Глава 15. Страх

— Да хер там! — возмущался Даня. — Ищем-то «y»! Ты смотри на уравнение! На нас косо глянула библиотекарь, и я нервно подтянул рукава формы, будто это спасет меня от чего-либо. — Тише говори, придурошный! — Да я-то что? Где этого Егора носит, блин? Почему мы мучаемся без него? Даня схватился за волосы и жалобно простонал, показательно ударяясь о тетрадь лбом. Математика одиннадцатого класса не то чтобы загадочная, она необыкновенная, с этими её буквами вместо цифр. Я перестал в неё вникать еще в том году, когда понял, что на работе в ИСН она мне толком не понадобится, то есть вот эти уравнения. А посчитать банальные плюс, минус, умножить, разделить, можно и на калькуляторе, ну это на крайний случай. День тянулся нудно. За окном барабанил сильный ливень, а вдобавок ко всему прочему, это все подгонял сильный ветер. Осень началась печально. Занятие по самообороне перенесли на раннее утро, ибо на улице невозможно даже стоять, поэтому мы этот урок тусим в библиотеке. А такое крайне редко случается. Спасибо, погода. Когда прозвучал звонок, мы с Даней с облегчением переглянулись. Некоторые ребята, сидевшие рядом, громко заболтали и стали разбегаться кто куда. Мы же остались сидеть, потому как, помимо математики и другой домашки, нам выпала честь сделать небольшой плакат о вреде курения, с жестокими описаниями последствий. Типа… рак языка и всякое такое. Даже позволили отксерить из книг фотографии болезней и приклеить на ватман. Пока я вырезал канцелярским ножом рисунок, то постоянно думал, как покурю перед сном. Очень хочется, не могу ничего поделать. Хорошо сейчас всем остальным, наверное, отдыхают, делают свои дела. — Ненавижу все это! — процедил сквозь зубы Даня и нервно откинул ножницы. — Нах нам это вообще надо? Типа, я без этой херни знаю, что сдохну, если буду по двадцать сигарет в день курить. — Но ты, — я наколол на кончик канцелярского ножа одну картинку и направил на друга, — не куришь. А зря. Что, умирать не хочешь? Ха-ха-ха. — Хочу, конечно. О! — он кивнул мне за спину. Я обернулся. К нам подошел Матвей, нервно натягивая кофту. На его губе все еще яркой полоской была кровь и синяк на скуле, а глаза казались слишком большими, круглыми, блестящими, как у щенка, который боится весь мир. — Я… — тихо начал он. — Ты? — усмехнулся Даня, вальяжно раскинувшись на стуле. — Че надо, пёсик? Мало тебя сегодня поколотили? Добавить? — Стой ты! — я махнул Дане. — Ты че хочешь? — А, Егор разрешил взять его тетради по химии и биологии. Даня громко усмехнулся и, взяв две эти тетради, потряс ими, ядовито ухмыляясь. Ну, началось. Как всегда. — Ну, отбери. — Давай без этого, — нахмурился Матвей. — Без тетрадей? Кто тебя избил-то, бедолага? Вроде бы утром ты нормально выглядел. Даня, тревожно для меня, встал с места. Его рост всегда был его преимуществом, а спортивное телосложение плюсом ко всему этому. Его раздражал Матвей, просто потому что он слабый, еле стоял на ногах, худой, даже, я бы сказал, больной. Как будто он подхватил тиф, и теперь медленно умирает. Так было не всегда. Пока Матвей не начал давать плохие результаты в спорте, его никто не трогал, даже наоборот, голова у Тимошенко работает, как надо, и даже лучше, поэтому мы присасывались и списывали. Хотя Даня все еще у него списывает и у всех. В целом, Даня достает всех по чуть-чуть. Матвей сделал нервный шаг назад, а Даня схватил его за левое запястье, заставив того взвыть от боли. На голубой тонкой кофте проступили капли крови, лично я знал, что это, и, видимо, зря рассказал Дане. Еще позавчера Егор зашил Матвею руку, которую он порезал. Кровищи пролилось тьма, и я не был уверен, что Егор вообще сможет правильно все сделать. Помню, как держал Матвея, сунул ему в рот какие-то тряпки и закрыл глаза. Уверен, это было очень больно, но вряд ли больнее того, что могли с ним сделать здесь, если бы мы повели его в медпункт. Попытка самоубийства — слабость, которую не прощают в ИСН. Узнай главные по приюту о выходке Матвея, и ему не жить. Даже разбираться никто не будет. Дане ничего не будет, даже если жаловаться. Накажут того, кто ябедничает. Даня усмехнулся, поднял руку Матвея и показательно отпустил, растопыривая пальцы, еле испачкавшиеся в крови. — Надо было до конца доделывать. Слабак. Даже противно. Зачем тебе учиться, если за пределами приюта ты все равно сдохнешь, мусор! — он громко кинул на стол тетради и загородил их. — Егор разрешил взять его тетради. И я их возьму. Расслабься, пожалуйста, — слова Матвея казались стойким, но тело его дрожало, словно перед ним бешеный медведь. — Я вообще всегда спокойный. Хочешь тоже расслабиться? — Дань, хватит. Пусть забирает тетради и идет. Егор потом тебе устроит за такое. — Мне насрать на