Вернутся к фанфику

Белый георгин [Натаида]

19 ноября 2023, 14:00
Я не могу дышать. Воздух здесь спёртый и горячий, отравленный чужим дыханием, парфюмом и сигаретным дымом. В висках гремит музыка, за уши кусает громкий смех. Корсет затянут туго, на совесть, и я уже готова проклинать сегодняшний вечер и одновременно молиться, чтобы всё прошло хорошо. Тесные рамки неудобного амплуа, вечно съезжающие маски, которые постоянно приходится поправлять в страхе засветиться и разоблачить себя — есть ли на свете нечто более неудобное, чем это? Жаль, мольбами делу не поможешь, это я усвоила уже давно. Когда жизнь каждый день тыкает мордой в большие буквы «НЕ ПРОКАТИТ», рано или поздно они отпечатаются на лице. Это неизбежно. Хочется попасть на воздух и услышать тишину, и я позволяю себе выйти наружу. Сбежать через чёрный ход нельзя: нужно быть начеку, и послабление — роскошь, которую я уже несколько лет не могу себе позволить. Запертая дверь отрезает от шума голосов и музыки, но дышать легче не становится — корсет добротно сжимает удушливым объятием, напоминая, что я не одна. Рот кисло усмехается сам собой — только на такие объятия я и могу рассчитывать. Ну ничего. Если сегодня буду умничкой и не налажаю — кто-нибудь обязательно похлопает по плечу в качестве похвалы. Рука по привычке тянется к карману за пачкой сигарет, но не находит желаемого. Сегодня на мне только чёрный латекс, прилегающий к телу второй кожей. Сигареты в пачке засовывать некуда, а со стрелянной самокруткой за ухом ходить не пристало. Губы, жаждущие никотина, кривятся в разочаровании, а пальцы нервно теребят застежки корсета, чтобы хоть чем-то себя занять. Неужели нервозность? Или просто следовало не пить так много кофе с утра… Дурацкие привычки. Нужно избавляться от слабостей и пристрастий. С другой стороны, останется ли тогда внутри хоть что-то человеческое, или без этого я стану машиной для выполнения задач, отданных свыше? Делаю глубокий вдох, насколько позволяют оковы шнуровки, и ныряю обратно внутрь. В голоса, в шум и в работу. Для меня уже приготовили поднос с напитками. Прохожусь к бару, перевожу взгляд правее — и замираю. На высоком барном стуле сидит она. Моё сердце перестаёт биться на несколько секунд, пока ноги прикованы к полу. Кто-то задевает меня плечом и сразу же извиняется, но я не обращаю внимания. Я смотрю только на неё. Она сидит спиной к залу и лицом к бармену. Всё равно не заметит, что я здесь. Надеюсь, что не заметит. За столько времени слежки я уяснила, что от неё можно ожидать чего угодно — в том числе и пары глаз на спине. Или невидимую руку, которая уже приставила палочку к моему затылку… Поспешно собираюсь с духом, мгновенно возвращаюсь в строй телом и мыслями, превозмогаю кратковременный сбой в отлаженной системе организма. Непозволительно облажаться. Нужно быть начеку. И клянусь Мерлином, когда я уходила, её здесь не было. Она появилась будто из ниоткуда: я не могла пропустить её приход — сама только что вышла из главных дверей. Неужели пробралась через чёрный ход? Приплатить кому-то — или прирезать на крайний случай — вполне в её духе и ей по силам. Делаю пометку на будущее, чтобы проверить постовых на запасном выходе, но сейчас это не самое главное. Важнее всего она. Мои бессонные ночи, беспокойные дни, недели преследований и вынюхивания следа, месяцы переговоров, полгода, мать вашу, кропотливого труда — и все ради этого дня, когда я, наконец, смогу с ней встретиться. Просто видеть её вживую уже было большой наградой. Нетерпение заставляет облизнуться, будто передо мной самый аппетитный в мире стейк, а зубы уже готовы вонзиться и почувствовать её сок, хлынувший в горло. Невовремя хочется жрать, и я снова жалею, что с утра во рту побывал только кофе и сигареты. Сейчас я зверь, голодный и жаждущий, а она — моя добыча. И я слежу за ней, не свожу пристальных глаз, даже не моргаю, чтобы не пропустить малейшее движение. Очень