29

      Эффект от слов и силы Гёте был подобен удару хорошо наточенного гипнотического топора по подмороженному пню менеджерского скепсиса. Мгновенным. Сокрушительным. И невероятно зрелищным.       Аркадий Любимов, этот самопровозглашенный капитан медийного звездолета, только что восседавший в своем кресле с видом Наполеона перед Ватерлоо, но в дорогом пиджаке, вдруг вскочил. Вскочил так резко, что его кресло с мягким шипением откатилось назад и мягко стукнулось о стеклянную стену, за которой мерцали графики еще недавнего позора. Лицо его, выглаженное до состояния полированного мрамора, преобразилось до неузнаваемости. С него слетела маска надменного прагматика, обнажив лицо человека, внезапно узревшего Неопалимую Купину… только Купина эта горела не в пустыне, а на экране потенциальных рейтингов.       Его глаза. О, эти глаза! Они горели. Горели не холодным светом Гёте, а ярым, фанатичным пламенем новообращенного. Пламенем, в котором смешались восторг прозревшего слепца, ужас перед собственным недавним ослеплением и безудержная жажда немедленно исправить чудовищную, едва не свершившуюся ошибку. Это был взгляд алхимика, обнаружившего, что он по ошибке чуть не вылил в помойку не воду, а философский камень, способный превращать не только свинец в золото, но и позор в бессмертную славу.       – Боже! – вырвалось у него, и голос его, еще минуту назад скрипевший, как несмазанная дверь «УмКонтейнера», теперь зазвенел медным гонгом, способным разбудить даже вечно спящего кота Мольцова. – Боже Всемогущий! Что мы… что мы чуть не наделали!       Он схватился за голову руками, изображая человека, только что избежавшего падения в пропасть по собственной глупости. Его пальцы впились в безупречно уложенные волосы, слегка их растрепав, что придало ему вид гениального безумца или, на худой конец, очень взволнованного парикмахера.       – 'Тени Вечности'! – воскликнул он, и каждое слово звучало теперь как откровение свыше. – Да это же… это же гениально! Чистейшей воды! Алмаз! Бриллиант! Неслыханной величины и огранки! Как мы могли… как мы посмели?! – Он устремил свой пламенный взор на замов, будто обвиняя их сейчас в том недалеком прошлом, где они все вместе топтали этот бриллиант грязными сапогами коммерческого цинизма. – Эта глубина! Эта философия! Этот… этот мрак, который есть истинная глубина человеческой души, отразившаяся в бессмертии вампира! Да это же шедевр! Шедевр, равного которому не было, нет и, возможно, не будет!       Он зашагал по кабинету, но теперь не как дирижер беды, а как полководец, ведущий войско к заведомой победе. Его ботинки с бесшумными подошвами топали по ковру с энергией паровоза «ВестЭкспресс», на всех парах мчащегося в Страну Грядущих Рейтингов.       – Второй сезон! – провозгласил он, останавливаясь посреди комнаты и вскидывая руку, как оратор древнего форума. – Немедленно в производство! Сию же секунду! Пусть все бросят свои котиков-баянистов и любовь троллейбусных контролеров к андроидам! Все силы – на «Тени»! Все ресурсы! Максимальный бюджет! Не жалейте ничего! Ни денег, ни сил, ни… ни собственных теней! Если нужно – возьмем кредит под будущие гонорары от Нобелевской премии по литературе, которую мы непременно получим за этот проект!       Он махнул рукой в сторону экрана, где график все еще полз вниз, как упрямый крот.       – Забудьте этот бред! – рявкнул он на график, будто тот был живым существом, лично ему насолившим. – Это не провал! Это… это предвкушение! Территория роста! Мы взорвем этот рынок! Мы поднимем престиж «КосмоСмотра» на такую высоту, что конкурентам останется только смотреть вниз и завидовать! Мы войдем в историю! Не как продавцы дешевого контента, а как… как меценаты! Как спасители высокого искусства! Как те, кто не побоялся глубины в эпоху тотальной поверхностности! Любимов бросает вызов примитиву! И мы победим!       Пока Любимов извергал эти потоки вдохновенной риторики, его команда, та самая, что еще недавно сидела, как преданные, но слегка подавленные псы, претерпела не менее разительную метаморфозу. Гипнотический импульс Гёте, мощный и всепроникающий, как сигнал спутникового телевидения в глухой деревне, накрыл их всех разом.       Хорек, молодой зама с острым лицом, перестал кивать. Он начал трясти головой в такт словам Любимова, словно пытаясь вытряхнуть из нее последние остатки сомнений и влить туда эликсир фанатичной веры. Его шея работала с такой амплитудой, что казалось – вот-вот оторвется и улетит, как пропеллер, унося его в стратосферу нового тренда. Глаза его сияли слепым восторгом. Он уже видел себя на обложке журнала «МедиаМагнат» с подписью «Провидческий Хорек: Как мы нащупали пульс вечности».       