Егора, — он отмахнулся. Я никогда не лез ни в какие разборки, это был мой принцип. И сегодня тоже не собирался, да и не понял, что произошло. Матвей что-то ответил Дане, а тот с такой силой толкнул его, что он схватил первый попавшийся канцелярский нож и полоснул Даню по глазу и щеке, сам опешив от такого. Или он специально это сделал, не знаю. В итоге Даня взял за шкирку Матвея, распахнул стеклянные двери, ведущие на террасу, и пихнул его туда, закрыв дверь и оставив того мокнуть. Кровь окрасила всю руку друга, но он молчал, прижимал рану и нервно разбросал карандаши, ватман, тетради, будто вот это все виновато, а не он. — Урод! Сука! Сука! Сука! Глаз! — Надо искать Егора. — Его целый день нет! Он скорее всего сегодня на практике! Какой нахер Егор! Смеешься? Посмотри, глаз на месте? — Ты им видишь? — Ам, да… вижу. Ладно, давай, занимайся, мне надо умыться хотя бы. Я потом вернусь и убью Матвея. Я лишь кивнул, провожая Даню взглядом, а потом открыл дверь на открытую террасу. Матвей стоял там, уже полностью мокрый, смотря на меня так жалобно, будто я его заставлял. — Заболеешь. — Ты думаешь, я слабак? Я вышел на террасу и закрыл за собой дверь. Холодный воздух обдал тело, но я этого не боюсь, хоть и не люблю. — У каждого есть слабое место. То, что ты недостаточно силен, не говорит о тебе, как о слабаке. Но знаю, что ты точно силен в биологии и химии. Медицина — это твое. — Ха, — он усмехнулся, — мне тяжело здесь. — Не ной, всем тяжело. Запомни это раз и навсегда, — я подмигнул, — даже Даня слабак. Но я этого не говорил. Матвей кивнул мне назад. Я не успел обернуться, как к нам вышел Егор с зонтом, хитро улыбаясь. — И что за драматичные разговоры под дождем? — Даню уже видел? — я забрал зонтик и сам встал под ним, подзывая Матвея. — Видел, но зашивать там нечего, правда, шрам приличный останется. А ты, — Егор прищурился и ближе наклонился к Матвею, отчего мне немного поплохело, — когти свои не рановато показываешь? — Что? — Говорю, успокойся уже наконец-то, на кой черт ты каждый раз с ним вообще разговариваешь? Ты его бесишь, — спокойно и даже подозрительно презрительно говорил Егор, холодно продирая того взглядом. — Я ничего не делаю, он просто нападает. — Да-а? — ехидно протянул Егор. — Тогда просто попроси у меня помощи, и все изменится. Смотри, уже в июле мы выпустимся. Кто знает, что будет дальше и что может быть. — Ты? Поможешь? Пф-ф… — Да, сочтемся. Я как будто задремал, пока пялился в окно кабинета, вспоминая тот период осени. Тогда все казалось другим, и я словно слушал происходящее в полсилы. Сейчас медленно и верно приходило осознание каких-то моментов. Точнее, я генерировал больше вопросов по поводу Егора. Как он мог помочь Матвею? Да и к Матвею есть вопросик: почему он так лип к Дане, зная, что тот его недолюбливает? Голова кипела. Я стал думать еще больше, чем раньше, — мрак. С того момента, как мы с Мишей устроили пьяное путешествие, прошло три недели. Я за это время в ускоренном режиме убил всех, кого начинал, когда Егор лег в больницу, и почти всех, кого должен был до конца декабря. Нормальный такой букет. Теперь куча отчетов и всякой херни. А вдобавок, пришлось одного мужика нормально так приложить и получить в ответ — прилетело в щеку и губу. За это тоже отчитываться и кучу объяснительных писать, потому что того идиота я в итоге задушил. А еще… Я стал спрашивать, за что убиваю. За несколько лет работы в ИСН я могу различить, когда люди знают причину, но пытаются скрыть её. Все те люди получили за дело. Но почему-то как-то тяжко на душе. Так в принципе постоянно, но вдобавок к привычной тяжести, сейчас еще добавилось какое-то… сочувствие, что ли. Впервые задумался о том, что, возможно, убивать даже преступников немного не этично. Или эта грусть связана с тем, что мне пришел заказ на моего друга, который ни сном ни духом? Я сломал всю голову, как рассказать, и вообще, что делать. Если честно, голова уже на постоянной основе болит. Слишком много проблем: ребенок, Даня, секреты Егора и, вообще, его смерть, а вдобавок, еще пристроился и Миша. Даже на секунду вспомнив его, мне стало худо, отчего я упал головой на стол и схватился за футболку на груди. Внутри все сжималось, словно я случайно лишился одежды перед стадионом людей. Тот злосчастный поцелуй я стараюсь игнорировать, даже занялся работой. И что теперь? За отчетам самое то думать о чем-либо. Я предатель. Несмотря на то, что думал и хотел Егора, я как последняя шлюха продался за мимолетные ощущения, в надежде стать свободным. Врать себе и мучать себя — одно, но пользоваться другим человеком — низко. Я точно не такой, явно, но от осознания, что тогда расслабилось всё возможное, меня конкретно затягивает туда же. Хорошо, что за это