Глава 19. Огорчение

Если бы меня сейчас посадили сдавать полиграф, то моё сердце рисовало бы заборы под пять метров. С тех пор, как Миша ушел на задание, моя тревожность возросла в разы. Мне постоянно кажется, что вот-вот я узнаю плохие новости, словно точно потеряю теперь и его. И если первые три дня я пытался как-то справляться со всем, то под конец недели разошелся, точнее, расклеился и откатился. До двадцать первого января мы не работаем, точнее, не все отделы. Не то чтобы у нас такие долгие выходные, но их прибавили из-за чего-то там происходящего в организации, какие-то перестройки, потому что-то кто-то ушел с какого-то поста. Не знаю. Как всегда после Нового года что-то происходит. Новый год же… Перед тем, как Миша уехал, я пообещал вселить в свою квартиру Еву, но мы с ней пропали из переписки и особо не связывались. Я подозреваю, что она постоянно с Демьяном, поэтому, особо не тревожу. Сегодня я всё-таки взял себя в руки и кое-как доковылял до своего дома. Во-первых, у меня, оказывается, не было закрыто окно, холодно капец. Во-вторых, пылища… как в склепе. На кухне я встал как вкопанный. Меня прибила такая невероятная тоска, что стало не по себе. Я вспомнил день, когда узнал о том, что Егор болен. О том, как он просил меня убить его, и то, как мы оказались ближе. Это ужасно… Мы с Егором стали ближе только, потому что он умирал. Печально. А ведь если бы я был менее накрученным, то давно сделал первый шаг, и кто знает, кем мог стать для него. Кто знает. — Так! Я ударил себя по щекам, а потом беспощадно потер, следом скидывая куртку на стол и закатывая рукава свитера. — Уборка, потом Маша! В отличии от квартиры Егора, у меня есть хотя бы колонка и… ну-у, игрушки мягкие, книги бумажные. Всякое есть. Тут много чего говорит о том, что я здесь жил. Даже фото мои есть. И, несмотря на то, что я подумал обо всем этом, в итоге, помимо кофе машины, собрал только один пакет вещей и коробку с мелочью в дом. Это все. Остальное ничего не нужно. Я не стал оставлять старую ерунду, по типу мыльницы трехлетней давности, поэтому повыбрасывал все подряд. И выдраил каждый уголок квартиры. Странно, но, пока жил у Егора, успел забыть то, как точно выглядит моя квартира, и в голове она была еще хуже, чем есть. На самом деле все вообще неплохо. Свежая, чистая, не заставленная. Все хорошо, даже ремонт. Да, не такой, как у Егора, но обычный, нормальный. Я финально покрутился в прихожей, как-то поставил коробку на коробку и посмотрел в зеркало. Ну вот… теперь мне грустно, что я отсюда ухожу. Мне когда-нибудь не будет грустно вообще? Я жалобно выдохнул самому себе и еле сдержался, чтобы не удариться лбом в зеркало, а потом случайно смахнул бумажку с полочки. Это то письмо, которое Егор отдал мне. С признанием в своей болезни и скорой смерти. Я на несколько секунд застопорился на закорючках, меня отбросило куда-то туда, в космос. Все в квартире исчезло. Меня кинуло в холодный пот, а в горле встал вязкий ком, и, сколько бы я не глотал, он сильнее душил. Я перечитывал шесть слов снова и снова, будто там должно что-то поменяться. Мне страшно. Не знаю. Страшно. Я смял записку и только хотел выбросить, как зазвенел телефон, письмо выскочило из рук, и я нервно достал источник звука. Матвей. — Алло! Сообщения для дебилов, или что? — раздраженно сказал я, усаживаясь на диванчик в прихожей. — Сень, плохие новости. Я нервно сглотнул. — Какие? — очень тихо прошептал я, но потом повторил громче: — Какие? — Пижаму порвал твою, — очень грустно и наигранно сказал он. — Вот ты уебок. Я думал с Даней что-то. Все, пока! — Тише ты! Надо убраться у Дани дома. Он сказал, ты изъявил бешеное желание. — Бешеное? Просто сказал, уберусь. Ты, что, хочешь со мной там убраться? Фу, с тобой все тяжелее находиться в одном пространстве. Не знаю, я не переживу. — Хочу собрать Даниных вещей, теплых. И кое что проверить. — Ясно. Когда? — Выбирай: сегодня или завтра. — Я ща домой, у меня тут коробки, потом к Маше собирать кроватку и всякую такую хрень. А завтра я иду в клинику, разговаривать с отцом Миши. Могу сегодня, но поздно вечером. — Во сколько поздно? — с какой-то претензией спросил он, а я от раздражения стиснул челюсть и медленно выдохнул. — Я. Не. Знаю. — Узнай и скажи мне. Ну примерно хотя бы. Я же не могу уйти ночью убираться. Будь я миллионером, я бы просто-напросто сломал телефон пополам и выбросил. Настолько сильно сейчас бесил Матвей. Даже страшно подумать, а всегда ли он был таким вредным или стал со временем… Это ужасно. Мы никогда не подружимся. Точно как бывшая жена. Бедный сын… — Давай в девять. — Лады. В девять буду ждать тебя там. — Матвей. — А? — Надеюсь, с Даней ты себя так не ведешь. — Не переживай, с Даней один шаг не туда, и он растворится. Давай, до встречи. Когда Матвей отключился, я снова выдохнул и посмотрел на коробки. Кажется, лучше дождаться кого-то на машине. Я точно это не донесу. Либо потренировать Матвея, пусть качается. В итоге из дома вынес только пакет с вещами. И хорошо, потому что на улице холодрыга, скользко и ветер сильный. Хер бы я донес чего, тем более без перчаток. Надо бы узнать у Марго, а можно ли мне отучиться на права. Хотя… смысла нет, я живу в трех минутах ходьбы до работы. Но когда Маша родит, ребенка надо возить в больницу там… или в садик. — Мрак, да и только, — на выдохе сказал я и остановился у подъезда. — И не говори. Я дернулся, уже хотел было ударить, но наглая ухмылка Демьяна меня лишь утомила. — А ты что здесь? — Вообще, я ходил в ИСН, но решил зайти поблагодарить за то, что ты тогда Мишу убедил Еву ко мне отвезти. — И все? — Нет, — он протянул маленький пакет с какой-то папкой. — Миша сказал это отдать, когда он уйдет на задние. Ты только близко к сердцу не воспринимай, ладно? Миша очень мнительный и осторожный, поэтому и вот этим всем занимается. — Что это? — Копия завещания, он боится, что в ИСН его могут подделать. У Миши квартира куплена, там сейчас ремонт делают. Он… знает, что уроды любят хаты забирать. Типа, шаришь, переписывают завещания так, чтобы все это было в пользу государства. Думаю, дают квартиры с надеждой, что потом заберут. Странное вложение. — А, хорошо, давай, — я быстро выхватил пакет так, чтобы Демьян не заметил, как меня затрясло, а потом убрал руки за спину. — Зайти хочешь? — Нет, у меня дела. Встречаюсь с батей на ужине, надо выглядеть прилично. А то я, — он раскинул руки в стороны, — как неформал. Действительно, у Демьяна под глазом какая-то стрелка тонкая. Хоть рук за курткой не видно, но они все в вышивке, как будто на нем тренировались шить, а еще татухи и, вроде как, Миша мельком упоминал про шрамирование на животе, в общем, лютый человек. Ну, явно без тормозов. — Что под глазом за тату? — Руны. Они и на руках, и на груди, я типа… язычник. Ну-у, точнее, короче… забей. — М-да. Ну, твое дело. Свел бы тату под глазом, раз вечно заклеиваешь и на работе, и при отце. — А, — он приложил палец к тату и надавил, — надо ножом вырезать. Так быстрее. — Ты ебнутый, или что? Он рассмеялся и показал большой палец, внушая все меньше доверия. — Слушай, давай чеши отсюда, — я оскалился и тоже показал большой палец. — Да-да, давай, — он махнул рукой и на пятке развернулся, сунув руки в карманы. — А, стой! — он повернулся, а я вдруг вспотел. — Ты не знаешь, где ежедневник Егора? — Синий? — Да, со страницами такими… с синей полоской. — Он его сжег. — Сжег? Зачем? — Готовился. Я очень больно сглотнул: — К чему? — К смерти, — Демьян был настолько серьезным и понурым, что я сразу же перенял это. — Боялся, что кто-то прочтет. Егор хорошенько почистил за собой. Так что не копай, ты ничего не узнаешь. Забудь про его прошлое, про работу его. Уже нет разницы. — Прошлое? — я сделал шаг к нему, но Демьян выставил руку вперед и нервно шагнул назад. — Работа? Что с работой не так? Я пытался понять, что он имел в виду. Гулял от взгляда к беспокойным губам, которые он покусывал, и обратно к нервным глазам. — Слушай, я ничего не знаю. Не надо меня спрашивать. Ежедневника нет. Так что забудь. — Демьян! — Хватит! И не называй меня полным именем, ты что, дед? Господи, отвали, все! Он махнул рукой и нервно пошел прочь, оставив меня с этим шквалом отрицательных и противоречивых чувств. Для меня завещание и последняя воля — стресс. Тем более, когда это относится к кому-то близкому. Я скинул пакет на кровать и медленно скатился на пол, вытаскивая