Вернутся к фанфику
Часть 1
12 июня 2025, 00:00Это время ходить по воде и нелепо тонуть
В сотый раз в сотый раз в сотый раз
Колледж — место притяжения. Это звучит как что-то, что может сказать человек, единственным достижением которого был выигрыш в шахматном турнире на первом курсе, но для магов это факт. Для магов, которые не относятся к старым семьям, зато относятся к семьям, где мать — домохозяйка, а отец работает в бухгалтерии. Никакой магии, никаких проклятий. Берешь задания, сдаешь отчеты, встречаешь своих коллег, в таком вот духе. Практически общественный центр.
После выпуска Яга даже предлагал ему какое-то время перекантоваться в общежитии, но Нанами уже накопил денег со стипендии и был полностью готов к самостоятельной жизни. И к побегу, если уж говорить об этом.
Он и сейчас в колледже, сидит в одной из пустующих комнат и листает бумаги, которые ему передали помощники. Проклятья не кончаются никогда, хотя, конечно, их стало несколько меньше. Ну, тут постарались не они, маги. Нанами думает не о том, кто постарался, а о том, что надо бы зайти к Сёко, но не по медицинским делам, а по человеческим. Пригласить на скачки, например. Да, ставки, пиво и семечки — это очень по-человечески. То, что нужно, в общем.
Годжо материализуется на пороге как в сказке — то ли из персика, то ли из пустоты, то есть — из ниоткуда.
— О, — говорит он, — а я как раз собирался тебе звонить.
— Не надо.
— Ну да, ты то уже здесь, — Годжо разводит руками, — к чему телефон переводить.
Нанами отводит со лба прядь волос и задумчиво укладывает её обратно в прическу. Колледж — место притяжения. Сложно удалиться на то расстояние, где эта сила перестает действовать.
— Зачем ты хотел мне позвонить? — все-таки спрашивает он после того, как Годжо продолжительное время смотрит на него, выжидающе прищурив глаза.
— Это ты здорово, что спросил. Совершенно верно сделал. Мне нужна твоя помощь в суперважных делах, касающихся клана Годжо.
— Сомневаюсь, — фыркает Нанами.
— И снова совершенно верно, — Годжо пожимает плечами, — но все-таки на девяносто процентов, а не на сто. Дело касается клана Годжо, если касается меня, а мне правда нужна твоя помощь.
Ну да. Каждый раз — то есть, не очень много случаев — когда ему нужна помощь, это какая-то новая дурацкая придумка, либо попытка заманить Нанами преподавать в магическом техникуме. А что то, что-то — ерунда, на которую не стоит тратить свой выходной день, часть которого Нанами уже провел за разбором бумажек от помощников — по делу, и от Ино — по поводу всего, что только могло быть.
— А что надо-то? — всё-таки интересуется Нанами. Мало ли.
— Ой, — говорит Годжо, — заинтересовался. Я лучше по дороге расскажу, зачем тут сидеть?
Нанами встает с места и направляется к выходу. Он еще не решил, хочет ли отправляться куда-то с Годжо, но спрашивает:
— А далеко ехать?
Годжо мотает головой, хватает его за руку и следующий шаг Нанами делает в пустоту. Телепортация похожа на турбулентность или резкий спуск в лифте — внутренние органы, не приспособленные к такому, по ощущениям прилипают к спине, а глаза сами зажмуриваются. Процесс занимает меньше секунды, так что, когда Нанами всё-таки приоткрывает глаза, они уже стоят на мокрой от дождя каменной дорожке, идущей сквозь заросли каких-то хвойных деревьев. Пахнет влажной землей, близкой водой и далеким ливнем, а свет падает сквозь ветки, окрашивая всё вокруг в дрожаще-зеленый цвет.
— Испугался? — спрашивает Годжо.
— Просто предупреждать надо, — Нанами поправляет ничуть не сбившийся воротник и недовольно морщится. На улице стоит влажная прохлада, а на нем из верхней одежды только пиджак.
— Так эффект неожиданности же пропадет.
— В этом и смысл. Куда ты меня притащил?