время мы с Мишей физически не виделись. Я лишь получал смс с банальными вопросами о моем самочувствии. Приходилось отвечать, но в ответ ничего не спрашивал, чтобы переписка вдруг не оживилась. Было страшно случайно начать обсуждать тот вечер и ошибочную близость. Сейчас хотел выпить кофе, но в кабинет влетела Ева, еле таща тяжелую коробку. Я тут же её перехватил и взвинченную девушку толкнул к диванчику, чтобы она села. Её взгляд гулял по всему, чему можно, дыхание сбивалось, а лицо бледнело прямо на глазах. — Что с тобой? — Дело в том, что Ян говорил никогда не уедет из дома, а сейчас… гха-а, понимаешь, сказал, что его вещи уже перевозят. А я не понимаю причины! Как можно было оставить меня ТАМ, среди этих идиотов! Понимаешь, я совсем не понимаю, то есть немного понимаю, но не очень. Я… — И что в этом такого? Вам восемнадцать, вы совершеннолетние, тем более уже получили зарплату. Проблем не вижу. Он не помер же, — я поставил перед ней крепкий чай, выучил уже, что Ева в тревожные моменты любит очень крепкий. — Но а как же я? Типа, мне реально оставаться с долбанутым отцом и, — она сделала глоток, — злыднем очкастым? Ты не понимаешь, у тебя нет братьев! — И? В чем проблема-то? Не вижу смысла для паники, нервы побереги. Отец твой вечно на работе, брат тоже. — Ладно папаша, но Миша меня даже здесь контролирует. Он прохода мне не дает! У меня вот-вот паранойя случится! — Хорошо, Демьян съезжает, тогда живи у него. — Тогда меня убьют! Миша этого не позволит, потому что он придурок! Ева болтала и возмущалась очень быстро. Теперь я действительно вижу, что ей едва ли восемнадцать. — Я не понимаю, зачем тебе вообще быть постоянно с Демьяном? Будешь в гости ходить, здесь видеться. Вы же не сиамские, вроде как, жить друг без друга вполне можете. — Потому что, — она махнула рукой и, надувшись, хмуро посмотрела в окно. — Ты только представь, ночевки это же круто. Когда ночуешь у друзей или близких, если вы не видитесь постоянно, то ощущения другие, — я положил ей на плечо руку и слегка обнял, в надежде утешить. — Об этом тяжело говорить, но это действительно сложно, отрываться от Яна. Отдаляться, значит, терять. В конце концов, мне все равно придется его потерять, и я это знаю. — Терять… тц, как будто он хомячок, который живет три года. Он твой брат, никуда он не денется. — Сень, — она повернулась и прикусила губу, неловко наминая пальцы, — знаешь, кое-что есть. — Что? — Мы с Янчиком… Я напрягся, но не успел полностью, потому что стукнули один раз для приличия, а потом дверь распахнулась от толчка ногой, и ко мне зашел Даня с коробкой, заполненной документами. Мы с Евой дернулись, словно нас застукали, сели ровнее, но я все равно успел почувствовать себя как-то неправильно. Она не договорила, и я боюсь даже думать, что именно Ева могла сказать. — Шалом, — Даня раздраженно поставил коробку на стол, а затем плюхнулся на стул, вскинув брови. — Здоровались уже. — Приветик. — Ща чудовище придет, так что вам лучше напрячься. — Кто именно? — я откинулся на спинку. — Тимошенко. Нам пришло много заказов на убийства, мы полезли смотреть, и в итоге оказалось, что все они мертвы. Короче, ты их всех убил уже. Это дела. — Сколько там дел? Сто? Кого вам там заказывают? — Да-а-а всякие там разные деятели, бизнесмены и тому подобное. Короче, сливки общества. — И их так много? — я мельком глянул на скучающую Еву. — Матвей поднял все подобные дела за крайний год. Вот тебе и целая коробка. — Ев, хочешь, иди домой, мне помощь не нужна. — Реально? Я пойду. Ева потрепала меня по голове, а потом скорее оделась и радостная вылетела. Мне не хотелось обсуждать что-то такое при ней. — Вы что, сдаете все отчеты в конце года? — Дела — да, но отчитываемся обычной формой, не так сложно, как ты. В декабре будет много ебатни с годовым отчетом, Матвею придется несладко, если сейчас не разобраться с этим. — Ясно, а я тут при чем? — Ты их убил. — И? Мне заказы пришли официально, я их выполнил. Даня закатил глаза. Его красные круги под глазами явно давали понять, что ему сейчас не то, что не хочется со мной спорить, у него просто-напросто нет сил разговаривать. Вероятно, Матвей не помирился с Даней, хотя… — Ты помогаешь ему? Вы поговорили? — аккуратно спросил я. — Он меня заебал. — Чем? — Притворяется хорошеньким, будто не обижается. Постоянно делает вид, будто приюта не было, хотя я прекрасно помню все, и он тоже, наверняка. — А ты не пробовал извиниться? Даня толкнул коробку к центру стола, встал и грозно зыркнул, сжимая кулаки до хруста. — Может, еще на колени перед ним упасть? Или перед Машей? — Маша тут при чем? — Не хочу, чтобы она меня трогала, касалась, разговаривала. Понимаешь? — он повысил голос, причем конкретно. — Пока они с Егором