похоже, что даже не дышу. Каждая секунда на счету, любой миг ценен тем, что может всё изменить. Кто знает, что она способна выкинуть в следующее мгновение? Моргну — и растворится в воздухе, исчезнет без следа, как это обычно бывает, и искать мне её еще полгода… Ну уж нет. Сегодня ты моя. Поднос с напитками давно замер на неподвижной руке, я практически забываю, кто я сегодня и где, но быстро включаюсь, чувствуя тычок в бок. Передаю напитки напарнице, и она упархивает, виляя задом, едва прикрытым блестящей юбчонкой ядрёно-розового цвета. Продолжаю следить за баром и вижу, что цель, так ничего и не заказав, встаёт и направляется к проходу за ширмой, к боковым комнатам. Позвоночник вытягивается, тело принимает боевую готовность, и я немедля просачиваюсь следом. Лавирую на высоких каблуках между танцующих посетителей, благодарю Годрика за необходимость быть здесь только сегодня и не разделять судьбу девочек-коктейльщиц. Отодвигаю ширму, и темнота проглатывает меня на мгновение. В основном зале невовремя погасили свет, когда танцевальный номер закончился. Аплодисменты обрушиваются громом, а я молюсь, чтобы эта секунда темноты не стоила мне полгода трудов. Свет возвращают, и я выдыхаю, видя цель впереди коридора. Она, конечно, тоже меня заметила. Не оборачивалась, не смотрела, но, я уверена, ей это и не нужно. Её рецепторы сверхчувствительны, она кожей чует преследование, наученная опытом, натренированная сбрасывать хвосты и теряться в пустоте. Именно благодаря этому она всё ещё жива, а у меня есть смысл жизни и повод вставать по утрам. Она меня узнала: я здесь одна такая, пусть и обтянута чёрным по горло и закрыта маской. Она тоже узнаваема за версту, уникальная, неповторимая. Даже если я её потеряю, всё равно потом найду. Это утешает. Коридор душит неприветливой теснотой, по обе стороны теснятся дверцы гримерок, пахнет пудрой, приторно-сладкой туалетной водой, а в воздухе витают блёстки и частички талька. Сдерживаю кашель, иду на проклятых каблуках крадучись, пока глупое сердце стучит всё чаще и грозится выдать моё местоположение бешеным пульсом. Негодую: что за дела? Где выдержка? Злюсь на саму себя, но продолжаю идти вперёд. Добыча исчезает за дверью боковой комнаты, и я остаюсь в коридоре одна. С этого момента медлить непростительно. Секунда, вторая, третья — уже слишком много. Более чем достаточно, чтобы пропасть. Не одной ей. Нам обеим. Достигаю двери, хватаюсь за ручку, готовлю палочку, синхронно делаю последний вдох. Только одновременно — на последовательность времени не остается. Всё или ничего, победа или поражение — что-то из этого кроется внутри, и иного не дано. Не успеваю даже взмолиться Мерлину, Годрику и остальным основателям — на лбу и без того нестираемым выбито: «НЕ ПРОКАТИТ». Пинком ноги открываю дверь, а дальше тело действует автоматически. — Не двигаться, вы арестованы! Всё, что вы скажете, может быть использовано против вас! Вы имеете право связаться со своим солиситором, в случае его отсутствия вам будет предоставлен независимый адвокат! Пока рот на автомате выговаривает необходимые при задержании инструкции, руки сковывают преступницу магическими сцепками и антиаппарационными чарами. С каждым последующим заклинанием растёт вероятность, что она не убежит. Добыча в мгновение ока оказывается вжата лицом в кровать со скованными за спиной запястьями. Нога ныряет меж её коленей, разводя в стороны для последующего осмотра. Отобрать палочку первым делом, общупать до малейшей складки на предмет ножа, бутылька с зельем или чего ещё, на что легко можно напороться в прямом смысле. У неё при себе только палочка, которая сразу же была разломана напополам. Полномочия и обстоятельства позволяли не церемониться с преступниками высшего уровня опасности. С первичными процедурами покончено, и я дёргаю за сцепку, поднимая корпус преступницы с кровати. Поворачиваю к себе лицом и встречаюсь взглядом с