Годжо раскрывает руки так, будто собирается обнять окружающий их лес.
— Если хочешь, можем обратно поехать на машине. Я позвоню Иджичи, он приедет. Мы недалеко от Токио, если хочешь знать.
— Да, хочу, — отвечает Нанами. — Я об этом и спросил.
Годжо машет на него рукой.
— Пошли, — говорит он и шагает на дорожку, которая, петляя, уходит куда-то за деревья и теряется из виду. Чтоб не потерять из виду уже Годжо, Нанами идет следом.
Дождь размягчил землю и умыл деревья, но не смыл палую хвою, которой за зиму накопилось здесь великое множество. Нежная трава едва пробивается сквозь нее так, что весь лес усыпан будто бы ржавыми пятнами и походит на медный лист — зеленый от времени и рыжий сам по себе. Нанами чувствует, что это место старое. Это не похоже на ощущение проклятой энергии противника, скорее это фоновый шум, густой и низкий, пчелиный улей под крышей дома, гул метро под ногами. Время и сила.
— Очень красиво, — говорит он и ежится то ли от прохлады, то ли от самого места.
— Ага, — Годжо отвечает, не оборачиваясь, но Нанами почему-то знает, что он улыбается. — Всегда таким было. Зимой тут можно ноги переломать, летом — влажная духота, осенью — слякоть и грязь, но зато красиво, это да.
— А весной?
— Просто хорошо. Мы почти пришли.
Место, куда они почти пришли, Нанами сперва слышит, а потом уже видит. Небольшой водопад ударяется о камни и разбивается о них у подножья тории, а сверху над ними нависает небольшой дом с богато украшенной старой крышей и узкой верандой, опоясывающей его с трех сторон, одна из которых выходит на обрыв и водопад. Лес будто бы уважительно расступается вокруг, образуя небольшую пустую площадку, заросшую травой и мелким кустарником, а у входных ворот пасется олень, который, увидев их, тут же шарахается в сторону и мгновенно исчезает.
— Та-дам! — восклицает Годжо. — Прошу любить и жаловать: один из домов, принадлежащих моему клану, не самый лучший, но зато на лоне природы. Летняя резиденция для не особенно любимых родственников.
— В таком случае, куда же селят любимых? — Нанами хмыкает и выходит на полянку к воротам.
— Любимых оставляют при себе. Чтоб не вырвались.
Голос у Годжо веселый, но на мгновение он все равно хмурит брови, а потом хлопает в ладоши и делает жест, с которым администратор провожает за столик в ресторане.
— Прошу, — говорит он и сам шагает к воротам.
Пыль, пыль, влага, пыль. Вот и всё, что находится внутри.
— Ты говорил, нужна какая-то помощь, — напоминает Нанами.
— Это был ужасный обман, чтоб выманить тебя на волю.
Ну конечно, кто бы сомневался. Но как же так, Годжо, ведь у меня выходной день, который я планировал потратить на всяческие душеспасительные мероприятия и отдохновение той же самой души. Это просто на просто ложь.
— Я так и подумал, — пожимает плечами Нанами и подходит к одной из ширм, завешанных белыми простынями, стягивает ткань. Она падает с шелестом, в котором тоже ощущается время, взметает пыль как брызги воды. На ширме — множество журавлей, практически закрывающих огромный круг солнца своими маленькими телами, и это так красиво, что Нанами кажется, он слышит, как они свистят сквозь века. Вещь наверняка старая.
— Красиво? — спрашивает Годжо из-за спины. Нанами кивает. Конечно, красиво. — Да, тут много такого. В какой-то момент клан Годжо несколько уменьшился, знаешь, времена меняются даже в мире магических семей, демографический кризис, всё такое. Вот мы и оставили это место, как будто забыли. Но я-то не забыл, меня сюда бабка возила в детстве, все вот это показывала, ширмы эти, вазы, там в следующем зале вазы и старый алтарь еще, а потом комнаты для гостей, там тоже должны быть какие-то красоты, в общем, пошли.
— У тебя было детство? — хмыкает Нанами.