файл с завещанием. Через мягкую синюю пластмассу сложно было различить буквы. Честно говоря, я и не пытался. Читать завещание Миши, вероятнее всег, не этично. Это действительно что-то очень личное. Поэтому отложил. Убрал в шкаф, туда, где лежала ваза с прахом. На самом деле, это очень тревожит. Весь происходящий сумбур. Все вокруг будто издеваются. Выкидывают что-то — и все. А мне остается обрастать вопросами. Я так с ума сойду. Покрутившись с боку на бок, в итоге я вздремнул на минут тридцать, пока мне не позвонила Маша, убедиться, что я точно приду. Думаю, у неё какие-то планы на вечер, потому что она прекрасно знает, если я обещал, то приду. До дома Маши я ковылял не очень быстро, хотелось послушать музыку, окунуться в себя, поразмышлять. Дома я только угнетаю себя, мне тяжело концентрироваться на позитивных мыслях или рациональности. Надо чаще выходить на улицу просто так. Может быть, тогда я быстрее разберусь со всем этим ужасом, творящимся вокруг меня. Возле дома Маши я еще минут пять постоял, пока не прослушал одну и ту же песню дважды. Сейчас она подходит моему состоянию лучше всего. Хотя признаться честно, только она и подходит мне с конца сентября. Сама Маша встретила меня уже с открытой дверью, видимо, увидела в окно. Вся такая милая, в красном спортивном костюме и зеленым яблоком в руке. — Привет, че такой грустный? Устал? — бодро спросила она и впустила внутрь, одаривая легким поцелуем в щеку. — Не-а, просто песня такая. Ты яблоко мыла? — Сень, — она нахмурилась и усмехнулась, будто я ерунду спросил, — ты че? Кстати, хочешь покушать? У меня картошка есть и котлеты. — Не, спасибо, я соберу мебель и пойду по делам. Они же подняли тебе все, доставщики эти? Она усмехнулась и прошла в комнату. Там были распакованы доски для сборки, и на кровати лежали какие-то дополнения в пакетах. Мне это не понравилось, и я вопросительно посмотрел на Машу, но она лишь пожала плечами и села на диванчик. У Маши самая большая квартира из всех. Во-первых, и сам дом высокий, хороший, новее наших, во-вторых, здесь уже был ремонт от застройщика. Тут большая кухня, большие окна, комната, как две мои, и они с Егором разделили пространство на две части — отдых и сон, отгородив небольшой перегородкой. Я присел на корточки возле кучи досок и взял инструкцию сверху. На самом деле, ничего сложного. Здесь только комод и что-то типа кроватки. — Маш, это же не полноценная кровать, а укачивалка. В ней ребенку будет неудобно всё время спать, да и там поместится только младенец. Не легче было заказать нормальную кровать? — Ам, это же не обязательно сразу делать. Коллега сказала, что младенцы редко вообще спят в своей кровати, поэтому, — она раскинула руки, — я купила пока что это. — Смотри сама. Но только скажи, и я куплю другое. — Не надо, — чуть жестко сказала она, но, когда я обернулся, Маша улыбалась. — Мне не сложно. — Не надо полностью отдаваться этому ребенку. У тебя есть и своя жизнь. Ты не ответственен за чужие ошибки. — Что? — я опешил и полностью повернулся на нее, усаживаясь на колени. — Ребенок для тебя ошибка? Или ты хочешь сказать, что мне вообще не нужно в этом участвовать? — Ребенок — это наша с Егором ошибка. Сам знаешь, мы все не готовы быть родителями, у нас даже понимания, как ими быть, нет. Я не смогла бы избавиться от новой жизни. Точнее, еще в приюте думала, что это ерунда просто — и всё. Но, когда узнала о беременности, поняла, что рука не поднимется. Ладно убийство уродов, но тут просто кто-то невинный. Не хочу, чтобы кто-то был ответственным за это. — Я не кто-то, ясно?! — я повысил голос. — Мне не плевать, и я не могу быть безучастным. И как ты вообще можешь говорить так? Что случилось? Тебе кто-то мозги промыл? — Нет, подожди, я просто говорю тебе правду. Послушай, Егор… — она запнулась, а я вытаращился на неё, это было неожиданно, — то есть… прости, Сень, я случайно. Понимаешь, подумала о Егоре. — Понимаю. Ты не была готова к ребенку, не была готова к таким переменам, но раз приняла решение, то закрой рот — и всё. Я тут для этого, чтобы ты потом не сошла с ума. Не нужен тебе, нужен мне. Может, и мебель бессмысленно собирать? — Просто… я много думала, понимаешь? А если не смогу? Если материнское чувство так и не проснется, вдруг у меня не получится воспитывать, а если повысят и заставят ходить убивать, а если я сама помру на задании? — Если, если, если. Всегда будет это твое «если», понимаешь? Это лишь отговорки. Я понимаю твои страхи, но и ты не будь ребенком сама. У тебя был шанс сделать аборт, Егор даже деньги давал, но ты выбрала оставить. Хочешь сказать, только сейчас что-то поняла? Скажи честно, тебя кто-то накрутил? — Я запуталась, — она прижала ладони к лицу и шмыгнула носом. — У меня теперь не будет ничего. Сама загнала себя в этот ад. Не медля ни секунды, я сел к ней и обнял. Маша сразу же обняла в ответ и уткнулась мне в грудь, взвыв как маленькая. Не знаю, что точно должен сделать. Пожалеть? Я и так это делаю, но не знаю, хочу ли. Её противоречивые слова меня вгоняют в тоску. Потому что, видимо, только мне нужен этот ребенок. Больше не могу полагаться на Машу, точнее, не могу быть спокойным и знать, что с ней пацан будет в порядке. Но мне больно за неё. Винить Егора только в одностороннем порядке глупо, но я хочу это делать. Он испортил ей жизнь. Но, с другой стороны, облегчил мою. Его ребенок вызывает во мне радость. Только у меня. — Можешь на меня положиться, — прошептал я. — Потому что мне он нужен. Она отстранилась и мягко улыбнулась, вытирая слезы. — Сенечка, а ты отчаянный. Если честно, сейчас я не чувствую ничего, кроме разочарования. Хочу встать, развернуться и уйти. Маша погладила меня по щеке, а потом скользнула под руку и крепко взялась, а я в ответ. Мы молча смотрели друг на друга, и думаю, она прекрасно поняла то, что я чувствую. — Что мне надо сделать, чтобы тебе было спокойно? — тихо и нежно спросила она. — Я заберу мебель. Когда родишь, запиши его на меня и дай мое отчество, — я стиснул челюсть, мне давно не было так обидно, в груди горело, а чувство несправедливости только возрастало. Она поджала губы и кивнула. — Фамилию тоже твою дам. Имя можешь выбрать. Грудь сдавило еще сильнее, словно мне отдают щенка, потому что он никому не нужен. Выбери кличку и лежанку забирай. Это раздражает. Я встал с места, боюсь сорваться. Маша беременна, ей нельзя нервничать, а меня если понесет, то далеко и надолго. Внутри скопился какой-то странный ком. Хочется верить в то, что Маша одумается, может быть, сейчас такой период, гормоны… не знаю. Тяжело. Я снова на грани. Только вот на грани чего? Мы молчали. Я обратно запаковал доски, сложил в карман инструкцию и все перенес к стене, чтобы оно не лежало посередине комнаты. А потом остановился у окна и на время завис. Там было тихо. Никакого ветра, только плотные белые пейзажи. Зима в этом году очень холодная. Печальная и незаметная. Хотя когда я вообще замечал зиму? — В тот день, когда мы стригли Егора, я сказала тебе, что люблю Даню. Я соврала. Я медленно перевел на неё взгляд и после слов напрягся. Маша продолжила. — Даня отверг меня очень давно, не открыто, но аккуратно. Перестал болтать вечерами, не смотрел в глаза, часто игнорировал. Вскоре я остыла, — она посмотрела на свои руки. — Но не так давно, еще до нового года, после смерти Егора, полезла к нему, хотела проверить себя. Он меня отверг. Я плохой друг, потому что сделала ему больно. Снова. — Между вами произошло ровным счетом ничего. Не думаю, что из-за этого стоит заниматься самобичеванием. Даня не думает об этом, сейчас так точно. Так что забудь эту странную историю между вами. Это хорошо, что ни ты, ни он… в общем, не любите вы друг друга. — Но я любила Егора. По-настоящему была влюблена. Маша улыбнулась, но больше на её лице не дернулась ни единая морщинка. При этом я уже готов был разрыдаться, без понятия, как именно реагировать на подобное открытие. А потом она добавила: — Это было взаимно, — у меня все упало, а Маша продолжила еще тише, чем раньше: — В какой-то степени… — Но ты быстро отошла. — Мне нельзя переживать, и врач выписал успокоительное. Все нормально, я живу дальше. Наверное, мне повезло, я отходчивая. — Понял… — я посмотрел на время, — ладно, буду собираться, у меня дела еще. Заберу… эту-у, точнее, вот это всё, потом, когда Миша вернется, попрошу на машине его заехать. Я быстренько обулся. Меня