по углам шкерились, она только ходила всем на уши приседала, как я ей нравлюсь в то время, как я прямо ей признавался! Они все равно продолжали. Все вдвоем! Ночевки, гулянки, всякая дурацкая херня! Все это время на меня было насрать! А сейчас, когда Егор умер, она вдруг вспомнила, что любила меня! Но мне уже давно плевать! — И? Он вопросительно махнул головой. — Так тебя раздражает факт ее беременности? Раньше тебя все устраивало. Сейчас что случилось? Маша вдруг прямо призналась? — Полезла ко мне целоваться, я думал, убью ее, еле сдержался. Осуждай меня сколько хочешь! Мне противно, мерзко, до тошноты! Я не хочу, чтобы меня касался человек, который залетел от моего друга. Фу-фу-фу! Я глянул по сторонам, у меня оставалось немного воды. Хотелось облить Даню, а лучше — скинуть в бассейн со льдом, чтобы он остыл. Кричит, как ненормальный. — Дань, — я выровнялся, — продолжишь громко говорить, и я тебя оболью. — Сорян, просто… ну прям раздражает всё это. — Не обижай Машу, она сейчас в уязвимом положении. Если ты не любишь ее, как девушку, тогда не проецируй это на дружбу. Поговори с ней нормально, без психов и угроз. Сейчас нам надо держаться вместе. — Ладно, попробую. Хотя она в принципе нормально отреагировала, мы потом даже досмотрели видос. — Ясно… Ам, Дань, ты нормально спишь? Ты еще лечишься? У тебя есть желание попросить помощи в чем-то? — Я сплю столько, сколько могу, лечусь, да. В чем просить помощи? Не понимаю тебя, — он вздернул бровь и вопросительно прищурился. — Ничего страшного с тобой не случалось? Есть у тебя секреты? — Да, Сень, случалось, как и у тебя. Мы оказались в реальном уродливом мире, а еще недавно наш лучший друг умер. А секреты… у всех они есть. К чему это все? — Просто переживаю за тебя, ты плохо выглядишь. И еще мне пришел заказ на твое убийство. — Ты не лучше, посмотри в зеркало. Так, тише! В дверь постучал Матвей, он заглянул внутрь, приветливо кивнул мне, но сразу же посмотрел на Даню, а тот лишь увел взгляд куда-то далеко. — Я коробку обыскался, можно было сказать. — Я сказал кому-то там. Все, я пошел, — громко и раздраженно проговорил Даня, а затем подошел к двери, оглядываясь на меня, — жду на выходные в гости. — Не, лучше ты ко мне, я в тот хаос ни ногой. — Лады. Он дождался, пока Матвей сделает шаг в сторону, а затем молча вышел, будто стоило Тимошенко появиться, вдруг его потянуло магнитом к себе в кабинет. Матвей проводил его взглядом, оторвавшись лишь тогда, когда, по всей видимости, Даня скрылся за углом. — Дыру прожжешь. — У меня не получается с ним разговаривать, — закрыв дверь, Матвей остался стоять там, словно его, как вампира, надо пригласить. — Он уши затыкает? Что значит «не получается»? Я что, блять, какой-то советчик или что? У меня сил нет на это всё. Пристрелите меня! Нет, их! — Избегает темы этой. — Какой? — Того, что он отстранился. — Матвей, — я постучал по столу, — алло, вы и не были близки, чтобы отстраняться. Он нахмурился, но промолчал, миновав расстояние до стола и высыпав все папки на стол. Вспомнил, что пришел работать? — Ну не то чтобы мы были слишком далеко, просто это слишком тяжело. — Прижми его к стене и заставь говорить, — я плюхнулся обратно на свой стул и закинул ноги на стол, надеясь, что Матвей сделает все сам. — Тяжело заставить даже посмотреть мне в глаза, что говорить о домогательстве. — Домогательстве? Не лучший способ подобраться к нему. Не знаю, зачем тебе это, лучше бы оставил уже затею. Друзьями вы не будете, и никогда не были. — Друзьями? Я и не прошу дружить со мной, просто принять факт существования. — Думаю, Даня уже давно смирился с тем, что ты существуешь. Все равно не понимаю, почему ты не оставишь эту затею. — Кто его заказал? — он задумчиво сел за стол, будто причина поработать со мной вовсе не документы. — Кому-то он дорогу перешел. Но загвоздка в том, что, по всей видимости, Даню есть за что притянуть. Он у тебя убивает? — Редко, только в особенные дни, например, когда нужно больше силы. И притянуть его можно, по сути, только за убийства в ИСН. — Да? — я почесал башку, хотелось бы, чтобы это помогало думать. — А если есть что-то еще? — Например? — У каждого есть секреты. — А что, если я знаю, что никаких секретов нет? Ты сказал, он болен, у него депрессия. Вероятно, в этом проблема? — Как ты к этой мысли вообще пришел? Хочешь сказать, у него нет оплошностей и его просто устранили? — Вероятно. Как и Егора. Ты с Мишей разговаривал про то, что видел? — Не разговаривал, желания нет. Матвей усмехнулся, но больше ничего не сказал, взяв в руки первую попавшуюся папку и к ней чистую форму бланка отчета об ошибке. Атмосфера стала натянутой, как струна. Мне кажется, я не то что не знаю, что делать, я просто-напросто