Глава 2. Перенапряжение

Четвертая причина, по которой я переехал в этот район, — Егор. Мы с ним знакомы с самого детства. Когда в одиннадцать лет я попал в приют, он был уже там. Кажется, его подкинули еще младенцем, он сам точно не знает, но другой жизни, помимо этой, не знает. По каким-то причинам, когда я только попал в тот приют, то сразу же прилип к Егору и ходил за ним хвостиком, будто этот человек был для меня важным органом. Возможно, я неосознанно видел в нем своего брата, он тоже вел себя холодно и порой до абсурда не эмоционально. На самом деле, Егор достаточно необычный и странный человек. Он привлекает, как глыба льда в холодном Атлантическом океане, но в тоже время стоит только попытаться дотронуться до неё, то тут же наткнешься на айсберг. А дальше все… только холод. Прям-таки события Титаника, где Егор — айсберг, а я — пароход. Он не эмпатичен, не эмоционален и в принципе безразличен ко всему миру…с виду. Но на самом деле, Егор хороший человек, просто ему дается сложно многое, особенно общение с людьми и понимание их. Он не псих, но что-то в нем явно не то. Я не знаю, абсолютно не имею ни единой догадки на счет этого. Егор живет в нескольких домах от меня, а точнее, прямо напротив конторы. Он тоже работает там же, но в архиве, так что все равно мы не видимся. Я позвонил ему вчера и хотел встретиться вечером, но он смог лишь на следующий день утром. В итоге утром не смог я, пришлось до обеда заполнять чертовы бланки и пояснения с места казни. Эта бумажная волокита просто раздражает. Почему нельзя уже это все упростить? Боже. Когда я смог сбежать с работы, то тут же помчался к Егору, у меня есть ключи от его квартиры, поэтому не пришлось даже звонить в домофон, ему и так нездоровится. Проблема этих домов в отсутствии лифта. Ни в одном доме его нет, при том что есть даже семиэтажный дом. Егор вообще последнем — пятом — этаже живет, мрак да и только. В его квартире было тихо, светло и очень чисто. Он получил её чуть больше года назад и за это время успел закончить с ремонтом. В его стиле: белое, белое, все белое и серое. У входа я аккуратно поставил кроссовки, повесил куртку, убрал в шкаф рюкзак и ринулся в ванну намывать руки. Все как всегда. Ничего нового. Егор лежал в комнате на кровати головой в подушку и тяжело дышал. Последние полгода его периодически мучают страшные мигрени, поэтому он иногда уходит на больничный и отлеживается недельку, как сейчас. Я присел с краю, не зная, куда деть руки, поэтому сложил ладони вместе и сжал их между колен. У Егора очень светлые волосы по плечи, которые обычно он завязывает, но в период приступов снимает резинку и лежит так. Он промычал что-то, а потом повернулся открыв глаза. Бледный, с яркими веснушками на носу и огромными голубыми глазами, такими отстраненным, но в то же время родными до боли. Его нос был затерт до красна и без того до боли курносый, как будто стал еще более вздернутым. Он смочил губы языком и, опираясь на руки, присел. Вчера он писал, что голова перестала болеть, но слабость все еще присутствует, поэтому лежит целыми днями. — Громко ты заходишь вечно. — Громко? — нахмурился я, до боли прижимая вспотевшие ладони друг к другу. Он кивнул и медленно сел ровнее, похлопав по свободному месту рядом, у другой подушки. Я же без доли раздумий стянул красное худи и, оставшись в белой футболке, скользнул туда, рядом. — Что случилось? — он посмотрел на меня и положил руку на плечо, медленно сжимая, как будто так я должен ответить честнее. — Хотел посоветоваться. Вчера ко мне пришел парень, ему назначена казнь на май, но он прям