тянуло на улицу, потому что нарастающая тошнота почти кричала о том, что вот-вот — и произойдет казус. А когда я уже дотронулся до ручки, Маша меня перехватила и хмуро посмотрела: — Кто ищет, тот всегда найдет, Сенечка! — Что ищет? — Правду, например, или счастье. — Увидимся, — я выдернул руку и вышел, захлопнув за собой дверь. Прохлада чуть привела в чувства, но не убрала мерзкий осадок после разговора с Машей. Захотелось помыться. Я не хочу делить ребенка. Он не виноват в том, что у него дебильные родители. Он вообще ни в чем не виноват. И пока что я не знаю, как именно поступлю. Это надо хорошенько обдумать. Точнее, думать тут нечего, я заберу пацана, но надо понять, как именно и что нужно. Всё-таки родит его Маша. Хорошо, мы в браке. То есть, по закону пацан будет моим. — А-а-а, да что же за день такой! — простонал я сам себе, а потом стыдливо обернулся, дабы ненароком не навлечь осуждающие взгляды. Меня одолела усталость и тоска. Я еле заставил себя позвонить Матвею и спросить, где он. Тимошенко уже в квартире. Ладно. Но все равно до дома Дани шел так, будто меня поставили в замедленной съемке. Наверное, дотуда дойти можно спокойно за минут десять, но я растянул на все двадцать пять. Умею. А потом по классике жанра еще несколько минут помялся у подъезда, слушая одну и ту же песню. Когда все же осмелился, то поднялся на этаж к Дане и остановился у двери. На душе не очень хорошо, и я пожалел о том, что согласился именно сегодня прийти помочь с уборкой. Мне никогда так долго не было плохо. Хотя, чего врать, я как будто никогда не переживал больше трех процентов от этих ста. Что же такое? Я ударил себя по лбу и хотел развернуться, но дверь открыл Матвей. Он промолчал, просто ровно встал, и мы посмотрели друг на друга. Сейчас я понял, что никогда не задумался о том, как он выглядит. Даже пока мы жили в одной комнате все приютские года, я ни разу не акцентировал внимание на то, как именно он выглядит. У Матвея очень карие глаза, такие, практически черные, особенно на контрасте с русыми волосами. Я сделал неуверенный шаг назад и остановился. — Там есть что-то? — тихо спросил я, будто только для себя, но он явно услышал, потому что поджал губы и увел взгляд в сторону. — Фотоаппарат. Фото и видео с приюта. — Прости, я… я… пойду домой, — мне вдруг стало так больно, что я еле сдерживался. Слезы подступили сами собой, и в моменте фигура Матвея поплыла, — а то что-то нехорошо. — Что-то произошло? Сень… давай я поговорю с тобой или выслушаю… Все что хочешь. Не уходи, мы обещали убраться. — Все в порядке, не парься. Нормально, — я улыбнулся, вытер выступившие слезы и выдохнул, делая пару шагов вперед, переступая порог квартиры. — Кайф, давай, проходи в это… даже не знаю, как назвать, — убежище, — он раскинул руки и улыбнулся в ответ. — Суп сдох? — Скорее, что-то новое вырастил. Там своя экосистема была, вторая планета, явно. Но не парься, я помыл всю посуду, точнее, закинул в посудомоечную машину, скоро надо будет вытащить. Вообще, — он повел меня на кухню, — тут не то чтобы грязно, тут, скорее, все разбросано. Дане явно было тяжело следить за бытом, но… осуждать его сложно. Ванна и туалет чистые, так что нормально. Посуда — херня, вещи тоже. — Понял. Ты давно здесь? — Не, минут сорок, не больше, только вот с кухней разобрался. Хочешь кофе? — Кофе? — я глянул на кофемашину. — Там… — Там все чисто, Даня за этим следил, и я еще раз прочистил, даже выпил чашку. Давай, не ссы, — он подставил кружку и нажал на кнопку, машинка зажужжала, но так, тише, чем моя, явно. — Как там Даня? — Сегодня утром кряхтел, ворочался. А так, в целом, довольно сносно. По крайней мере, он ест, пьет, ходит в туалет и моется. — Вау, ходит в туалет и моется. — Ты не понимаешь, ему это давалось очень сложно. Сама мысль о том, чтобы покинуть кровать, наверное, его убивала. Не знаю, точно не могу сказать, что в его голове, но… депрессия это тяжело. — Да, я предполагаю… Мне жаль, что я узнал про вас так поздно. — Поздно? — он нахмурился и, поставив чашку передо мной, уселся напротив, упираясь подбородком в ладони. — Все в порядке, ты ничего поздно не узнал. Ничего долго не было, мы лишь недавно начали общаться снова. Несколько лет молчаний, потом переписка и… ура, Даня смотрит мне в глаза и разговаривает. То, что он не рассказывал, в этом ты не виноват, Сень. Правда, не стоит переживать. — Все-таки, будь я более участным, он бы рассказал, я уверен. Тяжело держать в себе что-то съедающее, постоянно размышлять и за что-нибудь корить. Матвей сплел пальцы в плотный замок и скользнул по ним ко лбу, так что я перестал видеть его глаза, а потом он кивнул. — Уверен, он мог высказаться Егору, и думаю, они обсуждали это. Поэтому не стоит себя винить в том, в чем ты не виноват. Ты абсолютно, — он снова посмотрел на меня, выпрямившись, но брови его устремились вниз, будто он был строг, но не ко мне, — не виноват ни в чем и даже не причастен. Просто оставь это мне. Я все исправлю. — Исправишь Даню, как сломанную вещь? — я усмехнулся. — Он действительно сломан, — Матвей встал с места и потер ладони. — Так, ладно, давай разберемся с комнатой — и по домам, не хочу здесь торчать вечность. — А, ага! — я спешно выпил кофе и пошел за Матвеем. На самом деле, тут и правда не грязно, только все разбросано. Я был уверен, что будет прям грязь и пыль, но нет. Видимо, всё-таки Даня не растерял все приютские заскоки. Почти все его вещи лежали на столе, на кровати, на стульях, но никак не в шкафу. Точнее, шкаф был почти пустой. Такое чувство, что Даня искал какую-нибудь определенную вещь, но… наверное, так и не нашел. Помимо этого, еще стопками были связаны какие-то листы, явно документы рабочие. Я неосознанно хмыкнул, потому что стопки мы перевязывали только в приюте, а на работе по папкам прикрепляли. Мы с Матвеем решили все-все вещи переложить на кровать и вместе складывать. Точнее, я складывать в шкаф, а он выбирать — и в пакет. — А у него полно шмоток, смотри, — я расправил черную брендовую футболку, — даже такая есть. Она охренеть дорогая, знаю, потому что Егору Маша дарила похожую. — Да, Даня ухаживает за собой, знает, что внешность многое решает. Не удивительно, что у него много хороших вещей. Я улыбнулся. Меня порадовал тот факт, что Матвей так хорошо знает эту часть Дани. — Что ты чувствуешь? — спросил я, усаживаясь на колени и укладывая подбородок на руки, лежащие на кровати. — Даже не знаю, как это описать, — он медленно поднял томный взгляд и оперся руками о подбородок, мы так и смотрели друг на друга через кровать. — Наверное, какие-то невероятные чувства. Хочется оберегать, постоянно. Я переживаю и хочу переживать. Мне нужно знать о нем все, вплоть до того, сколько раз за день он дышит. Даня мой человек, и снова ускользнуть я ему не позволю. — Это… мило и немного фанатично. — Думаешь, я сумасшедший? — Да, есть такое, но не осуждаю. Я постоянно думаю о том… — от неловкости, я увел взгляд на комод, — что там сейчас с Мишей. Хочу, чтобы он отчитывался мне каждые пару секунд. Мне страшно, что с ним может что-то случиться. Никогда такого не ощущал. — Никогда? Я кивнул и снова посмотрел на Матвея. Он заинтересованно глазел и медленно расплывался в улыбке, словно что-то замышляет. — Наверное, да. Миша приятно нормальный. Это, знаешь, как будто что-то удивительное, учитывая особенность нашей жизни. Мне это очень импонирует. Он отрицательно покачал головой. — С Мишей тебе надо почаще болтать. Он очень открытый человек на самом деле. Есть за что его очень сильно ругать и пожалеть, просто он не вываливает это на других. У него в голове полная каша. — За что ругать? — За… аналогичную ошибку, что и у меня, повлекшую плохие последствия. — Не понимаю тебя. — Прости меня. Я его не понимаю. — За что? Матвей отмахнулся и встал, быстрее складывая вещи в пакет, оставив меня в каком-то неведомом смятении и недосказанности, будто что-то вот-вот могло решить все мои проблемы. Но я не стал лезть, тем более, явно Матвей не расскажет секретов Миши, они уважают друг друга. Уважают чужие секреты, потому что явно своих куча. В какой-то момент мы погрузились в странную тишину. Словно Матвей ощущал себя виноватым, он посматривал на меня, грустно улыбался и замедлялся, складывая вещи. Не знаю, думал ли он о том, что хочет что-то сказать, пытался ли решиться, но выглядел именно так. Я сам решил прервать тишину, когда