— Ой, вот не надо. Я знаю, что ты точно не сомневаешься в моем человеческом происхождении.
— Конечно, нечеловеческое существо явно вело бы себя приличнее.
Годжо смеется. Его смех как будто бы тоже поднимает пыль вокруг, и пыль, и влага, и за стенами шумит водопад, и смех, и смех, и смех. Что ж делать то?
— Посмотри в окно, — требует Годжо, когда они доходят до большого зала, у западной стены которого стоит пустой алтарь, а по сторонам его — две вазы с сухостоями. Или просто с давно мумифицировавшимися растениями. Нанами смотрит в окно.
Свет, падающий из пелены дождевых облаков, освещает и воду, и лес, и узкий мост, абрис которого тонкой черной линией виднеется по течению. Это очень красиво. Нанами трет глаза, смотрит снова, а потом переводит взгляд на Годжо.
— Ты правда притащил меня сюда, чтоб показать дом и виды?
Годжо чешет затылок.
— Да. И это очень мило с моей стороны.
Лучи солнца падают отчетливыми полосами, а мост на их фоне кажется тонкой линией, выведенной тушью по мокрой бумаге, а полосы светятся, и тучи светятся изнутри, горят, восхитительно, томно горят изнутри, полные прошедшим и будущим дождем. И всё проливается.
— Спасибо.
Нанами не оборачивается, когда это говорит. Просто. Сложно. Сложно оторваться от этой картинки, открытки, сто видов, триста видов, тридцать шесть видов и один вид.
— Всегда бы так.
Годжо, как обычно, всё портит. Наверное, где-то в мире есть люди, способные помолчать в нужный момент, но Нанами застрял на том зеркале реальности, где его спутник — Годжо Сатору. На том зеркале, где они бесконечно отталкиваются друг от друга, как однополярные магниты.
Вот тоже забавно, думает он, пока Годжо показывает ему другие комнаты, что послужило этим их общим полюсом? Потеря ли? Любовь ли? Ему не очень хочется разбираться. Про подобные вещи он всё понял еще в шестнадцать лет, а углубляться и усугублять нет никакого резона. Всё равно все умрут.
Они выходят на веранду, выходящую к водопаду. Там нет пыли, зато больше воды и солнца, которое уже начинает медленно краснеть, то ли смущаясь, то ли клонясь к закату. Запад, закат, запад, закат, их не возьмут в Чистую землю, потому что перед смертью Нанами планирует памятовать явно не о Будде. У него есть, о ком вспомнить. У Годжо, наверное, тоже.
Смерти нет, пока ты помнишь. Всё очень просто.
— Скоро новый учебный год, — сообщает Годжо. Он стоит, опершись о перила. — Мэгуми пойдет в колледж.
Нанами ничего не говорит. Да и что тут скажешь?
— Вообще у нас планируется минимум еще одна первокурсница. Мне кажется, отлично. Баланс. Мальчик и девочка, две штуки, опять же, Маки будет подружка, хотя её как будто не надо, но мне ли не знать, что на самом деле надо. Всем надо. Мэгуми тоже. Пообщается хоть с людьми, а то сидит как сычик, как будто не я его воспитывал и благотворно влиял всячески. Трагический ребенок, однако.
— Годжо, — прерывает его Нанами.
— А?
— Ни одна жизнь мага не может закончиться хорошо, ты же знаешь. Зачем ты это делаешь?
Водопад маленький, водопад не может заглушить ни одного слова Годжо, зато вполне может перебить обычно довольно тихого Нанами, но не перебивает. Уважительно.
Годжо смеется. Он закидывает голову назад и не прикрывает глаз. Смеется радостно и восторженно, как смеются люди, которым удалось, что бы то ни было — удалось.
— А что еще ты хочешь предложить?
Нанами может предложить только смерть во цвете лет, массовые убийства или недеяние, поэтому решает культурно промолчать. Всё-таки идеи у него так себе, собственно, как и жизнь.
— Ничего. Просто спросил.
— Вот и хорошо. Недооцениваешь ты, Нанами-кун, силу педагогики и личного примера, ой недооцениваешь.
