всегда трудно. И не важно, насколько сильным человеком ты себя считаешь.       Она позволяет себе спрятать взгляд за опущенными веками. Ей не нужно видеть, потому что истина рождается лишь в темноте. С истиной приходит ещё и привкус чего-то сладковато-терпкого, чего-то явно родом с юга, родом с… До Билли наконец-то доходит, почему она не узнала песню, что поёт Дауд. Вернее, пел, потому что теперь в помещении висит тишина, давящая на голову.       Открыть глаза смелости хватает не сразу. На полу никого нет, лишь гитара лежит и напоминает о том, что ещё совсем недавно было здесь. Чутьё Китобоя молчит и Билли спешно облизывает пересохшие губы, позволяя себе вздрогнуть, когда чувствует чужие руки, обнимающие за талию. Движения лёгкие, но не стоит обманываться и считать, что Нож Дануолла выпустит из своей хватки так просто. В конце концов, он имеет полное право наказать нарушительницу. Любая попытка сопротивления сделает лишь хуже. Но то, как Дауд сумел подкрасться к своей лучшей ученице, действительно достойно восхищения. Всё ещё мастер.       — Прости, — Билли удивлена настолько, что собственный голос звучит непривычно тихо и вежливо. — Мне не стоило…       Поцелуй куда-то в висок это не то, чего Лерк ожидает в качестве ответа, но тут же сглатывает, когда её прижимают плотнее к себе. От этого Билли забывает, как дышать, втягивая носом воздух непозволительно громко.       — Не спится?              Голос Дауда привычно хриплый и низкий, пусть в нём и присутствуют остатки той мягкости, что была минуту назад. Билли кивает молча и хочет развернуться, но вместо этого жмётся к чужой широкой груди спиной сильнее. Без тени пошлости, она слишком разнежилась после представления, невольной свидетельницей которого стала. Вот так живёшь под одной крышей с человеком, думаешь, что у него не может быть подобного хобби, а потом оказываешься в ловушке собственных чувств, разбуженных чужим голосом.       — Тебе бы в уличные музыканты податься стоило, а не убийцы.       Попытка скрыть смущение за колкостью вызывает тихий смех и мимолётное прикосновение ладоней к бёдрам.       — Возможно. — даже жаль, что Билли сейчас не видит его улыбки, это безумно редкое зрелище. — Но что насчёт сна? Что-то беспокоит?       Да, беспокоит, думает Лерк, но к чему сейчас говорить о том, что уже потеряло свою актуальность? Не такой она человек чтобы трясти воздух понапрасну, этим они с Даудом очень похожи. А может и не только этим.       — Сейчас нет.       Она хочет спросить, почему он скрывал от неё свой талант, но Дауд вдруг отступает, обходит свою ученицу по кругу и смотрит в глаза. Все становится понятно без слов, да и рука, что тянет за собой, не позволяет ни в чём сомневаться. Можно лишь закусить губу от осознания, что пели для неё одной и ни для кого больше. А старик-то оказывается тот ещё романтик, кто бы мог подумать. В его-то годы... Хотя не то чтобы ассасин уже настолько стар для таких высказываний, убивает всё так же ловко и без намёка на боль в спине.       На жёсткий матрас они ложатся вместе. Здесь уже Билли позволяет себе уткнуться лбом в чужое плечо и прижаться как можно ближе, не замечая, как Дауд укрывает их обоих одеялом и подсовывает единственную подушку не под свою, а под чужую голову. Он умеет быть нежным, но лишь когда в душу не смотрят глаза той, что наконец-то засыпает, позволяя не думать ни о чём       Лишь бы утром им никто не помешал.