наконец-то закрыл этот шкаф, забитый вещами. — Когда Дане станет легче, надо встретиться, посидеть, поболтать. Я соскучился по нему, хочу нормально поговорить. — О, хорошая идея. Можно у нас поиграть в приставку, есть игра на несколько человек. Либо-о посмотреть какой-нибудь ужастик, Дане нравится всякое такое. На ужастике я скривился, но быстро вернул лицо на место, а потом улыбнулся и кивнул: — Да-а, ужастик так ужастик. — Ты не любишь? — Матвей прищурился. — Ну-у, я… ну нормально, пойдет. Пофиг. — Клянись. — Пф-ф, клянусь. — О, — он развернул красную футболку с какими-то прорезями спереди, — прикольная, да? Блин, даже представлять не хочу, как на нем это смотрится. — Думаешь ужасно? Типа, потому что футболка странная? — Ты че! В этом же весь сок! Футболка наоборот крутецкая! Будет тело видно, вот в этих дырках, а это охренеть сексуально! — Сексуально? — пробормотал я и снова посмотрел на футболку, представляя в ней Мишу. — Все равно футболка странная. — Подожди, а ты представь так, — он надел футболку на плечики и к ним подставил джинсы с дырками на коленях. — Джинсы, в которых очень хорошо ноги видно. О-о-х, я не могу. — Не перебор с дырками? Странный лук. — В голове у тебя перебор с дырками. Даня в отличной форме, все такие вещи… они смотрятся замечательно. Так что, — он скинул все на кровать, — остается только плакать и хотеть. — Хотеть, чтобы он это надел? Так забери, — я начинаю паниковать. — Господи, ты такой тугой! Хотеть, в плане, сексуально хотеть. Возбуждаться. Шаришь? — Тебя возбуждает, — я сухо сглотнул, явно уже весь красный, — одежда? Он скривился, будто я какую-то гадость сказал, а потом медленно постучал по виску пальцем: — Может, тебя Егор как-то заразил. — Я закатил глаза на это. — Ты как-то туго соображаешь, или у тебя мозг нарочно отталкивает такие вещи. Сень, хотеть человека в этой одежде. В моем случае Даню. Оно на нем классно сидит. Всё это, — он обвел это в круг, — понял? — Понял я, понял! Просто это как-то неприлично. — Что неприлично? Я замолчал, отвечать тут бессмысленно. Но успел начать нервничать, поэтому стал быстрее складывать вещи, лишь бы диалог не завел куда не нужно. Матвей какое-то время молчал, но потом, когда закончил складывать вещи, уперся спиной в подоконник и проедал меня взглядом, пока я не совершил ошибку — посмотрел на него. — Так ты, типа, монашка, или что? — с усмешкой спросил он. — Да завались ты! — Порно смотришь? — Почему я должен отвечать на это? — Есть вероятность, что я выстрою твой неправильный портрет и подумаю, что ты вообще чокнутый. — Кто еще чокнутый, — футболка все не складывалась. — Миша сказал, у вас ничего не было, но он не уточнял, почему. — Я вдруг услышал, как Матвей сделал шаг к кровати, а потом на неё сел, как-то наклоняясь и заглядывая в мои сухие глаза. — Ты импотент? — Ну ты и урод! — я надел ему на голову футболку. — Специально, да? Почему ты такой любопытный? Что с тобой не так? — Ну, знаешь, это нормально такое обсуждать. Так что не боись, я Мише не расскажу. — Думаю, если ты ему наплетешь каких-то диагнозов, он тебе не поверит. Сам-то! Про себя тогда расскажи. Почему меня хочешь в неловкое положение поставить, а сам остаться пушистым? — Ха-а, — он медленно сложил футболку и ядовито усмехнулся, — так ты спроси, мне скрывать нечего. — Так я не хочу ничего знать. Как назло, вещи закончились, и мы вдруг остались в какой-то подозрительной тишине и чистоте. Матвей пялился и улыбался, но не сказать, что не располагал. Да, я конечно же интересуюсь всякой такой темой, но мне неловко. И выпытывать из меня что-то такое не надо. Но, справедливости ради, я очень не опытный, а на Мишу у меня планы есть. И я не знаю, что мне делать. От наплыва противоречивых мыслей я поморщился и сел на край кровати. Голова кипела, как и лицо, точнее, оно вообще полыхало, отчего я стянул худи и остался в футболке. — От тебя вкусно пахнет, — Матвей пожал плечами. — Спасибо… это ты мне говоришь специально, чтобы задобрить? — Нет, я просто почувствовал, когда ты кофту снял. Так что — будешь спрашивать? — Я не знаю, что спрашивать. Ты так уверенно говоришь… У тебя есть… ну-у, опыт в ЭТОМ? — В этом… — он на секунду отвел взгляд, — типа, сексе? Не знаю, что именно считать сексом. Проникновение? — Да не знаю я! — В моем понимании, секс это все, что делают два человека и оно приводит к оргазму. Я сейчас умру! Ну за что? Почему я должен это обсуждать с Матвеем? А с другой стороны… С кем еще? — Ну так… — Ну, не то чтобы было… но типа того. Только с Даней. Больше меня никто не возбуждает как-то. Наверное, я зациклен. — Или ты больной. Ясно. И… типа… это у вас часто и… ну-у… что там? — Ам, — он нахмурился, видимо, не сразу понял, о чем я, — не сразу понял. Ты говоришь, как подросток. Дане тяжело дается сближение. Я боюсь трогать его, пока он не начинает первый. Я имею ввиду просто банальные касания, типа объятий. У нас ничего нет. Мы только недавно смогли поцеловаться. Все что было в приюте, оно было первый и, на данный момент, последний раз. — Целовались? — Да, — Матвей самодовольно улыбнулся, — еще как. И если бы Даня не болел, не знаю, что сделал. У меня фантазия с ума сходит. Да я… я, — он сжал кулак и приставил его ко рту зажмурившись, — я бы полностью отдался ему. Вообще плевать, что ему захочется делать. Все что угодно. Это ужасно неловко. Мне плохо. — Ты ему нравишься. — Спасибо, догадался. — Ам, — я попытался взять себя в руки, но в итоге лишь сжал кулаки — а как понять, что человек готов к чему-то большему? Спросить? — Миша влюблен в тебя, он готов с самого начала. Это ему сложно понять тебя. Он думает, ты настолько сильно убиваешься по Егору, что оттолкнешь его из-за страха представлять Матюшенко. Но, будем честны, представлять кого-то другого во время очень интимной атмосферы сложно. Миша аккуратный, ты должен понимать это, и он не станет делать резких движений, просто чтобы удовлетворить только себя. Ему неприятно, что ты видишь в нем Егора. Он не Егор. Далеко нет. — Миша не заменит Егора. Миша есть Миша. Похожи — да, но не более, чем внешне, да и я понял, что у них разные… — Супер, — перебил он, — ты уже видишь. Это факт, они разные и внешне тоже. Знаешь, я бы дал тебе какой-то совет, но не могу помочь даже себе. Хотя, в твоем случае, просто даю совет хотя бы посмотреть порнуху. Так ты поймешь, чего хочешь хотя бы. — Это типа рабочий метод? Он тебе помог? И что ты хочешь? Он сколько-то смотрел мне в глаза, как-то серьезно, словно это не просто важно для него, а жизненно необходимо. — Я давно знаю, что хочу. Мне надо, чтобы меня любили и во мне нуждались. Ну и чтобы Даня сам ко мне пристал. Знаешь, так, прям… сделал со мной что-нибудь такое, прям развратное. Я бы отдался полностью, во всех смыслах этого слова, — он подмигнул. Я отдаваться не планировал. Не знаю, чего хочу. Может быть, так подумал, целоваться хватит. Этого же хватит? На другое у меня тупо фантазии не хватит. Смотреть порно… фу… Но прочитать что-то — вполне. — Надеюсь, у тебя всё получится, — я показал палец вверх. — Сорри, знаю, что тема не очень приятная, но привыкай. Раз пузырь лопается, то пора познавать прелести реальной жизни. И тем более, ты протеже Миши. Матвей пожал плечами, я лишь слабо улыбнулся в ответ и закрыл шкаф. Разговор явно зашел не туда, но, в целом, не то чтобы сильно меня это оттолкнуло. Я правда должен узнать всякого такого побольше, не знаю, понадобится ли оно мне всё-таки, но… в груди щемит. Мы протерли пыль и пропылесосили, точнее, включили этот мелкий круглый пылесос, говорящий гадости, а сами остановились у комода с тремя ящиками. Я был уверен, что там носки, трусы и всё в этом духе, но нет. В первом ящике была куча фоток: с Машей, с Егором и со мной. Даня распечатал каждую, которую сделал, даже если они отличались друг от друга на секунду, и все подписал по датам. Матвей посмотрел на меня — мы переглянулись и оба тяжело сглотнули, потому что фотки, где есть Егор, сзади были расписаны красным маркером. «Я скучаю». «Вернись». «Я знаю, что ты жив». Есть фотография, где мы на скамейке. Я читаю, а он, положив голову мне на колени, лежит и смотрит в камеру одним глазом, явно потому что разбудили. Улыбка сама появилась. Я хмыкнул самому себе… потому что не помню такого момента. Все фото вызвали теплоту, а не такую тупую резкую боль, как раньше. Мне не стало лучше, просто теперь я снова ощущаю привязанность