27

      Офис стримингового сервиса «КосмоСмотр» являл собою зрелище столь же величественное, сколь и бессмысленное. Царство стекла и наглого хай-тека возвышалось над Новогорском, словно кристалл, выросший на месте снесенного хлебного магазина. Стены его, сотканные из особого сорта закаленного тщеславия и поляризованного самодовольства, пропускали свет лишь в одном направлении – наружу, дабы слепить прохожих своим технологическим величием. Внутри же царил полумрак, приличествующий храму, где вместо икон на стенах висели плазменные экраны с непрерывным потоком цифр: рейтинги, просмотры, удержание аудитории, монетизация. Цифры эти мерцали, как священные огоньки, и вокруг них толпились жрецы нового времени – менеджеры в рубашках на полтоно дороже месячного пайка среднестатистического востокесийца. Они порхали по залу на ботинках с бесшумными подошвами, словно боялись нарушить гулкую тишину, нарушаемую лишь шелестом капустно-зеленых долларовых купюр в их воображении.       Воздух был стерилен и прохладен, как в операционной, где предстояла ампутация последних остатков души в угоду коммерческому успеху. Кондиционеры гудели, высасывая малейшие следы человеческого тепла, заменяя его ароматизированной прохладой с нотками цитруса и презрения ко всему, что не укладывалось в квартальный отчет. На столах из полированного черного камня, холодного на ощупь, как сердце ростовщика, стояли компьютеры тоньше блинчика из столовой №3, а на стенах висели абстрактные картины, стоимость каждой из которых могла бы покрыть расходы на яму, в которую угодил «муж»-таксист Гёте, и еще десяток таких же. Смысла в картинах не было никакого, но они кричали: «Мы прогрессивны! Мы креативны! Мы можем себе позволить эту мазню!»       В самом центре этого стеклянного муравейника, в кабинете, напоминавшем командный мостик звездолета, построенного для полета к Альфе Денежного Мешка, восседал Главный Продюсер. Аркадий Любимов. Человек, чье имя звучало в медийных кругах с придыханием, а лицо, выглаженное дорогими косметологами до состояния младенческой невинности, не отражало ровным счетом ничего, кроме уверенности в своей непогрешимости. Он сидел за столом, похожим на посадочную площадку для НЛО, и размахивал стопкой бумаг так энергично, будто отгонял докучливых мух конкуренции или пытался взлететь.       – Вот! – голос его звенел, как удар хрустального колокольчика по пустому графину. – Смотрите все! Фиаско! Коллапс! Полный ноль! – Он швырнул отчеты на полированную поверхность, и они разъехались, как пьяные посетители после субботника. – «Тени Вечности»! Тьма кромешная! Зритель скучает, зритель зевает, зритель уползает к конкурентам, где показывают что-то веселенькое, с перчиком, с экшеном! Где смешные котики или, на худой конец, драконы, жующие мегаполисы! А что у нас? – Он вскочил, заложив руки за спину пиджака, сшитого по меркам с неведомого континента Гламурии. – У нас вампир! Вечно ноющий философ! Вечность, одиночество, смысл бытия! Кому это нужно, спрашивается? Бабушкам на лавочке? Так у них интернета-то нет! А нашей целевой аудитории – молодежи активной, динамичной – подавай динамику! Юмор! Скорость!       Любимов прошелся по кабинету, его ботинки с подошвами, поглощающими звук, бесшумно ступали по ковру толщиной и мягкостью, сравнимой разве что с совестью ростовщика. Он остановился перед огромным экраном, где график рейтингов «Теней» полз вниз с упорством сантехника, спускающегося в затопленный подвал.       – Взгляните на эту кривую! – воскликнул он, тыча пальцем в злополучную линию. – Это не кривая, это обрыв! Пропасть! Финансовая яма, куда мы свалили бюджет первого сезона! И кто-то предлагает закинуть туда еще мешок денег? Второй сезон? Да это же деньги на ветер! Чистейшей воды! – Он повернулся к своим замам, которые сидели вокруг стола, как преданные псы, готовые кинуться на брошенный хозяином кусок мнения. Их лица отражали спектр эмоций – от тревожного согласия до подобострастного восхищения мудростью шефа. Один, молодой, с острым лицом и глазами хорька, кивал так часто, что казалось, вот-вот сломает шейные позвонки. Другой, потусторонне бледный мужчина в очках с толстыми линзами, что-то нервно черкал в блокноте, вероятно, подсчитывая свои шансы остаться на плаву после провала проекта, к которому он имел несчастье приложить руку. Третья, дама в костюме цвета «бизнес-агрессии» (ядовито-бирюзовом), пыталась изобразить на лице ледяное спокойствие и стратегическое мышление, но подрагивающий уголок губы выдавал панику. – Философия? – Любимов фыркнул, звук напоминал лопнувший пузырь дорогого шампанского. – Философия – это не тренд! Это балласт! Это для университетских аудиторий, где полтора студента спят под бормотание профессора! Наш зритель хочет легкости! Развлечения! Чтобы посмеяться, пощекотать нервишки и забыть! Забыть о своих кредитах, своих «умных» контейнерах, своих налогах на дыхание и тени! А мы ему подсовываем вечность с клыками и вечными вопросами! Нет, господа! Проект «Тени» – закрыт! Окончательно! Бесповоротно! Пусть его досматривают те три с половиной меланхолика, которые еще не отписались! А мы займемся чем-то прибыльным! Например, адаптацией популярного мема про кота-баяниста! Или историей любви троллейбусного контролера к андроиду-бармену! Вот где настоящий хайп!       В этот момент дверь в кабинет, тяжелая и бесшумная, как крышка саркофага, растворилась. На пороге стояла Гёте Гейне. Она возникла внезапно, без стука, без предупреждения секретарши, которая обычно докладывала о посетителях с придыханием, достойным объявления о прибытии особ королевской крови. Возникла и замерла. Ее появление было подобно появлению призрака на роскошном банкете. Весь этот хай-тек, весь этот стеклянный блеск, вся самоуверенная суета менеджеров – все это вдруг показалось бутафорским, ненастоящим перед ее величавой, пусть и слегка старомодной, фигурой в длинном пальто. Ее лицо, бледное и бесстрастное, как маска из древнего мрамора, было обрамлено темными волосами. Глаза, глубокие и невероятно старые, медленно обвели кабинет, словно оценивая недвижимость на аукционе. В них не было ни ярости, которую ожидал Мольцов, описав ее визит, ни даже презрения. Был лишь холодный, бездонный интерес ученого, рассматривающего под микроскопом новый, странный вид инфузорий – менеджерус медиатикус.       Любимов, прерванный на самом пафосном месте своей тирады, замер с открытым ртом. Его замы застыли в нелепых позах: Хорек с половинкой кивка, Бледный Очкарик с замершей ручкой над блокнотом, Дама в Бирюзе с застывшей на губах профессиональной полуулыбкой.       – Кто вы? Как вы сюда попали? – наконец выдавил Любимов, пытаясь вернуть себе ускользающие бразды правления ситуацией. Его голос, еще секунду назад звучавший властно и звонко, теперь напоминал скрип несмазанной двери «УмКонтейнера-15». – У нас тут совещание стратегического значения! Без предупреждения…       Гёте не ответила. Она сделала шаг вперед. Ее движение было плавным, бесшумным, как скольжение тени по стене в лунную ночь. Она прошла мимо остолбеневших замов, ее взгляд скользнул по презренным графикам на экране, по разбросанным отчетам о «провале», и остановился на Любимове. Не на его дорогом пиджаке, не на идеально подстриженных висках, а прямо в глаза. Этот взгляд заставил продюсера инстинктивно отступить на шаг, наткнувшись на край своего звездолетного стола.       – Вы… – начала Гёте. Ее голос был тихим, но он заполнил весь кабинет, вытеснив даже гул кондиционеров. Он звучал не как человеческий голос, а как шелест вековых страниц в заброшенной библиотеке, как скрип корабельных мачт в безветрии. – Вы говорите о закрытии. О деньгах на ветер. О… котах-баянистах.       