не понимаю, в каком направлении двигаться. Даню заказали — это факт. За что — меня мало волнует, потому что я уверен на сто процентов, там не будет чего-то глобального и критичного. В моем личном понимании этих слов. Возможно ли, что его просто убирают? Конечно! Даня болен, его ментальное здоровье медленно и верно близится к нулю. Для ИСН он слабый и может представлять гипотетическую угрозу. Им бессмысленно возиться с ним, легче просто убрать, притянуть за какое-то слегка корявое преступление и убить. Но! Кто тогда посредник, который заказал? Ведь помимо исполнителя — меня, есть заказчик, официальный, то есть тот, кто указан в документации. А есть ли в ИСН есть люди, занимающиеся устранением сотрудников? Вероятнее всего, хотя бы существует какой-то регламент или план на случай, если сотрудник станет ненужным. И всегда ли это убийство? Какие конкретно критерии для того, чтобы остаться на плаву? И что нужно нарушить, чтобы стать обузой? Интересно. Говорить про Егора, что его убрали, тоже тяжело. Он был болен, а еще слегка ненормальный, и утверждать точно, что в его голове происходило, нельзя. Я боюсь этого признавать, хотя знаю, точнее, уверен, что Егор мог убить себя ради… ради каких-то непонятных целей. Но поверить в то, что он действительно это сделал в конкретный период его жизни, — сложно. Он был реально сумасшедшим, со странными взглядами, мыслями, действиями, но к жизни, вроде как, относился нормально. И если Егора убрали таким способом, то я реально разобью вдребезги. Сложно осознавать, что ему было плохо, что люди воспользовались его беспомощностью и так устранили. Мне нужно включить его телефон… Хочу фото… Хочу хоть что-то помимо пыльной вазы в шкафу. Я посмотрел в окно — дождь. В душе саднит, да так сильно, что подташнивает. Как бы ни пытался, сколько дней ни проживал, забыть и перестать разрушаться не получается. Забыть — это вообще что-то из фантастики. Мне хочется чего-то большего помимо воспоминаний. Я хочу запахов, теплоты, фотографий, глупых рассказов. Мне дико необходимо, чтобы все подряд рассказывали хоть что-то о нем. Не о его смерти, а о том, что было до этого. Я хочу собрать по крупицам его жизнь не возле меня. Мне жизненно необходимо знать каждый его шаг, чтобы запечатлеть в фантазии и оставить прокручивать, как автобиографию. Из раза в раз. Снова и снова. И так пока сам не умру. В моей голове он жив, и смириться с утратой все еще сложно. Если бы Егор так пошутил, то я бы даже не обиделся. Просто бы обнял и уже не отпустил. Никогда бы не отпустил. Лучше никого не будет, уже никогда. Это как съесть вкусную конфету в детстве и больше никогда ее не увидеть, а просто мечтать и хватать аналоги. Но с конфетой это простительно, а вот в реальности я себя чувствую предателем. Хотя, получается, что Егор аналог конфеты, в то время как Миша — оригинал. В этом случае аналог намного вкуснее. Но это если думать о том, что они там все из пробирки. Вообще лютая тема, эти эксперименты. Голова пухнет. Я уже лежал на диване, пока Матвей заполнял бланки. Он спрашивал лишь то, как и кого я убил, на что ответить, естественно, не всегда могу. Помнить каждое убийство — сумасшествие. — Очень странно, что тебе пришли эти заказы. Тут все люди часть бизнеса, состоятельные, все, кто перешел дорогу государству. — Мне пох. — Сам посуди, они все должны были умереть от нашей руки, их заказчик — государство. Но вдруг нашлись и обычные люди, которые их заказали. — Мне все равно, ты понимаешь, нет? — я сел ровно, ловя осудительный взгляд Матвея. — Почему? — Что «почему»? — Почему ты так категорично себя ведешь? То, что происходит сейчас, напрямую связано с тем, что случилось с Егором, и с тем, что заказали Даню. Уверен, тут можно даже приписать отца Миши. — Сорокин тут при чем? — Все эти опыты над детьми. Возможно, рак Егора не просто тяжелая судьба, а что-то большее, — он нервно постучал ручкой по столу, а потом поднялся, чтобы открыть окно, и я мельком заметил тату на животе, правда не понял, что это — черточки. — Я все узнаю, когда буду убивать Сорокина. — Удивительно странный план. То есть, вот она — твоя месть? Убить кого-то, и все? И ты успокоишься? — он нахально сложил руки на груди и развернулся, как самый настоящий начальник, аж бесит. — Убью его, Марго, её мужа и начальника. Может быть, еще кого-то, посмотрим. А что не так? — Всё! Ты действуешь слишком… слишком прямо, понимаешь? Так нельзя делать. Убьешь их, убьют потом и тебя. Здесь есть главный руководитель, но помимо, — он покрутил пальцем, — всего этого, есть еще кто-то выше. — Ну-у, — я пожал плечами, — значит, потом убьют и меня. — Да? И что, тебе нечего терять? Матвей продирал меня взглядом, словно сканировал. Словно знал, мне есть, что терять. И