к кому-то. Мои теплые чувства к Мише почти заменили собой скорбь. — Даня любит фотографировать, — с улыбкой констатировал Матвей и задвинул ящик. — Забирай это фото, у тебя же ничего нет. — Ты прав… у меня ничего нет, — я улыбнулся в ответ. — Последние два, и я отвезу тебя домой. — Ага. Во втором ящике было все подряд, в том числе один носок и три пачки не открытых презервативов, которые Даня когда-то выиграл на викторине. Странные призы у ИСН, учитывая их категоричность в связях. Хотя… имеется в виду семейные связи. — Забрать их? Как думаешь? — Делай, че хочешь, мне пофиг! — нахмурился я и громко задвинул ящик. В третьем все лежало аккуратно. На самом деле, там лишь находился маленький фотоаппарат, три карты памяти к нему и файл с помятыми листочками. Честно, проглядев через синий файл почерк Егора, я хотел прочитать, но понимаю, это слишком личное. Скорее всего, Егор одаривал Даню письмами с извинениями за то, как поступил с ним. А Даня прощал и хранил все. Каждое письмо. Каждое воспоминание. В отличии от меня. У меня их нет ни в голове, ни снаружи. Матвей взял в руки фотик и положил его на комод, а рядом три карты памяти. — Я об этом знаю. Десятый и одиннадцатый класс. Он вас снимал. Снимал приют, своих сдохших придурков и себя. Возьми и посмотри. — Там, типа… все есть? — я взял одну карту памяти и аккуратно сжал ее в кулак, почему-то не верилось, что в этой маленькой пластмассовой пластинке часть нашей жизни. — Уверен, там ваша четверка. Ты не помнишь, что он снимал? — Помню, но не думал, что он правда хранит это, — к горлу подступил ком, и я посмотрел на фото, потом на фотоаппарат, оглянул комнату с синими стенами и закончил Матвеем. — Я Даню совсем не знал. — Да, — он похлопал меня по плечу и двинулся к выходу, — но никогда не поздно узнать кого-то лучше. А чтобы не совершать ошибок снова, — он остановился в проеме и обернулся, дружелюбно улыбаясь до ямочек, — начни жизнь заново. Потренируйся на Мише, узнай о нем как можно больше. Неприлично много. — Ты озабоченный, в курсе? Матвей отвез меня домой. Мы еще минут десять посидели в машине, он рассказал об отце Миши, якобы, мне не стоит вестись на его бешеное дружелюбие. Тимошенко вообще слов не подбирает, а еще действительно режет без ножа, просто в лоб. Сказал: «Да осел отец его, хочется придушить». И я почти солидарен. Но моя злость на него поутихла, как и на Марго. Точнее, на Марго я перестал злиться, она не виновата, что Егор умер. Не думаю, что она хоть в чем-то виновата. Дома меня не покидали беспокойные мысли о Маше, о Дане, о Мише. Тем более о Мише. Я нервно перевернулся на живот, лежа поперек кровати, и уткнулся лицом в плед. Хочется написать Мише, но я знаю, что он не ответит. Но! Если я напишу сейчас, то он ответит, как только сможет, тогда я узнаю, что операция закончилась. Вытащив телефон, открыл диалог с Сорокиным. Последнее сообщение было как раз таки от Миши: «Увидимся в конце января». А я ответил ему коротким «да». Глупый ответ. Надо было что-то более ободряющее. Дурак. Пальцы сами набрали текст сообщения и сами отправили: «Миша, надеюсь, ты в порядке. Жду новостей и жду тебя». И добавил: «Скучно одному». Доставлено, но не прочитано. Что ж, очевидно. Я отложил телефон и беспомощно промычал в кровать. Все напрягает. Завтра встреча с отцом Миши, придется вести себя аккуратно, чтобы не выдать своих мотивов. Надеюсь, он сможет дать мне все ответы, которые я хочу. Или подтолкнуть к тому, чтобы я мог сам разгадать эту великую тайну вокруг Егора и его личности, а особенно — смерти. За весь день дико устал, хотя по сути не очень-то и делал чего. Видимо, разговаривать со всеми подряд выматывает. Я хотел встать и помыться, но в итоге, не шевельнув и пальцем, медленно проваливаясь в сон. А проснулся в холодном поту и шоке. Мне снился Миша, эта квартира и какая-то слащавая романтика. Ладно она, но то что случилось дальше… Во всем виноват Матвей с его этими озабоченными размышлениями о всяком таком неприличном. Я схожу с ума! Миша, прости! Уже в ванной, после душа, я смотрел на себя в запотевшее зеркало и как-то переживал. В голову вдруг вихрем завертелись сотни вопросов, которые я хочу задать Александру Алексеевичу, но не думаю, что действительно смогу. Он мне никто. Даже не так, он очень влиятельный человек, для которого я, скорее, могу стать помехой, нежели тем, с кем можно поделиться секретами и тайнами. Сорокин не просто врач и человек знающий о том, кто заказал Мишу, он еще и причастный в смерти Егора. Я ничего не знаю, но помню видео. Возможно, не мешало бы посмотреть его, чтобы подпитаться злостью, но компьютера у меня нет, а флешка у Миши. Пока стиральная машинка работала, я стоял возле неё и копался в телефоне, точнее, в диалоге с Мишей, он там прислал личный номер доктора Сорокина и указал примерное время, когда его можно посетить. Но мне легче позвонить. Александр знает, что я сегодня приду, но торчать под дверью не хотелось. В комнате я плюхнулся на живот и позвонил Сорокину, поставив на громкую связь. Мне никто не ответил. Поэтому я написал ему сообщение с просьбой перезвонить и заодно указал, что это Лис. На удивление, Александр прочитал почти мгновенно и тут же перезвонил со своим энергичным радостным голосом: — Арсений, здравствуй! — Здравствуйте, я хотел узнать, во сколько мне приходить. — Та-ак, секунду, сейчас посмотрю, что у меня по встречам и совещаниям, — он зашуршал бумажками, потом поклацал мышкой и громко вздохнул, продолжая на выдохе: — У меня сейчас перерыв до двух, получается, часик — и потом с шести до полвосьмого тоже время есть. Ты далеко живешь? — Возле ИСН. — А, ну, пару остановок. Приходи. Легко сказать — приходи! Я же без машины! Ладно, такси. — Хорошо, сейчас оденусь и приеду. — Все, жду тогда. Просто заходи. — Ага, хорошо. Ненавижу собираться быстро. Еще и на такси деньги тратить. Я же не миллионер, а проехать несчастные вот эти вот километры, стоит рублей четыреста. Я могу за эти деньги купить одежду ребенку, ну-у, то есть, носки там. За эту сумму только носки. Возможно, один. Короче, бред. На улице еще как на зло холоднее некуда. Снег успел подтаять и снова замерзнуть, в итоге все покрылось льдом — ужасно. И такси ко мне ехало вместо трех минут целых пять. Короче, все против меня. Может, это знак, что мне не надо разговаривать с отцом Миши. Не знаю. Все раздражает. Повезло только с водителем — тихий, в авто приятно пахнет, никаких происшествий. Дотуда доехал очень быстро и так не осознал, за что четыреста рублей. Ладно, потом повозмущаюсь. В клинике очень пахло лекарствами, будто там все, что можно, разлили. Запах был резким, тошнотворным и словно ядовитым. Мне пришлось уткнуться в шарф носом, пока не зашел в лифт, там стало стыдно, были люди. А вот на пятом этаже уже ничем не пахло, да и атмосфера была мрачной, словно специально для меня. М-да, мурашки. Секретарша Александра не обратила на меня внимания, просто кивнула в знак приветствия и всё. Дверь в кабинет была приоткрыта, и я просто зашел, но постучал. Александр Алексеевич лежал на диванчике и играл в телефон. Его халат валялся на столе, там же и контейнер от обеда с двумя кружками кофе. Он мельком глянул на меня и показал один палец: — Минута, сейчас закончится гонка, и я весь твой. Внутренне я закатил глаза, но внешне остался невозмутимым, просто усаживаясь на стул ближе. — А-а-а, — простонал Сорокин и отбросил телефон в ноги, медленно усаживаясь ровно, — проиграл. Вот же паршивая игра. Любишь гонки? — Я? — Нет, — он показал пальцем мне за спину, — спрашиваю того призрака за твоей спиной. — Я интуитивно повернулся, но потом снова мысленно закатил глаза. — Не знаю, не гонял. У меня даже прав нет. — Обязательно получи, ты же мужчина, — он пересел за свое место и достал файл с бумагами. — Так, о чем ты хотел со мной поговорить? О тринадцатом, да? То есть, о Егоре. Как твое самочувствие? Сколько уже прошло? — он вдумчиво пересчитал по пальцам. — Три с лишнем месяца. — Все нормально. Во-первых, я хотел узнать о его документах. Паспорт и документация ИСН, не смог найти. Подумал, вдруг он с этим попал в клинику. — Паспорт был, но после смерти, по закону, его изымают. После того, как ИСН оформили свидетельство о смерти, они передали паспорт в ЗАГС. Ты об этом переживал? — Да, подумал, вдруг его потеряли, например. — Или специально забрали? — он широко улыбнулся, всматриваясь мне в глаза, как