Она произнесла последние слова с такой ледяной интонацией, что Любимов почувствовал, как по его позвоночнику пробежали мурашки холода, не зависящего от работы климатической системы.       – Да! Именно! – попытался он собрать остатки напора, опираясь руками о стол, будто о баррикаду. – Рынок диктует! Зритель проголосовал ногами… то есть, пальцами, отписавшись! Философские сопли вампира Эдгара никому не интересны! Никому!       Гёте слегка наклонила голову. Жест был исполнен аристократической вежливости, но в нем читалось что-то хищное.       – Никому? – переспросила она мягко. – Вы в этом уверены, Аркадий… Любимов? Вы измерили интерес цифрами? Графиками? Опросами? А измерили ли вы его душой? Пониманием? Хотя бы… прожитыми веками?       В кабинете повисла тишина. Такую тишину можно было резать ножом для бумаг с позолоченной ручкой и фирменным логотипом «КосмоСмотра». Замы переглядывались, не понимая, что происходит. Кто эта странная женщина? Актриса неудачливого театра? Писательница-неудачница? Сумасшедшая с претензиями? Любимов же почувствовал нечто иное. Под этим спокойным, пронзительным взглядом его уверенность начала таять, как мороженое на солнцепеке новогорской площади. Он вдруг ощутил себя не Главным Продюсером на мостике звездолета, а мальчишкой, пойманным за руку на разорении птичьего гнезда.       – Века? – фыркнул он, пытаясь вернуть браваду. – Милостивая государыня, в нашем бизнесе счет идет на кварталы! На дни! На часы просмотра! Века? Это что-то из области палеонтологии! Нам нужен хайп! Здесь и сейчас!       – «Здесь и сейчас», – повторила Гёте, и в ее голосе прозвучала едва уловимая нотка… сожаления? Или презрения? – Как удобно. Как просто. Не думать о том, что останется после этого «сейчас». Не думать о том, что истинное искусство, истинная глубина – они вне времени. Как вне времени муки творца, выстрадавшего свою историю. Как вне времени… финал. Тот самый финал, который вы отвергли.       Она сделала еще один шаг вперед. Теперь ее отделял от Любимова лишь его гигантский стол. Продюсер инстинктивно отпрянул еще дальше, наткнувшись на свое кресло. Он почувствовал странную слабость в ногах. Воздух в кабинете стал густым, тяжелым, насыщенным каким-то древним, нечеловеческим напряжением. Замы перестали переглядываться. Они сидели, завороженные, как кролики перед удавом. Дама в Бирюзе машинально поправила идеально прямой галстук-бабочку. Бледный Очкарик выронил ручку. Хорек забыл кивать.       – Вы назвали это «депрессивной философией», – продолжала Гёте. Ее голос по-прежнему был тих, но каждое слово падало в тишину, как камень в бездонный колодец. – Вы назвали муки вечной души, ищущей свет во тьме, и нашедшей его в принятии мимолетности и прекрасной хрупкости человеческого бытия… балластом. Вы назвали шедевр… деньгами на ветер.       Она медленно подняла руку. Не для жеста угрозы. Нет. Это было движение дирижера перед началом симфонии. Или мага, собирающего древнюю, забытую людьми силу.       – Позвольте же мне, Аркадий Любимов, – прошептала она, и в ее глазах вспыхнули две крошечные звезды холодного, неземного света, – показать вам… настоящий хайп. Хайп вечности. Истинный тренд… глубины.       Она собрала в себе всю свою многовековую мощь, всю гипнотическую силу вампира, выстраданную в веках одиночества и отточенную в горниле востокесийской бюрократии. Это была не просто манипуляция. Это было переписывание реальности. Перекраивание восприятия. Она вкладывала в их сознание не внушение, а видение. Яркое, неопровержимое, ослепительное, как вспышка сверхновой в темноте их коммерческого мышления.       