Бледный Очкарик выпустил из дрожащих пальцев свою ручку окончательно. Она покатилась по столу, оставляя чернильный след, похожий на кардиограмму восторга. Его лицо, обычно напоминающее нестиранную простыню, залил густой румянец экстаза. Он вскочил, смахнул со лба воображаемые капли пота вдохновенного труда и начал аплодировать. Сначала робко, неуверенно, будто боясь нарушить тишину священнодействия. Но под пламенные речи Любимова и тряску Хорька его хлопки набирали силу, превращаясь в настоящую барабанную дробь энтузиазма. Он аплодировал не руками, а всей своей потусторонней сущностью бухгалтера от искусства, внезапно прозревшего путь к звёздам… и к огромным премиям.       Дама в Бирюзе перешла на новый уровень. Она не просто встала – она вспорхнула, как птица, почуявшая запах финансовых гроздьев на винограднике грядущей славы. Ее костюм цвета «бизнес-агрессии» теперь излучал чистую, беспримесную «энергию триумфа». Она не аплодировала – она рукоплескала, соединяя ладони с такой силой, что, казалось, вот-вот родится новая элементарная частица – бозон менеджерского восторга. Ее идеально накрашенные губы растянулись в улыбке триумфа, обнажив зубы, белизной соперничавшие с экранами компьютеров. Она уже писала в уме пресс-релиз: «КосмоСмотр» Совершает Культурную Революцию: Философский Вампир Эдгар как Новый Герой Эпохи Глубины!».       – Браво, Аркадий Витальевич! – выкрикнул Хорек, перекрывая барабанную дробь Очкарика. Голос его сорвался на визгливую ноту восторга. – Браво! Это… это гениальное решение! Просто гениальное!       – Гениально! – подхватила Дама в Бирюзе, ее голос зазвенел, как хрустальный колокольчик, ударивший по золотому слитку. – Мы войдем в историю! Как пионеры глубинного контента!       – Войдем! – хрипло подтвердил Очкарик, продолжая аплодировать, его очки сползли на кончик носа, но он и не думал их поправлять. – Войдем! Финал… шедевр… рейтинги взорвутся! – Он выкрикивал отрывистые фразы, как лозунги на митинге в честь «Умного Мусоросортировочного Комплекса».       Аплодисменты стали оглушительными. Они заполнили кабинет, отразились от стеклянных стен, смешались с гулом кондиционеров в странную, какофоническую симфонию торжества. Любимов, стоя посреди этого безумия, с сияющими глазами и растрепанными волосами, напоминал дирижера, доведшего оркестр до экстаза. Он поднял руки, призывая к тишине, но тишины не последовало – только новый визг восторга Хорька и усилившаяся дробь Очкарика.       – Максимальный бюджет! – еще раз рявкнул Любимов, перекрывая шум. – Раскрутка по всем каналам! Я хочу, чтобы о «Тенях» говорили везде! От подъездных лавочек до… до самого Кремля! Мы создадим культурный феномен! Мы изменим парадигму! Философия – это не балласт, это топливо будущего! Мрак – это не уныние, это бездна возможностей! Глубина – вот наш новый бренд! – Он окинул взглядом своих восторженных замов. – Что стоите? В бой! Звоните сценаристу… Мольцову! Пусть немедленно начинает! Нет, пусть он уже начал! Пусть пишет кровью, если надо! Мы даем ему карт-бланш! И… и найдите ему хорошего психотерапевта! Гений должен быть в тонусе! И кота его… тоже! Повысить СРП немедленно! За счет сервиса!       Последняя фраза о коте окончательно убедила Гёте, стоявшую чуть в стороне, в полной и безоговорочной победе. Ее холодные глаза, теперь лишенные сверхъестественного свечения, наблюдали эту сцену с отстраненным спокойствием вечности. Вид этих вчерашних циников, фанатично уверовавших в глубину, философию и гениальность финала Мольцова, был одновременно комичен и… удовлетворителен. Ее возмущение за украденное, но блестяще завершенное творение было услышано. Пусть и столь необычным способом.       Любимов, заметив ее взгляд, вдруг бросился к ней, протягивая руки, будто к оракулу, ниспославшему благую весть.       – Спасибо! – воскликнул он с неподдельным пылом. – Спасибо, что открыли нам глаза! Ваше мнение… ваше присутствие… это знак! Знак свыше!       Гёте едва заметно отвела руку, избегая его прикосновения. На ее губах, строгих и бледных, дрогнул призрак чего-то, отдаленно напоминающего улыбку. Не теплую, нет. Скорее, улыбку хищника, наблюдающего, как запущенные им механизмы работают с безупречной точностью.       – Я лишь… указала на очевидное, Аркадий Любимов, – произнесла она тихо, но ее голос, обычный теперь, все равно был слышен сквозь гам. – Шедевр сам находит путь к свету. Иногда ему нужен лишь небольшой… толчок.       Она повернулась и направилась к выходу. Ее фигура в длинном пальто растворилась в дверном проеме так же бесшумно, как и появилась. За ней оставалось царство стекла, хай-тека и бушующего фанатичного энтузиазма новообращенных адептов философского вампирского эпоса, где слова «глубина», «шедевр» и «хайп вечности» звенели теперь в унисон с лязгом открывающихся сейфов под максимальный бюджет. Гёте Гейне сделала свое дело. Теперь путь финалу Эдгара фон Лихтена был открыт. Пусть и через шумные врата коммерческого безумия, внезапно уверовавшего в Вечность.