эти вот все пушистые милые хищники, которые, вроде бы, забавные, но херак — и откусят полруки. — Не переживай насчет этого. А если не веришь нам, то проконсультируйся с юристом, он тебе все-все расскажет. Дать визитку? — Верю. — Отлично. Я помню наш прошлый разговор, ты мне угрожал. — Было дело, но от слов я не отказываюсь. Мне надо знать, кто заказал Мишу. Вы вкурсе. На тот момент и у меня была интересная информация. — На тот момент? А что же произошло потом? Интересная информация исчезла? Ладони вспотели, и я неосознанно прижал их коленями, сглатывая сухой ком. Тогда я допускал мысль, что могу рассказать ему о том, что Маша беременна от Егора, но не сейчас. — О ней… узнали в ИСН. — Раньше меня? — он покачал головой, а потом достал один лист из файла. — Это, наверное, о том, что твоя спутница беременна, да? Слышал, у вас была свадьба, поздравляю. — Быстро же слухи расходятся. — Это не слухи. Я тоже был на совещании в тот день, когда Марго упрашивала совет дать вам шанс. Знаешь, никогда не видел, чтобы она хоть кого-то так сильно защищала, как тебя. Думаю, из неё вышла бы хорошая матушка в церкви, — он хмыкнул, — они точно так же про иконы говорят. Ты был в церкви когда-нибудь? — Ам… нет, не был. А Марго спасибо, я ей благодарен. — Что она попросила взамен? — Ничего, просто попросила уйти с глаз её долой. С меня нечего взять, я пуст. Вы думаете, у нас с Машей всё-таки могут быть проблемы? — Если вы врете, то да. Он протянул мне анкету с красной печатью клиники, а когда я поднял взгляд на Александра, он показал пальцем на лист: — Анкета Егора. Он заполнял её. Прочитай, пожалуйста, шестнадцатый и девятнадцатый пункт. Вслух. — Ага. «Состояли или состоите с кем-либо в интимных отношениях и как долго: Да, восемь лет», — я мельком глянул на врача, но он снова указал на лист. — «Если вы состоите в отношениях, укажите этого человека без уточнений возраста, фамилии, работы, религии и расовой принадлежности. Только имя и статус: Мария, моя девушка». Я просто посмотрел на доктора. Мне не было смысла не верить анкете, почерк Егора узнаваем, да и подпись на печати. — Ты знаешь эту Марию? Тошнит. — Нет, я не вкурсе. — Восемь лет, Арсений. Приличный срок, чтобы познакомить девушку со своим самым близким другом, да? Давай так, — он сложил руки в замок и положил на них подбородок, — ты мне правду, и я тебе тоже. Что мне делать? Даже спросить не у кого! Надо было дождаться Мишу. — Я вас не знаю и вдаваться в подробности своей жизни не хочу. — Ты знаешь моего сына. Давай поступим так. Расскажи мне правду, пожалуйста, а я отвечу на три твоих вопроса. Честно, без каких-либо украс. Согласен? Пойми, для меня очень важно многое, особенно если это касается моих детей. Всех моих детей, в том числе и Егора. Понимаешь же, о чем я? — Вы… — Я не хочу навредить, честно. Я человек науки, это и в моих интересах — не навредить. Даже наоборот, так вы точно будете в безопасности. Никакое ИСН никогда вас не тронет. — Не понимаю, о чем вы. — Понимаешь. Никто не оставит вам ребенка. Все это — просто фарс для того, чтобы вы не бунтовали. Мария родит, и ребенка заберут в приют. Это частая практика. Но я могу помочь, — он улыбнулся, как Чеширский кот. У меня нет к нему полного доверия, но я знаю, что он не врет насчет ребенка и приюта. Внутренне я это знал, всегда знал. Конечно, никто не оставит ребенка с нами. Мы тут чтобы работать. Нам ничего не должно мешать. — На что вам ответить? — Восемь лет отношений с девушкой. Могло ли случится такое, что Егор узнает о том, что его девушка беременна, будучи при смерти, и, когда он умирает, его лучший друг берет всю ответственность на себя? Как тебе моя фантазия? Я просто фантазирую. — Ваша фантазия… — я сделал паузу, решаясь последний раз, — очень интересная, но не до конца подходит мне, как слушателю. — Дополни. — Может быть, этот Егор просто-напросто не принял беременность девушки и послал её, потом умер, а его друг не мог быть безучастным. — Ты просто помогаешь? Зачем? Это огромный риск. — Мы друзья, — уже без каких-либо преград с облегчением выдал я, — с самого детства. Я, Егор, Маша и Даня. — Ах, вот он пазл. Вы друзья, значит. Это многое объясняет. Не знал, что в приюте дети все еще дружат кучками, — он задумался, но буквально через минуту снова посмотрел на меня: — Сколько у неё недель? Пол ребенка? Состояние? В каком отделе она работает? — Не знаю недели, у неё четвертый месяц или пятый. В общем, в апреле она родит. Будет мальчик. С ребенком все хорошо, а работает она секретарем у Миши. — Все замечательно. Апрель, апрель, апрель… — он обернулся на календарь, — назови число от одного до тридцати. — Двадцать два, — сказал я без задней мысли. — Странное число, — он обвел это число красным маркером и подписал «КС-М», — не связано ли оно с двадцать вторым сентябрем? — Наверное, на подсознании. — В этот день мы вытащили Егора из матки донора, или, как модно называть, суррогатной матери, — он снова посмотрел на меня и дружелюбно улыбнулся. — А первого сентября появился Миша. Первый ребенок, рожденный по моей программе искусственных детей. Самый долгожданный. Самый лучший из всех получившихся. Никаких дефектов. Возможно, идеальный во всем, в физическом плане так точно и генетическом тоже. — Да, Миша у вас и правда идеальный, — я не соврал, действительно так считаю, аж сердце дрогнуло. — Думаю, ты в курсе, что у таких детей есть особенности репродуктивной функции? — Вы только что сказали, что Миша идеальный. — А я и не сказал, что репродуктивная функция это проблема. Такова плата за искусственно созданного эмбриона. Но вероятность никогда не будет равняться нулю. Имею в виду, вероятность забеременеть или сделать ребенка. Егор не сдавал эти анализы уже очень давно, примерно с его пубертатного периода, поэтому и отрицать возможность зачатия я не могу и не буду. Возможно, я глупец, но хочу верить в то, что ребенок Марии точно Егора. — Маша и Егор были единственными друг у друга. Если не верите Маше или Егору, то поверьте мне. — Я тебе верю. А теперь ты поверь мне. Марии надо лечь на обследование, я выпишу направление и все улажу на работе, тем более, у нас начальник мой Миша. Она будет наблюдаться, я должен знать о состоянии ребенка по-максимуму. Мария будет ложиться каждый месяц по десять суток, а в апреле с двенадцатого числа. Двадцать второго проведем операцию и вытащим плод. Мне стало не по себе. Ладно я, но как отреагирует Маша? По сути, я решил все, не спросив у неё. Но если это касается её безопасности, то мне плевать. — А дальше что? Какая вам от этого выгода? — Это еще один нюанс. Доступ к ребенку. Я не буду отрывать его от матери, пусть воспитывает. Но теперь он будет под наблюдением. Мы будем знать, что происходит в его организме, голове, жизни. Тем более, раз это ребенок Егора, то нам важно знать, что у него будет с головой, — он постучал по столу, — понимаешь, о чем я? — Типа… вдруг пацан психопатом вырастет? — Ты считаешь Егор психопат? Я вот имел в виду способность запоминать, считать, размышлять в общем. — Не знаю, я так и не понял, псих он или нет. — Да, — коротко ответил он с улыбкой, но я не понял, что именно имел в виду. — Так, мы с тобой пожмем руки? — Александр протянул ладонь, и я пожал. — Надеюсь, вы не обманите меня. — Наверное, обманывать тебя опасно, да? — Мы договаривались о том, что вы ответите на три моих вопроса. Они есть. — Кофе хочешь? Попрошу сделать. — Нет, спасибо. Первое, что я хотел узнать, как умер Егор. Что произошло? В заключении написано «самоубийство». Почему он это сделал? Александр прокашлялся, но все так же улыбался. — Тебе нужны подробности? — Да. — Медсестра нашла его в кровати, под одеялом. Матрас впитал всю кровь. Егор ушел молча, не оставил ни записки, ничего. Ему принесли таблетки, он их выпил, сказал, что болит голова, поэтому поспит. Он просто лег в кровать и разрезал запястье. Показательно молча ушел. Думаю, вполне в его духе. Мне больно это слышать. То, что он так поступил, действительно в его духе. Но есть один нюанс — Егор не хотел умирать. Он плакал, говорил, что боится и не хочет умирать. Я не забуду это, никогда. — Значит, он сделал это назло? Я слегка улыбнулся, после наконец-то расстегнул куртку и развязал шарф. Совсем забылся из-за стресса и, видимо, потому что без шапки. Странно, что Александр ничего не сказал. — Я в его голову залезть никогда не мог, поэтому остается только