глазами в обрамлении длинных ресниц. — Я не заказывала проститутку. Она говорит это без насмешки, и поначалу кажется, что это даже не её голос. Но губы её шевелятся, выговаривая звук за звуком, и я убеждаюсь, что да, это и правда она. Живая. Настоящая. Пойманная в мою ловушку. — На твоём месте я бы придержала язык за зубами, — рекомендую прохладно, зная, что буду проигнорирована. Ей наплевать, она пока ещё не чувствует себя проигравшей. — На моём месте… — Она смеётся, показывает зубы. — На твоём месте я бы никогда не оделась как шлюха. Или это в аврорате нынче такая униформа? А, Нати? Что за видок? Тебе только плётки не хватает. Она ухмыляется, а мне становится дурно и почти стыдно. Будь мои щёки такими же бледными, как у неё, наверняка бы посерели или покрылись румянцем. Сегодня на костюмированной вечеринке в баре я под прикрытием в качестве одной из девочек-коктейльщиц, и неприлично высокие каблуки, маскарадная маска большого чёрного жмыра с ушами-кисточками, латексный костюм и чёрт-бы-его-побрал-корсет — его неотъемлемая, важная и до головной боли неудобная часть. Она, конечно же, первым делом обратила внимание на то, как я одета. Этот пошлый костюм не укрылся бы даже от взора слепого Мракса. Но не могу же я в самом деле заявиться на секретное задание при полном параде в форме аврора?! — Для тебя — офицер Онай, — чеканю сталью, вспоминаю, кто я есть. Пусть хоть голой стоять буду, останусь при звании, заслуженном потом и кровью. Она снова смеётся. Звонче, резче и так живо, будто не поймана. — И в чём же меня обвиняют, офицер Онай? — выделяет она мою фамилию и звание смеясь, с наивным проворством, будто ничего не знает. Дурочку не строит — знает, что этот образ за стенами Хогвартса ей уже не идет. Не при таких обстоятельствах. — Пособничество разбоям, грабежам, массовым убийствам гоблинов, — легко перечисляю по памяти из списка, что чернилами выбит у меня на обратной стороне черепушки за месяцы работы. — Соучастие в поджогах, самосудах, взяточничестве, подкупе, использовании тёмной магии и непростительных заклинаний… Мне продолжать? Она кивает спокойно. И бровью не ведёт. Кажется даже, что это она владеет и ситуацией, и мной. Я не могу этого допустить, вырываю бразды правления, чувствую их в своих руках. Не поддаваться, не сломаться, не упустить, Годрик, помоги… — Прозвище «Белый георгин» тебе о чём-нибудь говорит? — Смотрю жёстко в надежде застать на ней реакцию, но получаю белое ровное лицо. — Может, тебе привычнее слышать такое к себе обращение? Да, Аделаида? Для неё не новость, что мне всё известно. Белый георгин, чёрный и красный — три самых опасных и разыскиваемых преступника Британии. Селлоу мы чудом прижали почти год назад, с тех пор гнались за Аделаидой. Только так можно было добраться и до главаря. — Сможешь продолжить фразу, офицер Онай? «Пока не доказано…» — Шутки в сторону, — загораюсь на секунду, но тут же запрещаю себе терять самообладание. Пусть она здесь, передо мной и связанная по рукам и ногам, это ещё не конец. Протянуть руку, схватиться за неё, аппарировать в участок — мне жизненно необходимо ещё секунды три. Тянусь к ней, и она перебивает контрольным в голову: — Майя скучает по тебе. Ее слова действуют как Глациус и заставляют зубы скрипнуть друг о друга. Я замираю глупо с вытянутыми пальцами, совсем как дура. Она видит, что на меня её слова подействовали как флейта на кобру. — Ещё помнишь это имя или теперь мыслишь исключительно прозвищами? Майя-инферналы-ее-дери-Сейнт-Клер. Святая Майя Клер или попросту Эмси. Я бы отдала все галлеоны мира за возможность снова заглянуть ей в глаза. Ничего не говорить — это бесполезно. Просто снова увидеть её… Воспоминания о школьных временах сами собой горячей лавиной хлынули в голову. Наши встречи, письма, побеги, все эти вылазки и то, что мне казалось дружбой. Тёплая рука Майи в моей, её уверенный взгляд и успокаивающие слова, что всё будет хорошо. Я