это верно. Если пропаду я, то некому будет защищать Машу и отстаивать ребенка Егора. Сейчас никого и ничего важнее нет. Моя месть наравне, но не важнее будущего. Правда, теперь я тем более не понимаю, как поступить и что делать. — Матвей, ты считаешь заслуженно Мишу заказали? А Даню? — Это немного философский вопрос. Если размышлять со стороны нравственности, морали и обычных людей, то все мы заслуживаем смерти не меньше тех же, кого убили. Но если размышлять с нашей стороны, как работников ИСН, то, конечно, никто из них этого не заслужил. Эта система просто сама распоряжается жизнями. Если ты из приюта, то с самого первого дня, как они забрали тебя, ты становишься собственностью, не дороже большой кружки, которую постоянно используют. И ИСН легче заменить на похожую, нежели пытаться склеить уже расколотую. — Даня в сильной депрессии, он пытался покончить с собой, потом лечился и лечится все еще. ИСН об этом знает. Даня был в группе быстрого реагирования, он подходит туда идеально с его физической формой, но после ситуации с… ну этим всем, его выперли на документацию. Оттуда ты его и забрал к себе. Он не скажет тебе этого, но суть в том, что в приюте Даня чувствовал себя, как рыба в воде, а оказавшись на воле, потерялся. И то, что ты хочешь заставить его посмотреть на тебя, ничего не изменит. Ему просто-напросто стыдно и очень страшно. Это еще хорошо, что свою вину он не проявляет как-то жестоко. Так бы и прибил тебя. Матвей слушал меня так внимательно, будто я говорил о нем, но никак не о человеке, изводившим его годами. Даже ручка, которую он держал, упала и полетела на пол, отрикошетив в сторону. Его губы дернулись, а часы завибрировали, и он посмотрел на них, медленно переводя взгляд обратно на меня. — А если все не так? — В каком плане? — я поднял ручку и положил её на стол. — А если я скажу тебе о том, что Даня был плохим и хорошим, ты мне поверишь? — Поверю, но объясни. Матвей полностью повернулся ко мне и облокотился на колени, нервно потирая ладони. — Я не сумасшедший, честно. Если бы он действительно так сильно изводил меня, то я бы скорее мстил, нежели пытался добиться хоть какого-то разговора. Все выглядело со стороны действительно стремно, но по факту являлось иначе. По крайней мере, для меня. — Типа, Даня над тобой издевался, а тебе это помогло? — Скорее, он делал это не так, как другие. Есть люди, которых я искренне ненавижу, и когда они погибли на заданиях, я лишь радовался, о чем говорить, напился. Даня… заставлял меня бегать, отжиматься, вставал со мной в спарринг и дергал, но не так, как другие, поэтому я не злился. Я благодарен ему за то, что он мне помог когда-то, поговорил со мной, кое-что дал понять. — Если все действительно так, как ты видел, то вау, круто. Но я, скорее, реалист и думаю, Даня не делал это нарочно. — В приюте, вечерами, мы болтали на заднем дворе, возле пустыря. Даня отжимался, а я считал. Он постоянно болтал, и болтал, и болтал. Признался когда-то, что ему Маша нравится, — он задумался и посмотрел в окно, натирая запястье, которые когда-то Егор зашивал. Я не идиот. — Влюбленная овечка не понимает, где овца, а где волк в овечьей шкуре. Ну, ты даешь. Я думал, ты тогда руку порезал, потому что он тебя довел. Тупой поступок, Матвей. Он усмехнулся и пожал плечами. — Мне с ним не поговорить. Ему все равно на меня. Точнее, он спокойно переписывается со мной, а лично игнорирует, даже если начать разговор, он промолчит и на вопрос не ответит. — Так не разговаривай с ним о приюте, че ты заладил? Тем других нет? Или так и скажи ему «Спасибо». Правда, уверен, он тебя не поймет. — Я хочу, чтобы он жил у меня. Всегда. Всю жизнь. — Ты ебнутый? — Мне так спокойнее было бы. Я не знал, что у него депрессия. Матвей быстренько достал телефон и что-то напечатал, а потом улыбнулся, как будто теперь Даня будет с ним реально жить. Странный он. Даже страннее, чем казался в голове. — Я написал, предложил. — Ты шизик, в курсе? Он не ответит. — Не, он ответил смайликом. — Каким? Матвей выделил это сообщение — злой смайл. Ясно. Хорошо, пусть все продолжают скрывать от меня, что друг с другом общаются. — А написал ты ему какой вопрос? — Ам… предложил ко мне переехать и даже не платить за квартиру. — У тебя вообще кукуха слетела, у Дани квартира своя. Там, правда, хаос полнейший, и я бы сам его забрал, но ему комфортно у себя в гнезде. — Да некомфортно ему там. Он сам писал, что порой удавиться там хочет. — Думаю, это не связано с квартирой. Ты там вообще был? Он шторы даже не открывает. Матвей кивнул, все так же улыбаясь, как дурак. Ему явно нравится Даня и тем более говорить с кем-то о нем. В принципе, я могу его понять, но пока Егор был жив, я категорически не хотел с кем-то