капец странный. Типа… ам… он попросил, чтобы я оставил его память при себе. А еще он с ИСН, где-то там работает, но я его не видел никогда. — И что? Какой совет ты ждешь? — Не знаю, как мне поступить. Приемлемая ли эта просьба, и должен ли я слушать его? По сути, раз он из ИСН, то вполне я могу пойти навстречу. Но тоже странно, зачем человеку столько месяцев помнить и знать, что в конце мая его убьют. А вдруг он псих? По каким причинам людей с ИСН убивают? То есть его… Егор громко вздохнул, и я моментально замолк, осознавая, как много вопросов задал. Его рука притянула меня к нему, и, обняв, я оказался у него на груди, блаженно прикрывая глаза и ощущая невыносимый жар тела. В груди вспыхнул пожар, который осадить и, тем более, потушить становилось нереально с каждым прикосновением. Наши отношения были странными еще с самого детства. Может быть, я просто привязался еще тогда, а может, просто стал испытывать что-то более сокровенное и личное. Егор не раз говорил, что наша близость подобна разрушающему торнадо, всасывающему все подряд, но в тоже время грубо выбрасывающему это наружу, разрушая то, что не получилось засосать. Во всяком случае, я не знаю и не понимаю смысла этих слов. Рука Егора скользнула к моему лицу, и он закрыл ладонью рот, отчего я нахмурился и с непониманием поднял взгляд в бок настолько, насколько мог, пока он для удобства не наклонился, все с таким же каменным лицом. — Есть регламент, по которому ты работаешь, поэтому работай по нему и не заморачивайся. Я с тяжестью выдохнул в ладонь и тут же повалился на теплое место — Егор встал. Он поправил голубую футболку и махнул рукой, удаляясь на кухню. Огромный набор различных чаев приятно отдавал запахом чего-то цитрусового и мятного. Это навевало на размышления о приюте, о тех людях, о нас всех. Воспоминания отрывками кружились как будто вокруг головы, а я цеплялся за них, лишь бы не улетели, но лучше бы они испарились вместе с прошлым. — Сеня? — Егор указал пальцем на кофе. — А можно мне чая с мятой? Который успокаивает. Он кивнул и, молча заварив чай, разлил по чашкам, выставляя на стол, предварительно перед этим поставив каменные подставки под кружки. Между нами следом оказалась тарелка с солеными крекерами и заварник. Я не мог смотреть на друга, не знаю почему, поэтому раз за разом очерчивал пальцем круг по краю чашки. — Из-за чего нервничаешь? — Просто. — Просто? — Почему-то не хочется работать по регламенту. Давно я не испытывал интерес к чему-то такому. Во-о-от бы узнать, по какой причине его казнят и кто подал заявление. — Я не скажу, это конфиденциальная информация. — Почему ты всегда такой принципиальный? — все же я поднял взгляд. — Это не принципы, а работа. Тут нет исключений. — А если я подкуплю Валентину Евгеньевну, она точно расскажет. — Я пожалуюсь на тебя. — Мы как братья, ты не можешь так со мной поступи-и-ить, — скулил я. — Но мы не братья. — Убиваешь во мне романтику. Он просто промолчал, тараня меня взглядом, а я мысленно сжался в плотный шар и лопнул от давления. — А Мишу знаешь? — Какого из ста тридцати трех? — Блин… фамилии я не знаю. Темного, с голубыми глазами и в очках черных. — Щедров, Иванов, Зайцев, Сорокин, Новиков, Шпек, еще Иванов. Все они подходят под описание. Кто? — Ну-у, примерно моего возраста, плюс-минус. — Щедров, Зайцев, Сорокин и Иванов. — В черной рубашке. — Все ходят по форме. Только отдел заказных убийств не носит форму постоянно. — И архив. — И архив. Мы снова замолчали. Егор спокойно допил чай и, отставив чашку в сторону, сложил руки в замок. Я прекрасно понимал: свои принципы