предполагать, почему он выбрал именно такой исход, — Сорокин раскинул руки и повел бровью, дернув усами. — Что могло его сподвигнуть? С лечением что-то было не так? Почему он выбрал кремацию? — Арсений, ты задаешь слишком много разных вопросов. У меня мало времени, а мы договорились, что я отвечу на три твоих вопроса. Давай так, я не знаю, что творилось у него в голове. Егор человек скрытный, его поведение непредсказуемо. Никто никогда не понимал его до конца. Думаю, ты в курсе того, как именно люди относятся к нему. Относились. Так что смысла нет обсуждать его поведение, мы не узнаем правду, он мертв. Душно. Я скинул куртку на стул и стянул шарф на колени. От его слов меня кинуло в холодный пот, который я ощутил скатывающимся по спине. Капля за каплей. Благо, кофта черная. — Я вас понял. Тогда хочу знать о том, кто заказал Мишу. Кто и почему. Это действительно из-за того, что он пристрелил своих сотрудников? Не понимаю. Он прокашлялся и встал, медленно открывая окно на проветривание, растягивая время. Атмосфера стала тяжелой. Я понял, что разговор будет не очень приятным. Сорокин словно готовился, специально нагнетал. Его карие глаза прошлись по мне. Он снова сел на свое место и, достав из файла еще один лист с назначением о наказании Миши, протянул мне. — Прочти пункт о причине вслух. — «Убийство трех или более лиц, относящихся к ГБУИСН. Пометка: три подчиненных Сорокина Михаила Александровича, в том числе не относящихся к операции». Я посмотрел на Сорокина, и он снова сложил руки в замок, но с хмурым лицом. — Миша убил троих людей вне служебных обязанностей. — Подождите, как три? Он сказал всего двоих на задании. Предатели. — Да, двоих на задании и одного вне рабочего времени. Все трое были работниками его отдела. — За что третьего? Какая причина? — от нервов я случайно повысил голос. — Третьего за двоих. Третий человек обманул Мишу, и его обман повлек первые два убийства на задании. На самом деле, все те люди, по моему мнению, заслужили своей участи. Не думаю, что стоит играть с ИСН. Но, да, Миша поступил слишком импульсивно. Все могло закончиться простым разбирательством и выговором, но он отомстил. — А заказчик кто? Александр кивнул на лист, и я опустил взгляд на «Заказчик». — «Руководитель внутреннего контроля и дисциплины: Матюшенко Егор». Я несколько раз перечитал это, потом потер пальцем печать и только когда почувствовал её на ощупь, посмотрел на Сорокина, болезненно хмурясь. Внутренний контроль и дисциплина? Что это значит? Нет, почему заказчик Егор? — Я… не понимаю, что это значит? Шутка? — Я собрал для тебя документы, а ты думаешь, я шучу, — он усмехнулся и выпрямился, прохрустев спиной, — обидно. Егор твой друг, и разве он не делился с тобой самым большим секретом — должностью? — Что делает эта должность? То есть, он просто… что он делал? Чем он занимался? — Наказывал сотрудников. — Он ведь не убивал. Никогда не убивал. То есть, он врал? Александр пожал плечами: — Не знаю, как часто он врал тебе, но своими руками, — он показал ладони, — вряд ли Егор убивал. Всех сотрудников убивал либо ты, либо отдел коммерции. Жаль, что ты даже не понял этого. У меня как будто земля пропала из-под ног. В голове зазвенело, ладони еще сильнее вспотели, и я отчетливо ощутил, как немеют губы. Мне явно плохо. Александр нахмурился, а потом достал из ящика шипучую таблетку, закидывая её в стакан и протягивая мне. — Выглядишь неважно. Видимо, ты не знал своего друга. Ничего страшного, так бывает, с такими людьми, как он. Обычно, — он пристально смотрел, пробирал душу, — либо никто никогда не узнает их настоящих, либо приходится собирать по крупицам. Но я советую жить дальше. Егор умер, а вокруг полно живых людей, требующих внимания. — Его работа… она секретная? — Да, если тебе так спокойнее, о них не знает никто, кроме высшего руководства. Просто я думал, он рассказал тебе. Точнее, так бы поступил настоящий друг. И я понял, что, помимо Миши, заказ Дани тоже рук дела Егора. Он безжалостно оформил заказ на своего друга… Я не могу такое простить. Я… Я не знаю, что мне делать. Должен ли я разбираться во всем этом дерьме? Не знаю… Уже ничего не знаю. Я встал. Молча надел куртку, завязал шарф и слабо улыбнулся, протягивая руку Сорокину. — Спасибо. — Пожалуйста, — он снова показал Чеширскую улыбку, — друзья моего сына — мои друзья. Мы затянули рукопожатие, и, как только я убрал руки в карманы, нервно теребя телефон, Сорокин снова подал голос: — Арсений, твои гены весьма и весьма хорошие. Может быть, тебе стоит сдать биоматериал? — Гены? — Лицо, особенно, глаза, телосложение, манера общения и мышление. Все это имеет много плюсов. — Я бы не хотел. Меня пугают эти все приколы с клонами. — Клоны, пха-ха, забавно. Но я не клонирую, а модифицирую, беря за основу предыдущего. — Ева с Демьяном клоны Егора? — А, нет-нет, они отдельные, не входят в программу, эти дети мои личные и для меня. А вот тут не по себе стало, учитывая чувства тех двоих. — Они брат и сестра? Реально? — Тут так не работает, но родились они вместе. Донором была моя бывшая жена. А знаешь, что? — он встал и, подойдя ко мне, похлопал по плечу, провожая из кабинета, мы вышли вместе. — Когда Миша вернется, думаю, тебе стоит побывать у нас на ужине. Как думаешь? Нам есть, что обсудить. — Например? — Например, что ты будешь делать с моим сыном в мае. Как думаешь? Хорошая тема? — Да. Я подумаю. — Пусть будет так, — он усмехнулся, и мы остановились у лифта. — Когда успокоишься и придешь в себя, загляни в клинику и сдай кровь на гемоглобин, ладно? А лучше покушай побольше красного мяса, морепродуктов или шпинатный смузи. — Спасибо, гемоглобин в норме, я проходил медкомиссию в том году. — Поверь, — он подмигнул, — все меняется за секунду, — щелкнул пальцами, и на этом пришел лифт. — Едь, мне надо в соседний кабинет. Удачи. Не помню, как оказался на улице, но стоило услышать звук закрывающейся двери, как меня передернуло. Сильным порывом морозный ветер обжег щеки, и я на секунду забыл, как дышать. Что-то мне нехорошо. Я рванул за пределы территории, и, как только оказался возле заснеженных кустов, меня тут же вырвало, да так, будто желудок хотел выйти вместе с содержимым. А после я отполз на пару метров и повалился на землю, прямо так, голой головой в снег. Небо застилали тучи, такие, серо-черные, совсем не зимние и явно предвещающие очень-очень плохую погоду. Снежинки, ставшие льдинками, резали глаза, нос, руки, нападали и не хотели меня щадить. В принципе, и я сам этого не хотел. Наверное, я должен злиться на Егора, но вместо этого еще сильнее тоскую. Мне не хватает его тепла, не хватает его голоса, странного поведения и объяснений этого всего. Он бы смог объясниться явно. И за Даню тоже. Я совсем безнадежен… Злюсь на Машу за ее слова, мысли, будущие действия, но при этом все еще защищаю Егора и готов это делать дальше. Он мертв. Миша доказал это, и теперь… я просто соберу всю информацию о Егоре, о том, что произошло, и поступлю так, как считаю нужным. Сколько людей поляжет, мне неважно. Если его смерть окажется насильственной, я точно убью почти всех причастных. Но даже так я подставляю не только себя, но и будущего ребенка. Думать о нем! Думать о нем, Сеня! Я ударил себя по лбу, но это не помогло. Что мне делать? Как поступать в итоге? *** Еще две недели прошли в какой-то неведомой прострации, я общался только с Матвеем, точнее, он со мной. Он завалил меня статьями с форумов о всяких там сексуальных барьерах, и всё в этом духе. Я старался не отвечать, если это не сопровождалось вопросом или бредом по типу: «Тебе надо прочитать все это». Надо. Мне надо разобраться со своим внутренним конфликтом и прийти с самим с собой к общему знаменателю. Вот что мне действительно сейчас надо. А помимо всего прочего, я сижу как на иголках из-за того, что вот-вот скоро должен вернуться Миша. Уже конец месяца, его операция подзатянулась, потому что со слов Маши я узнал, в плане работа всего четырнадцать дней, а прошло на неделю больше. Короче, не нравится мне это. Сегодня с раннего утра я уже успел полежать в ванне. Точнее, под водой полностью, так было легче, не знаю, почему. Отпускало напряжение всего тела, словно я одна большая мышца. А потом, в комнате, меня снова вырубило, до обеда точно. Проснулся от звонка Матвея, от первого, но ответил только на третий. — Что? — грубо спросил я. — Ты спал? — Матвей, что