его обсуждать. Только сейчас, после его смерти. Вообще, обсуждать личную жизнь хоть с кем-то немного тяжеловато. Это как-то неловко. Приятно, что Матвей доверяет мне, хотя, вероятно, я выгляжу надежно, что на самом деле так. Болтать чужие секреты не в моем характере и обсуждать с кем-то тоже. Я, скорее, послушаю, может, дам совет, а лучше помогу. Легче помочь самому, чем направлять. — Я его не убью. Думаю, ты это понимаешь, но решил проговорить вслух. Мишу я тоже не убью. Возможно, я бы наоборот хотел, чтобы кто-то помог мне, — признался я, неожиданно даже для себя. — Вот как. Узнать про смерть Егора? Очевидно, умер он не просто так, даже если сам. — Ам, — я наклонился ближе, Матвей тоже, чуть повернувшись ухом, — тут такое дело, Маша беременна. Он вздернул бровь и посмотрел так вопросительно, как только мог. А я лишь кивнул и нервно усмехнулся. — Но не от меня, если что. — Да я понял. То есть, ребенок Егора? Как? — Что значит «как»? Когда мужчина и женщина… это… ну… — Нет, ты хочешь сказать, что Егор плодовитый? Но этого быть не может. Такие люди, как Миша, Егор, Ян, Ева не могут иметь детей. Пробирочные не имеют возможности к оплодотворению, как минимум. Ты же в курсе, что Ева сидит на таблетках, просто чтобы организм сбалансировать для этого. — Откуда я это знать должен? Сердце пробило несколько четких удара в груди прежде, чем я смог настроиться на успокоение. Либо это чудо, либо огромная ложь. Но прижимать Машу к стене и обвинять в чем-то — позор, просто не по-мужски. Сути это не поменяет. Любить их я не перестану. — Маша сказала, Егор был единственным. Я верю ей, смысла врать нет. — Если это действительно так, то у тебя есть козырь. Убить этого ребенка не дадут. Время придумать, что делать дальше, есть. Какой у неё месяц? — Я не знаю, но живота не видно. — Ясно, меньше четырех. Хорошо, придумаем, как преподнести информацию Марго. — А если в итоге окажется, что отец не Егор? — Это узнаем быстро. ИСН возьмет биоматериал внутриутробно. Поверь, все сделают быстро. — И что делать? — Рассказывать, вариантов нет. — Ребенка точно заберут. Я не хочу этого. Если Егор был важен для ИСН, то Маша в большей опасности. — Поэтому придется врать. Скажешь, что это твой ребенок. Если надо, придется расписываться с Машей. — Да я не против. Свадьба, дом, дерево во дворе, все что угодно. — Тогда я подтвержу, что вы состоите в отношениях. Только Машу предупреди. Даню тоже. — Понял, хорошо. Мы пожали руки, и я как будто расслабился, хоть еще ничего не произошло. Уговорить Марго оставить в покое Машу, беременную якобы от меня, намного легче. В ИСН ко мне относятся нормально, точнее, я бы сказал хорошо. Меньше всего подставы ожидают от меня. Дальше дело за малым, просто добиться моего семейного спокойствия. Я готов на всё. Меня не обременяет штамп в паспорте, пожизненное нахождение Маши рядом и всё в этом духе. Возможно, жить с кем-то самому мне пойдет на пользу, потому как один я начинал гореть, как походная спичка. Время тянулось долго. Всё-таки я помог Матвею с работой, мы заполнили бланки, но лично я ничего критичного не заметил. Бывает и такое, уж слишком тесно мой отдел связан с коммерцией. А еще где-то уже в часа четыре Даня отпросился домой, отчего Матвей успел начать паниковать и явно последние два часа делал работу на автомате. Понимаю его. Когда тебе кто-то нравится, и ты узнаешь о недуге этого человека, все валится из рук, все мысли только о нем, порабощенные страхами и вечными страшными фантазиями. Я тоже переживал и постоянно думал о Егоре, о его жизни. Сейчас ничего не изменилось, но вместо жалости скорбь. И грустить по живому человеку куда легче, можно забыться на время, а после смерти забыться практически не получается. Мы попрощались у входа в здание. Матвей живет дальше, поэтому даже ездит на машине, а мне тут идти пару минут. Правда, я решил пройтись до Дани. До его дома добираться минут двадцать, практически, как до моей квартиры, но чуть дальше. Я давно не слушал музыку и решил сегодня включить её на всю, чтобы уши разрывало. От этого легче, не получается так тревожно мыслить, музыка перебивает. Дверь в подъезд оказалась открытой, правда, лифт не работал, и мне пришлось подниматься на шестой этаж собственными ногами. Неплохо, вот и кардио. В дверь я звонил и стучал минут пять, прежде чем этот товарищ открыл. Весь взъерошенный, хмурый и слегка сонный, либо мне показалось. — Телефон уже придумали, ты в курсе? — пробубнил он и отошел в сторону, пропуская меня. — А, я не захотел звонить, решил тебя застать. — За чем? Я прошел в квартиру. У Дани всегда темно. Работает пару светильников, но он словно вампир. В комнате хаос полнейший, как всегда. Все вещи не в шкафу, а на стульях. На кровати