Часть 1. Кошмары – это привычное

Кошмары – это привычное. Неприятное, противное, липкое от пота, болезненное до судорог, но все одно – привычное. Уокер военный, солдат, все они такие – с кошмарами, посттравматическим синдромом и черной дырой, застрявшей где-то в грудной клетке. В такие ночи на сон не остается никаких сил. Что дома, что здесь, в башне бывших Мстителей – новых Мстителей, имей совесть, Джон! –  сны не отпускают его так просто. Он знает, что не он тут один такой страдалец – каждый из них испытал это на своей шкуре, как кошмары во сне, так и наяву. И не пожалуешься. Даже этот мальчишка – глупый мальчишка, что нарвался на эксперимент Валентины, теперь был ходячей часовой бомбой, которая без терапии и обнимашек тухнет на глазах – как они вообще умудрились его подобрать? Господи Иисусе, команда кривых, косых сирых и убогих, по-другому и не скажешь. Да и сам-то точно такой же – сирый и убогий. — Не спится? Этот мягкий, словно вечно извиняющийся за свое существование голос, в ночи кажется непривычно громким – Уокер морщится, даже не поворачиваясь в его сторону. У панорамного окна прохладно, темно и мухи не кусают, а от выпитого стакана с водой в бокале остаются только крохи на самом дне, и Джон в задумчивости медленно переворачивает бокал, чтобы последние капли разбились вдребезги об пол – свой раздрай ощущается примерно так же: остатками сил, распластавшимися по полу. Ничего страшного, высохнет. — У маленьких мальчиков в это время обычно уже сон-час. Это мне надо спрашивать, хрен ли ты не в кроватке, — он не огрызается слишком едко, но привычно грубит, ерничает, никогда ответить нормально не может. Все делает так, чтобы вместо ответа получить цыкание или закатанные глаза, такой вот он. Мудачество не лечится. Роберт смешно фыркает, прячась за шторкой каштановых волос, и сводит брови. В полумраке видно так себе, но оба они – совсем не люди. Суперсолдат и супергерой – говнюк и слюнтяй, парочка на века. — Кошмары. Я не мог уснуть, ну и… вот. Да,  — нервно дергает плечами Боб и кажется, что под чужим взглядом он хочет сделаться еще меньше. Схлопнуться, исчезнуть и никогда больше не показываться, только вот он не уходит – топчется босыми ногами по холодному полу, носом шмыгает и держит в руках пачку печенья, стащенную с кухни. Протягивает ее Джону то ли из вежливости, то в знак примирения. Бывшего капитана все еще болезненно колют за грудиной резкие слова мальца, пусть даже это не он, а дурь в его башке, лицо у этих слов все же Роберта – и это самого раздражало до ужаса. Хоть разбейся – не может он это отпустить, не может расслабиться, не дергаться от каждого укора. Как это он, такой герой, не справился с самой важной ролью в его жизни? Как это остался один? Стив Роджерс был такой один – и никогда больше не будет ему подобных. Глупость, в которую рано или поздно придется поверить. Пальцы цепляют сыпучее печенье, и Уокер заталкивает пару печенюшек за щеку. Крошки от них рассыпаются везде вокруг: по футболке, боксерам, по полу и, кажется, что крошек в этой упаковке больше, чем самого печенья. — Извини, — слышится задушенное, и Джон только хмыкает, почти закатывая глаза. — Расслабься, ну. Роберт кивает, забираясь на свободный стул неподалеку. Выгнать бы его, да не за что, пацан молчит, поджимая ноги, и только изредка шуршит полупустой упаковкой. Джона это раздражает, но недостаточно, чтобы рявкнуть – учили терпеть, вот и терпи. Веки медленно смыкаются под тяжестью, но сна в руках нет, как нет и усталости – настоящей, человеческой. Сыворотка умело глушила в нем все чувства, но совершенно не могла заглушить усталость другую, ту самую, что прячется глубоко внутри. Ту самую, что мешает думать разумно, лезет во сны и мешает наяву. Может быть, и ему тоже нужна терапия и обнимашки, как всем этим придурошным? От одной такой мысли Джон вздрагивает всем телом от отвращения и резко отшатывается, пугая этим и Роберта так, что парнишка чуть со стула не валится, кажется, за этот промежуток успевший прикорнуть. Бобби хочет коснуться рукой чужого предплечья, но Джон знает, чем это обычно заканчивается, и отступает еще на шаг, увеличивая расстояние. — Спать иди, — рявкает солдат, — свалишься со стула и нам опять в твою башку бедовую лезть придется. Рейнольдс смотрит на него удивленно, уже даже не сонно, и мелькает на мгновение болезненным золотом в глазах – что я опять сделал не так? — Джон… — Спать, говорю, иди. Гонит Бобби в комнату, а сам еще быстрее уходит из гостиной, оставляя на стойке пустой бокал. Едва треснутый в местах хватки пальцев, он уже будет не пригоден для использования и пойдет только на выброс – быть может, и Джону туда же дорога, как разбитому стакану. На выброс.