надо? — А, Миша вернулся, он сейчас в ИСН. Его ранили. Подумал, ты должен знать. Он просил не говорить, но я не вижу смысла, вы бы все равно увиделись. — Сильно? Что случилось? — Сам толком пока что ничего не знаю, он занят. — Ты в ИСН? Вы все там? — Да, я работаю. Миша у себя, ему там Марго мозги полощет уже два часа. — Я сейчас приду. — Не спеши, ради тебя Марго не отложит ругань. Я закатил глаза. Мое сердце начинало отбивать такие ритмы, что в глазах потемнело. Собрался по инерции, быстро, меньше, чем за минуту, и рванул из дома. Сначала забежал к Матвею, он хмуро оглядел меня, но потом усмехнулся, махнув бумагой в руках, мол, уходи. В висках пульсировало, перед глазами плыло, и я испытывал сразу несколько противоречивых чувств. Я переживал, боялся, был рад и злился. Расстегивая по пути куртку и стягивая шарф, шаг сменялся бегом и снова шагом. В кабинет я влетел и сразу же застыл. Да, Марго с хмурым видом что-то говорила Мише, пока я не прервал их. А сам Миша… Под серым кардиганом я не увидел правую руку, точнее, она есть там, но, видимо, перевязана. А также заклеен правый висок и глаз, но очки были на нем. На самом деле, Сорокин все равно выглядел хорошо, несмотря на раны. Я сделал еще пару шагов, скинул куртку на стол и подошел к ним: — Что произошло? — Все в порядке, — тихо отчеканил он. — Нет! — строго повысила голос Марго и пристально уставилась на Мишу. — Кого ты набрал? Откуда ты вообще этих людей взял, раз они тебя раз в три операции предают? Ты понимаешь вообще, что происходит? — На тебя напали? Снова твои люди? Серьезно? И что с ними? Надеюсь, ты их убил, а если нет, то я сам их убью! — Вот и отлично! — Марго перевела взгляд на меня, но заметно смягчилась. — Я все бумаги подпишу, убьешь оставшегося одного урода. Второго удар схватил, и он сдох. — Не надо никого убивать, — встрял Миша, и мы одновременно обернулись на него, — пускай сидит в тюрьме. Я жив. — Ты угараешь? Сегодня жив, а в следующий раз — нет! — Не будет следующего раза. Марго на это нервно закатила глаза и ударила себя по лбу, отходя к окну. — Просто подай апелляцию, Миша, — на выдохе сказала она. — Её одобрят, ты сам знаешь. Не знаю, что у вас за соглашения были с Матюшенко, но теперь все наказания, временно, напрямую через меня. Я подпишу апелляцию. Миша мельком глянул на меня, он думает, я не знаю про Егора и его деятельность. Возможно, я бы мог сыграть удивление, но в итоге просто пожал плечами и кивнул. — Просто подай апелляцию, — повторил я. — Это моё наказание. Я вскинул бровь и сел на первый рядом стоящий стул. Марго дернулась, схватила Мишу за рукав целой руки и потянула на себя, заставив того скривиться от боли. — Мертв он, — практически сквозь зубы процедила она, — мертв! Нарушишь слово, и ничего не будет. Миша промолчал. Просто смотрел ей в глаза, пробирал взглядом. А когда Марго не дождалась ответа, то она просто громко цокнула и вышла из кабинета, захлопнув дверь с такой силой, что я дернулся. Нас окружила поглощающая тишина. Миша завис на стене, будто пытался там что-то разглядеть, а я смотрел на него. Меня интересовало прежде всего его состояние. Я подошел к нему и аккуратно стянул кардиган с больной руки. Плечо было забинтовано чем-то плотным, наверное, гипсом. — Что случилось? — тише спросил я, и Миша посмотрел на меня. — Предатели, два моих сотрудника. Пытались застрелить меня. Попали в плечо и задели висок. — Сильно плечу досталось? Он громко сглотнул и кивнул: — Сустав раздроблен. Сейчас немного восстановлюсь, и отец будет устанавливать имплантат. — Пиздец… Глаз на месте? — Да, просто залился кровью сильно, отец сказал, временно так. И без этого ужасно вижу. Ты… как? Я неоднозначно покачал головой и обратно накинул на него кардиган, делая пару шагов назад и усаживаясь на стол Маши. — Переживал. И, видимо, не зря. А пока тебя не было, сходил к твоему отцу. Много чего интересного узнал. — Например? — он тоже чуть присел на край стола напротив, но мы были близко. — О том, что он знает про ребенка Маши, про Егора и тебя… Особенно понравилось то, как вы с Егором врете. Он дернул скулами и снова отвел взгляд, а я продолжил: — Ты сказал, что убил двоих людей на задании. Но в итоге оказывается, ты убил троих. Зачем врать в этом? Ты боялся, что я тебя буду осуждать? Я? Миша, посмотри на меня. — Боялся, ты решишь, что я, — он посмотрел на меня, — безбашенный и неустойчивый. Мы умолчали про третьего человека везде и даже на награждении оповестили только о двух. Это запутанная тема, отец мало, что знает. — Ты соврал. И про Егора ты знал, но врал. Еще так артистично удивлялся, что у него другая зарплата, выше моей. — Я тогда не знал! — Миша повысил голос и выпрямился. — Думал лишь, что помимо архива он ведет какие-то дела. Потому что это было очевидно! Такой человек, как Егор, не мог бы всю жизнь тупо провести среди личных дел и журналов. Разве ты никогда не задумывался о таком? Это логично. В ИСН для каждого есть применение. Они не упускают возможности воспользоваться твоими привилегиями. — Когда ты узнал? — Перед Новым годом. Отец рассказал. Напился и рассказал. Не хотел тебя тревожить раньше времени, думал, вернусь и расскажу в более спокойной обстановке. — Какое слово ты ему дал, что теперь не можешь забрать обратно? Разве какое-то слово равняется жизни? Что за бред? Тебе надо подать апелляцию, ясно? А, стоп! Я вытащил из ящика первый попавшийся лист и ручку, подошел к столу Миши и положил: — Давай, пиши. — Ты не понимаешь. — Что не понимаю? — я начинал закипать. — Я это заслужил. — Нихуя, — сквозь зубы процедил я, больно стиснув челюсть, — блять, подобного. Что за бред? Не заслужил ты! Они тебя предали! Не убил бы ты, то уже давно и тебя похоронили. Ты думаешь вообще, что говоришь? — Это мои коллеги, я должен был понять, что что-то не так. Мы работали рядом с самого начала, а потом я их убил. — Они бы убили тебя! — я аккуратно взял его за щеки и приблизился, заставив смотреть прямо в глаза. — Ты это понимаешь? Он нахмурился, и мы замолчали, смотря друг другу в глаза. В кабинете царила чистейшая тишина, даже сильный ветер за окном будто успокоился. — Ты должен меня понять, — Миша убрал мои руки от себя и сделал один шаг назад, — я не особенный и должен понести наказание. И если двадцать восьмого мая ты не исполнишь это, то за дело возьмется кто-то другой. — Так значит. Хорошо! Я схватил куртку, вытащил из кармана складной нож и припечатал его к столу. Воздух жег легкие, горло, губы, казался ядом для меня и моего тела — настолько я злился. — Хочешь умереть? Давай! ДАВАЙ ПРЯМО СЕЙЧАС! ЗАЧЕМ ТЯНУТЬ? НАХУЙ МАЙ! Он молчал, просто смотрел на меня, хмуро, строго, не поведя и бровью, словно я перед ним играю несмешную сценку. Я так сильно злился, что свернул все со стола, пнул стул, и тот разломался. Нога запульсировала от боли, а голова ныла, как будто после выстрела. Меня начинало трясти. Я боюсь. Мне не хочется больше кого-то терять. Я потерял самого главного — Егора. И я вот-вот потеряю Мишу из-за его же упрямости и тупости. — Тебе жизнь твоя не нравится? Что не так? — Не ори. — Да нахуй эти ебанутые правила в твоей голове, — я конкретно закипал. — Пожалуйста, просто прими это. — Хер там! Как я могу принять это? Как? Я просто-напросто не понимаю. Разве тебе не за что цепляться? А я? — Ты? — он нахмурился. — Я! Теперь и ты меня бросишь? Привязал к себе и хочешь сдохнуть? — Прости… — Прощу, если напишешь апелляцию. Ясно? — Зачем ты вообще думаешь об этом? Раньше все было хорошо. Забудь пока об этом… Я его не сразу понял, но потом, пытаясь скрыть дрожь, скорее накинул куртку, взял в руки шарф и уверенно шагнул к Мише, останавливаясь прямо перед ним, почти вплотную. Он не отрываясь смотрел с испугом и негодованием в то время, как моя злость сменилась чем-то мягким, тревожным, но трепетным. Меня затянуло в водоворот этих липких любовных чувств, но даже если я захочу вынырнуть, придется задержать дыхание и нырнуть глубже. — Да я в последнее время только о тебе и думаю, дебил. И ты хочешь, чтобы я забыл. У меня в жизни полный пиздец творится. Я тебя как преданный пес ждал. Строчил тебе смски, переживал, боялся даже думать о том, что ты умрешь. В глазах жгло. Знаю, еще немного, и точно разревусь. Второй раз, и снова при Мише. Не хочу… Он покачал головой, словно не верит моим словам или не хочет им верить, но ничего не ответил. — Пожалуйста, Миша… не бросай меня.