никогда не была трусихой, но рядом с ней робела, и виной тому было не волнение. Во всём была виновата она. Сейнт-Клер, моя головная боль, капля дёгтя в бочке мёда. Мне уже почти казалось, что я люблю эту сумасбродную девчонку, ходячую бурю и катастрофу на ножках. Мы неприлично сблизились за один учебный год… А потом она вошла в Большой зал в теле победителя гоблинов, грозы троллей и Годрик знает кого ещё — после чего исчезла. Испарилась из моей жизни, не оставила ни записки, ни объяснений — только дыру в груди в подарок. Конечно, Аделаида, я помню её имя. Такое не забудешь. — Ты пойдешь со мной в участок и пробудешь там на время предварительного заключения, — напоминаю себе и ей, что всё ещё на рабочем месте и при исполнении. Ангельская внешность Аделаиды обманчива. Эмси явно любит контрасты. Чёрный георгин по правую руку — у Себастьяна Селлоу на лице написано крупными буквами: «Я ТЁМНЫЙ МАГ, ПОЖАЛУЙСТА, ЗАСАДИТЕ МЕНЯ В АЗКАБАН». И по левую — Аделаида. Белый георгин. Ангел во плоти. У меня до сих пор в голове не укладывается, когда она успела ступить на кривую дорожку криминала. Как Майе удалось завербовать её. И почему она, а не я… Я замечала за Сейнт-Клер вспышки несдержанности, но никогда бы не подумала, что она станет преступницей. Моя Майя, моя девочка, что же ты с собой наделала… Аделаида, сидящая передо мной, была олицетворением порчи, результатом действия токсинов Красного георгина. Меня грызла несправедливость от того, что я оказалась выкинута за борт спустя год тесной дружбы и сражений бок о бок с Майей, а эта девчонка получила место под ее левым боком после всего лишь одной услуги, которую Майя оказала Аделаиде. Не знаю, что между ними произошло и так сблизило. Не верю, что между ними может быть нечто более искреннее и тесное, чем между нами. Не уверена, что хочу знать. Главное результат: мы окажемся по разные стороны решетки Азкабана. Рукой касаюсь плеча Аделаиды, уже слабо предвкушая триумф от удачной миссии. Готовлюсь аппарировать — и оказываюсь на кровати лицом вниз. Тяжесть тела Аделаиды, усиленная магией многократно, придавливает сверху, а уха касается ласковое и отрывистое: — Ты меня не слышала? Я сказала, Майя по тебе скучает. Не понимаю, как это произошло. Что случилось? Пытаюсь дёрнуться — не получается. Сокрушаюсь: упустила из виду момент, когда Аделаида смогла всё-таки одержать верх. Корю себя, сдерживаю слёзы досады — ну что за проклятье? Столько лет в аврорате, а прокололась как идиотка. Проиграла. А может, просто Аделаида была сильнее, и это пора признать. Внешность обманчива, и в её случае это работало в полной степени. Тем более её обучением занимались Майя и Себастьян, а они уж точно способны сделать из невинной мисс Оукс настоящего бойца похлеще наших авроратских пердунов… Мне становится по-настоящему обидно. Это я могла бы сидеть сейчас сверху, триумфально вертеть ситуацией в свою пользу, ловко перекручивать обстоятельства, а не давиться унижениями и собственной ущербностью. — Ты паршивый аврор, офицер Онай, — проникает в мою ушную раковину вместе с тёплым, влажным языком, который Аделаида запускает мне в ухо. Я дёргаюсь от волны мурашек по телу, ёжусь, и она это чувствует, прижимая меня своим телом. — Эмси знает, что ты гонишься за её хвостами. Майя знает всё… Аделаида засасывает мочку моего уха, оттягивает длинные блестящие серьги, расстёгивает застёжку и сплёвывает на пол. Я гадаю, что меня теперь ждёт, и увольнение с позором — самый безвинный вариант. — Чего ты хочешь, Оукс? — скалюсь в покрывало, пытаюсь вывернуться, не оставляю попыток сделать хоть что-то, но уже чувствую, что проиграла. — Вали на все четыре стороны, встретимся через полгода. Убей меня — и вашу шайку накроют другие. Ты ничего с меня не поимеешь. Аделаида смеётся. Ее смех разбивает мне сердце, когда я вспоминаю милейшую девочку школьных времён. Думаю с ужасом, как всё изменилось. Себастьян, Аделаида, Майя — этих людей больше нет. Есть чёрный, белый и красный георгин. Оукс права: в их старых именах слишком мало смысла и общего с обладателями. Теперь они преступники, и мне проще отделить их от образов прошлого, чем признать в них одних и тех же людей. Тех, кто был мне дорог. Тех, кого я любила, с кем сидела за соседней партой, пила сливочное пиво в Трех метлах… Страстно целовалась, делилась секретами, строила планы и надежды… Всего этого больше нет. Кануло в лету, оставив меня в пустоте сожалений. — А вот я так не думаю, — возразила Аделаида. — Попала ты, Нати. Влипла по полной. — Что? — мычу сдавленно, когда в затылок упирается что-то твёрдое. Смерти я не боюсь. Гораздо более обидно снова чувствовать предательство и горечь поражения. Я оказалась внизу, пришла к финишу второй, выбыла из тройки лидеров… Ладно Себастьян, ему я могу простить первенство, но вот Аделаиде — нет. Она меня обскакала, и это не даёт мне покоя. Она на мой жалкий вопрос не отвечает. Вместо ответа Аделаида принимается петь. — И ты попала… к настоящему колдуну. Он загубил таких, как ты, не одну… Словно куклой в час ночной… теперь он может управлять тобой… Я сразу понимаю, что это значит. Аделаида будет со мной играться. — У меня для тебя послание, но перед доставкой я хочу, чтобы ты станцевала для меня, — заявляет Аделаида. Слезает с меня, я снова могу дышать полной грудью, насколько мне это разрешит корсет. — Ты с ума сошла, Оукс? — первое, что спрашиваю, и сама же себе отвечаю: да. Они уже давно тронулись умом. — Послание от кого? — От Мерлина, — огрызается она. — Майя готова назначить тебе встречу, если ты будешь послушной девочкой. Я едва не выпаливаю, что такие предложения Эмси может засунуть себе туда, куда подевала свою совесть, но вовремя останавливаюсь. Сердце снова бьётся быстрее, сладость предвкушения разливается по венам, а мне кажется, что меня пытаются обвести вокруг пальца. Снова унизить, использовать, выжать оставшиеся соки и выбросить за ненадобностью, удовлетворившись сполна. Но, может, стоит согласиться? Такой шанс выпадает раз на миллион, и я буду полной дурой, если из-за гордости упущу ещё и его. Мне бы ни за что не поручили дело георгинов, если бы знали, насколько личным оно для меня является. Чувства всегда мешают делу, а я уже ошиблась слишком сильно, чтобы закапывать себя глужбе. Чувства к Себастьяну, к Майе, к Аделаиде… Я… должна. Аделаида улыбается мне, отходит назад, к двери, инспектируя меня откровенно оценивающим взглядом, а я застигнута врасплох её просьбой станцевать. Снова чувствую себя дурой и понимаю, что придётся делать всё, что она попросит. В руке Оукс моя палочка, и права голоса у меня нет. Ей нравится, как я выгляжу, это читается на её миленьком лице. — Этот костюмчик обалденно на тебе смотрится, — говорит она. — Танцуй, Нати. Продемонстрируй его и себя во всей красе. Не зря же ты так рядилась к нашей встрече. Она притягивает комод к двери, преграждает им путь на выход, а сама взбирается сверху, закидывает ногу на ногу и ждёт. Наружу мне не нужно — моя цель по-прежнему здесь, в одной комнате со мной. Только вот я уже не уверена, что жертва она, а не я. Я слышу музыку сквозь стены, но задание кажется слишком сложным. Цена тоже велика, и я делаю вдох, чтобы успокоиться. Закрываю глаза, вспоминаю, как натягивала этот наряд и чувствовала себя самой горячей штучкой на свете. Раскачиваюсь бёдрами из стороны в сторону, пытаясь подцепить это ощущение крутости. Может быть, я паршивый аврор, но у меня аппетитная задница, обалденные сиськи и губы, по которым сходила с ума добрая часть Хогвартса. Смотрю на Аделаиду так соблазнительно, как только могу. Обволакиваю взглядом, завладеваю её вниманием окончательно. Не думаю ни о своей палочке в ее руке, ни о пропасти между нами, ни о школьной конкуренции за одну девушку. Сейчас мне всё равно. Я выгляжу как победитель этой жизни. На мне до развратного обтягивающий