он не перешагнет, ради меня нарушать правила не станет, а максимум, на что ответит, так это на вопросы, которые не нарушают правила. Жалобно простонав, я упал лбом на стол и снова сжал ладони вместе, прижимая коленями друг к другу. — Ты еще не надумал пойти в мой отдел? Я работаю один, больше некому исполнять наказания. — Нельзя. — Почему? — снова выпрямился. — Не смогу остановиться. — Остановиться что? — Это действительно интересно. Но-о, — он задумался, — вдруг меня подобное увлечет слишком сильно. — Тебе интересна моя работа? Ты можешь прийти на стажировку, хочешь? Я договорюсь. Сам знаешь, Марго только «за»! — Интересна смерть и ее последствия. Думаю, я слишком заинтересован в убийствах, чтобы действительно их выполнять. — Это казнь, не убийство. Насильники, убийцы, зоофилы, педофилы, весь шлак. Нет к таким жалости. Он медленно склонил голову в бок и еле заметно улыбнулся, отчего улыбнулся и я. — Не понимаешь ты меня. — Не понимаю… наверное. Значит архив? — Архив. — Ох, ладно. Что у тебя сегодня на ужин? — Стейк из лосося и пюре. Придешь? — Не знаю, как-то ты меня обидел, желания особого нет. — Обидел, значит? Егор вздохнул, встал с места, обошел стол и встал за мной, кладя руки на плечи и медленно разминая их. По спине и рукам пробежали мурашки, а глаза закрылись сами собой. Порой его действия были мне непонятны, и вряд ли он сам мог их хоть как-то описать. Я все время боялся, а вдруг все же он притворяется, находясь рядом. Может быть, на самом деле он и правда психопат, который за много лет научился считывать эмоции, особенно мои, поэтому так легко общался. Вероятнее всего, Егор очень давно понял, что моё сердце трепещет в его компании, и, возможно, мог вполне пользоваться этим. Вот что у него в голове? — Я виделся недавно с главной воспитательницей приюта, — вдруг начал он и сильнее сжал мои плечи. — Зачем? — Взбодриться. — Елизавета Сергеевна — плохой человек. Какой смысл смотреть в глаза такому жестокому монстру? — Она меня боится, мне нравится видеть в её взгляде неподдельный страх. Мы с тобой выросли, выжили и смогли устроиться в ИСН. Хотя они же для этого нас и растили. — Может, порешать ее? — Я вполне могу написать на неё заявление. Только вот вряд ли Марго одобрит. — Скорее всего, не одобрит. — Тот Миша, — протянул он, — просто спроси у него фамилию. — Наверное, если еще увижу его. — Думаю, вероятнее всего, увидишь. Его руки скользнули от плеч к груди, и, скрестив их, Егор прижал меня к себе. Мой мир вдруг замер, возможно, даже время остановилось, пока… — Как думаешь, — абсолютно спокойно и как-то тихо прохрипел он, — я бы смог убить тебя? — Чего? Скользнув к моему карману, он вытащил складной маленький ножик и, громко раскрыв, положил на рукоять мою руку, накрыл своей и приставил к моему горлу. Я от подобного вязко сглотнул, ощущая лезвие у кадыка, а вскоре мгновенно похолодел и взмок. — Думал на днях об этом. Интересно прощупать свои границы. Смог бы я убить тебя? Это занятный вопрос. Представив ситуацию, я колеблюсь, но почему-то манит. — Егор, — я нервно усмехнулся и напряг руку, пытаясь отстранить её, — тебя опять жмыхнуло, как в одиннадцатом классе? Давно ты не думал об этом. — На днях думал, не так уж и давно. — Я… имею в виду до этого. Твои фетиши на счет меня, честно говоря, пугают. — Думаешь, это фетиш? Он сильнее надавил на горло, и я будто услышал, как рвется кожа. Крови не миновать, явно. — Ай, Егор, что ты… — Фетиш должен возбуждать, вроде как. — Хватит! — прикрикнул я. Он еле заметно вздрогнул и тут же сложил нож, убирая обратно в карман. Я приложил руку к шее: там была кровь, мало, но бесит жесть. Откинув голову назад, решил посмотреть на Егора, а он лишь раскинул руки в стороны и пожал плечами, все так же оставаясь практически безэмоциональным. — Испугался? — Еще бы! Кто знает, что у тебя в голове творится. — Кишки, кровь, скелеты, кладбища, купола-а… — усмехнулся он и сел на табуретку рядом. — Ха-ха, очень смешно! — Все же, убивать тебя не имеет смысла. — Спасибо. От напряжения я почему-то почувствовал, что хочу заплакать. Редкое чувство, но неконтролируемое. Егор действительно сейчас испугал, последний раз такое было в одиннадцатом классе, когда на полигоне мы стреляли в цели, а он в какой-то момент повернулся и выстрелил мне в ногу. Просто, без каких-либо предупреждений. Все еще не могу понять смысла этого поступка, а мне повезло, что пули были резиновые, хотя ходить нормально я пару недель не мог. Егор тогда объяснил этот поступок лишь коротким «интересно стало». Никакого сожаления о содеянном, только пожимания плечами. К сожалению, это не единственный случай его нападений на меня. А я все еще не понимаю, почему тянусь к нему, хотя-я, давненько он мне не угрожал. — Дай посмотрю. Он убрал мои руки от шеи, надавил пальцем на рану и посмотрел на кровь. — Ладно, я пойду, а то вдруг еще чего удумаешь. — Может, это и фетиш. Интересно, — он осадил меня, — а если придушить тебя, что будет? — Придушить? Совсем, что ли? А дальше что? Свяжешь и будешь бить? — Не хочу бить тебя. — Ладно, Егор, я пойду. Увернувшись от его хватки, я встал и побрел в прихожую, обулся, вытащил рюкзак и ударил себя по лбу из-за оставленной кофты в комнате. — Дай кофту. Когда кофта оказалась на мне, я посмотрел на друга и застал его заинтересованный взгляд. Наверное, он сейчас представлял, как пытается придушить меня, бр-р, жутко. Жутко, но, наверное, я тоже ненормальный, потому что бежать со всех ног не хотел, привык. — Недавно, когда мы с Машей занимались сексом, я придушил ее. — И? — Мне понравилось, вот я и подумал про тебя. — Подумал что? Задушить как-нибудь? Егор, все, харе, я не дам тебе себя душить. Оставь свои эксперименты при себе. — Подумал, в следующий раз представить тебя, может быть, испытаю что-то интересное. — Что же? Двойной оргазм? Бесишь сейчас. — А ты бы смог убить меня? Если бы кто-нибудь заказал меня. — Смотря, что ты совершил. — Ну, явно ничего хорошего, раз меня назначили на смерть, тц-тц-тц. Тоже интересно. — Ты не понимаешь, что хорошо. Так ведь? — Убивать — плохо, а помочь бабушке перейти через дорогу — хорошо. — Размытые понятия. Может, стоит записаться к кому-нибудь? Проработать эту твою херню с мыслями. — Ах, снова отправляешь мне к психотерапевту. Обидно. — Не верю. Правда. Я переживаю. — Да, я тоже. — Насчет? Он показал пальцем назад, в сторону кухни, и улыбнулся. — Буду ли я есть стейк один день или придется два дня подряд. Ты придешь на ужин? — А ты вытворишь что-нибудь долбанутое? — Смотря что ты имеешь ввиду. — Типа этого, — я указал на шею и махнул головой. — Придумай пытку сам. — ПЫТКУ? САМ? Он прыснул со смеху и уткнулся лицом в стену, дрожа плечами, а затем моментально краснея. Я вообще не понял прикола, типо пошутил? Я не поддамся. — Не переживай, это шутка. Поужинаем, посмотрим фильм и спать. — Хочешь, чтобы я прямо ночевал? Ты чего это? — Просто. — Просто? Ничего у тебя простого не бывает. — Наоборот, все очень даже проще некуда. Так захотел. Да или нет? — Приду я, приду! Все? Я могу идти? Он раскинул руки в стороны, а я осознал, что не уходил сам, меня-то никто не держит. Дожить бы до этого ужина еще. Я же весь изведусь! Отстой!