Личный пример это да. Сильная вещь. На личном примере — холодный труп, вымытый и вычищенный, лежащий на столе в морге — Нанами убедился, что нужно уходить, а потом на не менее личном примере — бесконечный стыд за выбор не-делать — убедился, что надо вернуться. Он сам себе пример, и притом не самый лучший.
— Еще раз спасибо, что показал мне дом, — говорит он, слегка кланяясь.
Годжо дергает краем губ.
— Бред. Как будто ты квартиросъемщик, а я — риэлтор.
— Тут очень красиво.
— Ага, ну точно квартиросъемщик.
— Брать не буду, — пытается пошутить Нанами, — слишком далеко от метро.
Они снова здесь, в точке бесконечной неясности, бескрайней неопределенности. Что и кто из них хочет от другого? Никак не разобраться, если не начать говорить. А если начать говорить, можно сделать какие-то такие открытия, которые и не хотел бы.
Нанами всё-таки мнит себя однолюбом, или, скорее, человеком, не способным отпустить прошлое. Наверное, это объединяет их. Они ищут призрака, а тот ускользает сквозь пальцы, и они оба остаются стоять как два дурака посреди рисового поля с колотушками в руках и лысыми головами. Лиса вильнула хвостом, никакого младенчика не было, всё блеф, всё чудо.
Чудо им выпадает злое.
Он не знает, он правда не знает, он ничего не знает. О жизни и о любви. Он не знает, но всё равно предпочел бы умереть раньше, чем это сделает Годжо и в какой-то степени Нанами доволен своим жизненным выбором. Сильнейший маг современности явно найдет свое упокоение где-то в районе восьмидесяти лет от того, что его завалят шоколадом на четырнадцатое февраля насмерть. Приятная должно быть смерть.
Годжо говорит, все так же смотря на воду. Его губы открываются и закрываются, но слова будто бы падают с веранду и растворяются там, внизу, питая собой речных духов.
Нанами его всё равно слышит.
— Я не знаю, что могу сделать в масштабах вечности: ни для тебя, ни для детей, которым придется с нами и после нас нести бремя этого мира. Я не знаю, выживут ли они, потому что я всё-таки уникальный случай. Я не знаю, выживешь ли ты, Кенто, но это, знаешь ли, не повод. Всё — не повод. Мы обречены с рождения, так что же — надевать саван и ползти на погребальный костер? Очень глупо. Вот это я знаю точно.
— Годжо, — говорит Нанами, но тот всё так же смотрит вдаль и вглубь, не снимая темных очков.
— Сатору, — говорит Нанами. — Я никуда не ползу. Я вообще предпочел бы не двигаться.
— А что мешает? — огрызается Годжо.
— Борьба с вселенским бессилием и с бессилием собственным.
— И как?
— Пока проигрываю.
Какое высокое небо. В тех местах, где его не занавешивают облака, оно уходит вверх неизмеримо далеким потолком, а стены — лес — мчатся следом, и эта бесконечная высота заставляет Нанами чувствовать себя так, будто он падает спиной вперед, и падает, и падает, и падает, и почему бы им, право слово, не поговорит, и почему бы им, право слово, не выжить, когда небо — такое, и солнце — такое, и закат пляшет в брызгах водопада последней надеждой перед лицом вечности, смерти, совести.
Он вытягивает руку вперед как слепой и трогает Годжо за плечо, а, когда тот поворачивает голову, аккуратно проводит пальцами по углу челюсти. Правильно, если говорить — спугнёшь.
Было бы что пугать.
— Ой, Кенто, — Сатору улыбается очень смешно, у него морщится нос от кончика до переносицы, а глаза все никак не закрываются, как у какой-то игрушки. В глазах, не горящих привычным голубым огнем, отражается небо, и между этими двумя зеркалами Нанами Кенто на пару секунд убеждается в собственном бессмертии.
Пока помнишь — ты жив.
Нанами целует и помнит, целует и помнит. Никуда не деться от памяти и смерти.
радуюсь о тебе
ты становишься памятью стакан за стаканом
радуюсь о тебе
так живое внутри заменяется каменным
600
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!