ноутбук, пачка чипсов и вода. Много всяких мелких вещей, короче, все везде и ничего на месте. Хотя, может, это и есть на месте. — Ну, что расскажешь? Почему отпросился? Он стеклянно смотрел, долго, будто ждал признания. Зрачки огромные, как у кота, широкий зеленый свитер, словно отобранный у кого-то, и растянутые штаны. Даня громко оперся о шкаф, ударившись затылком, и обнял себя, отводя взгляд в сторону и прикусывая губу. — Ам, Марго вызвала, потом стало стремно там быть, вот я и ушел. — Причина есть? Он усмехнулся и снова посмотрел на меня. — Да, ты об этом знаешь. Ладони в мгновение вспотели, и я встал, сделав шаг к нему. Даня дернулся, грубо приложил ладони к лицу и взвыл, скатываясь на пол. Мне плохо от того, насколько я боюсь за всех них. Я только и делаю, слышу свое сердце. Постоянно. Я попытался убрать его руки от лица и потом схватил за плечи. Не знаю, что с моим лицом, но от страха явно ничего положительного. — Но этого не произойдет, ты же знаешь? Я тебя, конечно, не убью. Все решаемо. Поднимем тебя на ноги. — Мне страшно. Этот мир отвратительный, ужасный, мерзкий. Нас заставляют убивать и потом за это наказывают. Уродливый социум, правильно говорил Егор. Ублюдки порождают ублюдков и заставляют друг друга убивать. Я не хочу умирать, но жить тоже не хочу. Это все не моё. — Тихо, все… нормально будет. Все хорошо. Что Марго сказала. — С завтрашнего дня отстранила от работы. Я бы и её нахуй застрелил. Тварь. — Все будет хорошо. — Да них… них… Нихуя не будет. Это верно. Даня подтянул рукава и снова зарыдал. И как бы я ни пытался его успокоить, эти рыдания переросли в настоящую истерику. Он что-то бубнил, но не обращал на меня внимания, чтобы я ни делал. Его плач перерос в заикания. Даня упал на бок, а я растерянно стоял. Мне некого попросить помощи. Егор мертв. Маша беременна. Данины часы вибрировали, а телефон загорелся от уведомлений. Писал Матвей, и я без задней мысли зашел в их диалог и написал от себя, что все плохо. Не стал врать о своей беспомощности, поэтому так и написал, что без него или кого-то еще не справлюсь. Матвей примчался быстро, как суетливая мамашка, забывшая покормить детей. Он посадил Даню ровно, что-то ему шептал, а тот лишь кивал. Мне интересно, что же такое он ему сказал, потому что Даня успокоился. Матвей действительно, как мамка. Слезы вытер, еще и своим рукавом, ужас. Дал ему воды, а потом под шумок, как мне показалось, сделал ему укол. Явно, успокоительный, потому что Даня быстро успокоился, точнее, перестал истекать слезами. — Почему Марго сказала ему сама? — спросил я. — Потому что знает, ты не станешь этого делать. — Дебилка. Ей приносит удовольствие делать кому-то больно. Матвей лишь пожал плечами и сел рядом с Даней, плечом к плечу, чуть толкнул его голову себе на плечо. А тот быстро уснул. — Останешься здесь? — я сел напротив, на кровать. — Делать больше нечего. По-хорошему, забрать себе. — Сейчас буди и забирай, а меня до дома докинь. Кстати, тебя вижу сегодня чаще, чем за последние пару лет. — Странный ты, здоровались же всегда. — Я машинально со всеми здороваюсь. Даже Мишу не помню. — Хорошо живешь. — Особенно, сейчас. Пока Матвей собирал какие-то вещи Дани, я везде открыл окна и шторы. Квартира вдруг оказалась неплохой, причем, даже очень. Здесь явно не хватает света, даже с открытым окнами все темное. Несмотря на то, что Даня отвечал и был не против куда-то ехать, мне кажется, он потом сойдет с ума, когда его отпустит. Это как после пьянки проснуться в постели какого-то незнакомца. Хотя… если они общаются, может, это значит — проснуться у друга. Не знаю. Хотя знаю одно наверняка. Когда Матвей захлопнул за Даней дверь в машину, я как можно тише сказал: — Не перемудри, ладно? Если объект обожания ведет с тобой беседу, то это не означает взаимность. Даня долго любил Машу, а потом не любил никого и вряд ли будет влюбляться. Тем более, в тебя. — Расслабься, я не требую чувств. Приставать не собираюсь, пугать тоже. Я же не Миша. — Миша? — Забей. — Он твой лучший друг и все рассказывает, да? — Ага. Ладно, надо ехать. У меня пробежка скоро, но зато не придется бежать до дома Дани, чтобы с ним побегать. — Вы и бегаете вместе? Ахуеть. — Договорились бегать, но не разговаривать. Я за ним, хвостиком. — Он явно сегодня не побежит. — Посмотрим. К ночи очухается. — Бег же скоро. Чет ты врешь. — Забей. Матвей лишь улыбнулся. До раздражения счастливый, хотя радоваться тут особо нечему. Дома я сразу же плюхнулся на кровать. Не заметил даже, что телефон выключился, а когда включил, сердце чуть не взорвалось: «— Сень, я умираю, тебе надо прийти, пока они ничего не испортили». «— Очень плохо, мне очень плохо». «— Ничего не отправляется» «— Мне страшно». «— Я не хочу умирать».