***

Все время я просто слушал музыку, пока стирал все свои накопленные носки в тазике. Дома было прохладно, отопление еще не включили, а вот вечером становилось даже морозно. Я из раза в раз прокручивал в голове дневную встречу с Егором, его новый заскок насчет меня и этот несчастный нож. Теперь даже не знаю, брать ли его с собой. В любом случае, я смогу защищаться, но с другой стороны, могу и помереть. Хотя я склоняюсь к тому, что вряд ли Егор сможет со мной сделать что-то, он всегда вовремя останавливается. Боже, как это звучит. Я что, в «Пятьдесят оттенков серого»? Примерно с девятого класса наши отношения стали странными. Обычная дружба сменилась опытами на мне. В основном, это было что-то безобидно, по типу, облить меня теплой водой зимой или же забрать у меня таблетки при сильном жаре, дожидаясь отметки на градуснике в ровно сорок градусов. Порой, я действительно ощущал себя подопытной крысой, но с другой стороны — спокойно всецело отдавал себя «науке». Егор не делал это молча, не просто издевался, а честно признавался, что не может не сделать подобного. Возможно, я немного понимал его, но в тоже время слегка побаивался, хоть и доверял. В тех условиях, в которых мы жили, сложно оставаться нормальным, если вообще относить к нам это слово можно вообще. В приюте нас растили, как будто на убой, многие погибли. Мы были подопытными крысами, запертыми в четырех стенах, далеко от цивилизации, с малых лет обучаясь убивать, шпионить и всему подобному. Нам не разрешали проявлять эмоций больше чем требовалось, поэтому мы научились прятаться. Порой, за лишнюю улыбку нас могли наказать, и это не просто вычитка правил по сто раз, а телесные наказания. Розги, горох, холодный душ, всеобщее унижение и избиение. При мне один раз парню свернули шею за то, как он крутил головой, оглядываясь назад. Естественно, он умер. Помимо Егора, у нас осталось еще два человека, с кем мы поддерживали связь, — Маша и Даня. Они весьма хорошие, явно поживее Егора, и с головой у них плюс-минус все в порядке. Хотя-я, может как раз-таки мы все адекватные, а другие нет? Не знаю, не знаю. Приют был неофициальным экспериментом над детьми, и, к сожалению, я это осознал лишь после окончания школы, когда оказался в ИСН. Они просто растили уникальных солдат, нужных государству, тех, по кому не будут плакать родственники, и никто не мог претендовать на что-либо. В наших контрактах прописан даже такой пункт, как: «Вы не имеет право вступать в брак до истечения двадцати девяти полных лет». Да и в принципе, любовные узы под запретом, хоть и не гласным. Мы не привыкли проявлять любовь друг к другу, к кому-то еще и получать ее в том виде, в котором все привыкли. Наш максимум — похвала. Воспитательницы приюта редко проявляли доброту, так или иначе взращивая в нас ненависть к нежности. Но… я помнил любовь в первозданном ее виде. Моя мама, отец, старший брат — все эти люди любили меня, и я это запомнил навсегда. В то время, как Егор не знал её сути в принципе. Что-то внутри него всегда тянулось к нежности, заботе, но проявить это правильно он не мог, просто не понимал, как. Сложно осуждать, зная, где он и я росли. И, несмотря на весь поток мыслей, творящих хаос в его светлой голове, я не мог отказаться от него. Может быть, я всегда был влюблен, а может, болезненно привязался из-за его схожести с братом. Во всяком случае, вспоминать это было глупо, ничего не изменить, никак не исправить, оставалось только прокручивать в голове воспоминания и изредка злиться. Прикончив вещи, я переоделся во что-то легкое, а точнее, в коричневый спортивный костюм, накинул жилетку и вышел из квартиры. На улице темнело и вот-вот все окутает тьма, подсвеченная малым количеством фонарей. Я решил идти без музыки, а наушники просто повесил на шею. Почему-то из головы не выходил тот Глеб, которого я недавно казнил. Только лишь сейчас зацепился за его квартиру, тогда оглядел мельком, но сейчас всплыли отрывки с картинами, висящими на стенах: детскими, неумелыми и яркими. Вроде бы внутри пахло кашей, возможно, там где-то спал ребенок, а может, я это придумал. Меня не особо трогало присутствие кого-то из семьи погибшего, бывали случаи, что все происходило дома в присутствии супруга или супруги, но детей я старался ограждать настолько, насколько возможно. Был один случай, когда дверь открыла маленькая девочка лет семи, явно только что вернувшаяся с танцев, еще с заплетенным пучком и в черном костюме, похожем на купальный, с