костюм, он повторяет лучшие изгибы моей фигуры и оставляет очень мало простора для фантазии, отчего додумывать предоставляется немного. Высокие каблуки подчёркивают мои стройные ноги, а корсет поднимает упругую грудь ещё больше. Маска чёрного жмыра уже не кажется неудобной, а корсет не душит, а поддерживает меня. Я ловлю ритмы музыки, льющейся из главного зала, и танцую. Работа есть работа, и я усмехаюсь тому, куда занесла нас жизнь. Не хочу думать, что всё потеряно, хочу одержать над Аделаидой верх и покорить её собой. Показать всё, на что способна. Знаю, что могу больше. Могу сильно, много, потрясающе и хорошо. Кружусь, пленю томным взором, между делом облизываю губы. Опускаюсь к полу, поднимаюсь обратно и крадучись приближаюсь к ней. Она чувствует во мне зверя, взмахивает палочкой — и я отлетаю на кровать. Снова скована, снова не понимаю, что сделала не так. Затем тело чувствует холод, а латекс трещит и рвётся с характерным звуком. — Мне понравилось, — воркует надо мной Аделаида. — А это тебе больше не нужно. Посмотрим, какая конфетка под этой обёрткой… Что-то острое изрезает мой костюм, и Аделаида снимает с меня вторую кожу. Не медлит, но и не спешит. Не волнуется, не перебарщивает — орудует так, словно делает себе сэндвич. — Что ты… Я не успеваю договорить, когда в затылок снова упираются, на этот раз рукой. Мне стыдно, но дальше происходит то, что одной искрой поджигает топливо внутри меня. Аделаида снимает с меня костюм, и ей не нужно утруждаться с застёжками. Рёбра и лёгкие под ними расправляются, избавленные от корсета, и мне становится неуютно, когда он исчезает. Слишком свободно. Я с ужасом понимаю, что она вот-вот меня разденет, а я не смогу сопротивляться. И мне это нравится. Аделаида режет, снимает, отбрасывает, и моё прикрытие летит к чертям с каждым новым куском ткани, частью одежды и, наконец, бельём. Холодные пальцы касаются кожи, и я замираю. Не могу сказать нет — слишком жалобно, слабовольно. Буду стоять до последнего, даже если положили насильно. Это всего лишь часть работы. — Скажи, Нати, ты скучаешь по ней? — спрашивает Аделаида. — Вы ведь были лучшими подругами… — Мы были больше, чем подругами, — поправляю я с акцентом. Каждое слово в этом предложении одинаково важно. — А потом она меня бросила ради Селлоу и вашей преступной шайки! Голос выдаёт меня, и вот я больше не офицер Онай, а Нати, шестнадцатилетняя школьница, которой только что разбили сердце. Моя выдержка и самообладание уже покрываются трещинами, но я не хочу ломаться, беру себя в руки. — Если тебе так кажется, это необязательно должно быть правдой, — говорил Аделаида. Она продолжает попутно гладить меня по спине, подниматься выше к шее, спускаться ниже, к копчику. Чувствую, как она скользит между ягодиц, дразнит, исследует. Туда ей нельзя, но я не могу… — Мерлин, да ты уже мокрая! Аделаида касается промежности, и я вздрагиваю. Её колени разводят мои ноги в стороны, как я делала с ней при осмотре, а я стыжусь того, что успела завестись, пока танцевала. Запуталась в своих же сетях. В животе шевелится стыд, а может, это похоть — уже не разбираю. Мне хочется плакать и кричать, биться в истерике и звать на помощь. Хочется собраться воедино, склеить себя заклятием вечного приклеивания и никогда больше не давать слабину. Вернуться в боевую готовность, отрастить третью руку и дать Аделаиде сдачи. Мне хочется, чтобы её пальцы скользнули ещё ниже, туда, где сконцентрированы нервные окончания. Она трогает меня между ног, и я мычу в покрывало, не готовая выпускать наружу стоны. Меня собираются отыметь в самом прямом смысле, и я сильно промахнулась, сказав, что поиметь с меня нечего. Очень даже есть. Всю меня. — Хочу, — сухо скрежечу я, пока влажнею внизу. Скрывать бессмысленно — я уже бесстыдно теку, пока она поглаживает меня от лобка до влагалища. Импульсы расползаются по телу приятными волнами, и мне почти не совестно. Лучше я