Любимов вдруг ахнул. Его глаза расширились. Он увидел… Нет, он ощутил. Он увидел не провальный график, а взрыв популярности. Не унылого вампира, а культового героя, чьими цитатами пестрят соцсети. Не «деньги на ветер», а золотой фонд сервиса, эталон престижа, предмет зависти конкурентов. Он увидел толпы зрителей, плачущих и смеющихся над финалом Эдгара фон Лихтена, обсуждающих его в кафе, на форумах, в университетах. Он увидел «Тени Вечности» не как затратный проект, а как грандиозную инвестицию в имидж, в культуру, в вечность самого «КосмоСмотра». Философия? Да это же новый элитарный тренд! Мрак? Нет, это глубина, которую жаждет уставшая от гламурного блеска публика! Финал Мольцова? Да это же чистый бриллиант гениальности, который они, слепцы, чуть не выбросили в помойное ведро истории вместе с чипсами и пустыми банками от «Цефалго-Патриота»!       Эффект был мгновенным и сокрушительным, как удар «Урагана» по позициям скучного здравомыслия. Лицо Любимова преобразилось. С него сползла маска самодовольного менеджера, обнажив фанатичный восторг неофита, узревшего истину. Он вскочил, стукнув кулаком по столу так, что подпрыгнули даже тяжелые пресс-папье.       – Боже! – воскликнул он, и голос его звенел уже не колокольчиком, а медным гонгом. – Что мы чуть не наделали! Какое варварство! Какое ослепление! «Тени Вечности» – да это же шедевр! Гениальнейшее творение нашего времени! Финал – это же… это же бомба! Взрыв мозга! Тот самый глубинный тренд, который мы искали!       Он обвел взглядом своих замов, и его глаза горели тем же неистовым огнем убежденности, который только что зажгла в них Гёте. Они, эти верные псы коммерции, мгновенно уловили новую волну. Хорек закивал с удвоенной силой, рискуя теперь уже сломать не только шею, но и позвоночник. Бледный Очкарик схватил ручку и начал лихорадочно строчить в блокноте: «ГЕНИЙ! ГЛУБИНА! ХАЙП ВЕЧНОСТИ!». Дама в Бирюзе вскочила, ее лицо озарилось улыбкой триумфа, будто она сама родила этот гениальный финал.       – Проект «Тени» не закрыт! – провозгласил Любимов, размахивая руками, как дирижер, ведущий финальный аккорд Девятой симфонии. – Он возрождается! Второй сезон – немедленно в производство! Максимальный бюджет! Раскрутка по всем каналам! Мы должны донести этот шедевр до масс! Мы войдем в историю как спасители высокого искусства! Как те, кто не побоялся глубины! Философия – это наше все! Мрак – это новая глубина! Любимов бросает вызов примитиву!       Его команда, как по мановению волшебной палочки (или вампирского гипноза), дружно вскочила. Раздались аплодисменты – сначала робкие, потом все более громкие, переходящие в овацию. Крики «Браво, Аркадий Витальевич!», «Гениальное решение!», «Это переворот!» заполнили кабинет, вытеснив прежнюю гробовую тишину. Они аплодировали не столько Любимову, сколько тому ослепительному видению, которое Гёте вложила в их сознание, – видению славы, успеха и непомерных гонораров, приправленных славой меценатов.       Гёте стояла неподвижно посреди этого внезапно вспыхнувшего безумия. Ее руки были спокойно опущены вдоль тела. Лицо оставалось непроницаемым. Лишь в глубине тех древних глаз, видевших столько человеческой суеты, мелькнула искорка чего-то, что могло бы быть горькой иронией или… минутным удовлетворением. Возмущение за украденное, но гениально завершенное творение было удовлетворено. Финал Мольцова увидит свет. Пусть и под аккомпанемент аплодисментов самоуверенных менеджеров, внезапно возжелавших глубины. В стеклянном царстве «КосмоСмотра» восторжествовала странная, призрачная справедливость. И бессмертной вампирше оставалось лишь раствориться в сумерках, оставив новообращенных адептов «философского тренда» праздновать их внезапное прозрение под мерцание священных для них экранов с уже иными, стремительно растущими цифрами.