белой пышной юбкой. Она была доброй, впустила и позволила дождаться отца, пока рассказывала мне о том, как прошел её день, и о том, как папа обещал сводить её в аквапарк на выходных. Не буду врать, у меня на доли секунды закралась мысль отложить казнь до понедельника, дав девочке насладиться последними теплыми воспоминаниями о родителе. Но потом… она рассказала о том, что папа очень часто кричал на старшего брата, иногда бил его, и вот недавно брат умер. Я понял, что откладывать казнь очередного урода — это позволить миру впитать его энергию чуть больше нужного. В итоге, я пошаманил у них на кухне, отрыл снотворное и убаюкал девочку в её комнате. Тот урод пришел как раз с женой, они ругались, но когда увидели меня, то тут же разнервничались. Женушка ушла к дочери и оттуда не вышла — явно сама заказала мужа. Того чувака я прикончил, а потом из новостей узнал, что урод изнасиловал и убил около десяти мальчиков, а сын узнал и не смог жить с этой тайной, в итоге повесился. Все это я осуждаю. Они все порой выглядят так, будто не виноваты ни в чем. Они кричат, умоляют о пощаде, перекидывают ответственность на других, но выглядит это жалко. Самое ужасное, когда эти уроды говорят забрать вместо них кого-то из семьи. Мерзко. В такие моменты я могу выйти из себя. Тьфу, твари. Но… убить невиновного я бы не смог. Каким бы гадом не являлся сам, прекрасно понимая, что в аду мне приготовлено отдельное личное место, все же различить поступки людей могу. Возможно, это хотя бы немного скостит мне срок там. Если, конечно, это «там» вообще существует. Как только я оказался у Егора, прислушался — было подозрительно тихо. Даже сначала подумал, никого нет, но… — Бу! — выскочил он из ванны. — Боже! Ты что творишь? — Страшно? Я кивнул. Лицо, руки и передние пряди — все было слегка влажное, наверное, он умывался, а потом притаился. Снова эксперименты надо мной. На кухне уже стояли две тарелки, салатик из свежих овощей, стаканы и кувшин с морсом. Я помыл руки, иначе Егор бы не пустил за стол, сел и закатал рукава. Друг положил стейки, немного пюре и молча разлил морс. Мы вдруг замолчали, комфортно для нас, но немного затянуто. Егор начал есть, что-то мыча себе под нос. Напомнило колыбельную из приюта, навевая ностальгию, так или иначе окуная в омут прошлого. Настольная лампа, перешептывания и потом резкая тишина, давящая, невероятно режущая слух и нагнетающая до предела. Я не люблю тишину, это отвратительное чувство страха тянется из самого детства, но понять причины не получалось. Может быть, из-за родителей, а может, связано с приютом, не знаю. — Нравится? — Егор немного улыбнулся и оперся о руку щекой. — Вкусно. — Знаешь, — он дернул скулами и потер красный нос, на мгновение запнувшись, — бывают такие ситуации, когда надо немного… быть другими. — Что? Не понимаю тебя. — Ты никогда не задумывался о том, каково это — умирать? Может ли на самом деле это понравиться? — Смерть — это всегда боль, Егор. Что за зацикленность на смерти? — Интересно. Всегда интересовало это. Люди мрут чаще мух, но все еще мы не знаем истину бытия. Посуди сам: рождаемся, проживаем жизнь и умираем. Просто кожаные мешки с костями и кровью, ходим туда-сюда, думаем о чем-то, но в конце все одинаково разлагаемся. Это не пугает, а наоборот — будоражит! — он широко улыбнулся и показал мурашки на руке. — Люди просто расходный материал. Я нервно сглотнул, ощущая все сумасшествие в его взгляде. Егор медленно сходит с ума, его мысли, идеи, видения мира меня пугают и в тоже время интересуют не на шутку. Возможно, будь у меня больше опыта, я бы нырнул вглубь его сознания настолько глубоко, насколько позволила психика. Как же мне поступить? Поддакивать как всегда? Просто отмахнуться и сказать: «Егор — это Егор!»? Не-е зна-а-ю. — Я наелся, — он резко встал, убрал надкусанный стейк в холодильник и выбросил пюре. — Два раза укусил. — Три. — Три раза укусил. Он пожал плечами и замолчал, постукивая пальцем по столешнице. Я вдруг осознал, как сильно Егор похудел. Нет, он всегда был худым, но настолько — никогда. Нос постоянно красный, алые синяки под глазами, сухие губы, вечная усталость. По всей видимости, он посвятил всего себя этим мыслям — снова. Вот придурок. Я тяжело вздохнул и снова уткнулся в тарелку, не спеша доедая свою порцию. Вечер вдруг стал таинственным, воздух тяжелым, соленым и невкусным. Мне нравился стейк, салат, картошка и Егор. Особенно Егор. Всегда нравился, и даже наши сумасшедшие вечера вместе.