буду гордо течь, чем позорно плакать. Чувствую, что могу податься навстречу пальцам Аделаиды, получив немного свободы движений. Приподнимаю бёдра, пытаюсь насадить себя на неё, но она дразнит, ускользает, задевая подушечками чувствительные точки. Она точно знает, как и куда нужно нажать, где следует задеть и какой силы касание применить. Она управляет мной, как марионеткой, как и было предупреждено. Мне нравится её невинное лицо и то, что она со мной делает. Мне хочется большего, и я теряюсь, когда она погружается в меня. Я не успеваю вздохнуть, осознать, прочувствовать, как она уже выныривает и растирает мою же смазку между моих складок. — Аделаида… — стону я, не в силах сдерживаться. Она позволяет мне перевернуться лицом вверх, и я ловлю ее взгляд, полный интереса и желания. Смотрит на меня свысока, сидя на мне, но я больше не чувствую себя проигравшей. Делаю попытку взять своё — и она оказывается успешной. Рывок, и мы меняемся местами. Аделаида теперь подо мной. Её рука всё там же, между моих ног, управляет мной, нажимая, поглаживая, дразня. Я клонюсь к ней за поцелуем, пробую мягкие, пухлые губы на вкус, сдавленно стону, когда она опять запускает в меня пальцы и одновременно сжимает ягодицу. Ведёт меня, почти доводит, задаёт направление движения, и я покачиваюсь на ней, прикрыв глаза. — Давай, Нати, — раззадоривает Аделаида, когда решает, что я скромничаю и могу лучше. Больше. Быстрее. Глубже. Шлёпает по ягодице и добавляет палец, выдавливая из меня череду стонов. Просить дважды меня не нужно, и я, получив указание, вхожу в раж и скачу на ней как наездница. Не верится, что всё правда и я в самом деле оседлала ту, за которой гналась столько времени и должна была уже давно передать властям. Я целую её снова и снова, наслаждаясь теплом и возможностью дышать полной грудью. Уже не скачу, просто двигаюсь по кругу с её пальцами внутри. Аделаида ласкает мою грудь, сжимает один сосок, второй, берёт в руку и отпускает, перемещаясь вниз, к животу. Я хочу разрядки и одновременно не хочу, чтобы все заканчивалось, начавшись так внезапно. Мне хорошо и хотя бы на время наплевать на всё. — Теперь вижу, что скучаешь, — улыбается Аделаида, отрываясь от поцелуя. Двигается во мне быстрее, одновременно с этим второй рукой удваивает ласки ещё и снаружи. Это сводит меня с ума, но она на этом не останавливается. — Ты паршивый аврор, но хороший друг и самая сексуальная девушка в замке. Аврорат слишком скучен для тебя. Они тебя не заслуживают и не ценят по достоинству. Мы предлагаем тебе нечто гораздо более горячее, если ты готова пойти дальше. Идти до конца. Я запрокидываю голову, и мощнейшая волна эйфории накрывает меня. Аделаида чувствует, как я сжимаюсь вокруг неё, и позволяет мне сполна насладиться оргазмом, полученным в тот момент, когда я понимаю, что нужна, ценна и желанна. Я падаю на неё сверху, и она выходит из меня, обнимает за плечи и снова целует. Встаёт первой, бросает мне палочку, но я всё равно уже без сил пошевелиться. Просто лежу, обнажённая, пока она усмехается, смотря на меня. Я нравлюсь ей такой. И она тоже нравится мне. На моём лице довольная улыбка, и весь мир потерял своё былое значение. — Тебе есть о чём подумать, Нати, — Аделаида отодвигает комод от двери и собирается исчезнуть. Награждает меня пачкой сигарет и усмехается. — Держи. Вижу, так и жаждешь взять что-нибудь в рот. Зря ты засадила Себастьяна за решётку — он бы с удовольствием тебе в этом помог. Он тоже по тебе скучает. Я не буду её удерживать, но за это не поплачусь. Наоборот — останусь только в плюсе. — Ещё увидимся. Аделаида достает из-за спины нож для масла, стащенный с бара, и прикалывает им к стене клочок пергамента с местом и временем, где меня будет ждать Эмси. Моя лучшая подруга и моя любовь. Где-то там она всё ещё помнит обо мне, желает и ждёт, и я точно знаю, что это по-настоящему.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!