Вернутся к фанфику

Человек слова

12 ноября 2026, 00:20
12 ноября. Злосчастное письмо пришло в руки Фредерику ещё вчера, но мысли по этому поводу удалось укротить только этой ночью. Его просят о помощи, и, как бы ненавистно не было снова встретиться лицом к лицу с Германом Зееманом, ради Луки композитор решился бы и на что похуже. Что-ж, господа, в путь. Бальзу, оказывается, ни в какой госпиталь не отправляли — чего крайне боялся Крейбург, — отец удосужился принять врачей у себя, и выделить Луке его давно опустевшую комнату. С каждым шагом, приближающим его к заветному дому, Фредерик со всё большим страхом осознавал, что не представляет, что его может там ждать. И, что ещё хуже, как следует отреагировать ему самому. Приветствие Германа режет по ушам, но ответить удаётся машинально: обычные “Дела идут хорошо”, “Погода поистине ноябрьская” и “Уверен, что врачи делают всё возможное” слетают с языка невероятно легко, будто и не требуя никаких умственных усилий. — Оставлю Вас войти одного, так будет лучше всем. — Зееман останавливается у резной двери, очевидно ведущей в комнату сына. — При необходимости можете позвать прислугу, Вас проводят в мой кабинет. Нам нужно понять, насколько сильно затронута память Луки. Ваше с ним знакомство является полезным якорем. Если он Вас не вспомнит… Что-ж. Возможно шок был слишком сильным. Попрошу Вас поделиться своими наблюдениями с …….. Остаток сопровождений расплываются, прекращают держать форму как только рука опускается на позолоченую ручку двери. Фредерик кивает, желая поскорее покончить с этим всем. Дёргает ручку и, не оборачиваясь, входит и захлопывает за собой дверь. Его встречает погруженная в полумрак комната: белый тюль на окнах приглушает и так небогатый осенний свет, а пасмурное небо и вовсе прибавляет меланхолии. Крейбург медленно поворачивает голову в сторону кровати, чувствуя на себе чужой взгляд. И тут же встречается с не менее чужими глазами. Посреди подушек сидит некто, отдаленно похожий на Луку Бальзу. Те же каштановые волосы, но распущенные и лохматые; то же лицо, но со впалыми щеками и бледной как у призрака кожей; те же глаза, но на несколько оттенков темнее и почти стеклянные. Лука приподнимает брови, задавая немой вопрос. У Фредерика перехватывает дух. И совершенно не в той манере, в какой перехватывало при предыдущих встречах с Бальзой; сейчас это было совсем не восхищение и не близлежащее чувство. Это была паника. Страх. Разочарование? — Я получил письмо от тв… от Германа. — спустя долгое мгновение молчания наконец начал Крейбург. Он не имел ни малейшего понятия о том, что следует сказать. Ни о том, какой реакции ожидает от собеседника. Может ли он вообще говорить? Об этом Фредерик не успел подумать, видимо, не желал даже допускать такой возможности. Теперь нужно задать вопрос. Любой вопрос. Зачем только про Зеемана начал? Себе же хуже сделал. — Как самочувствие? Пришлось прикусить язык, чтобы не сболтнуть ничего про внешний вид Бальзы. Не сказать, что его это когда-либо волновало, но перегружать воздух в комнате лишними словами совершенно не хотелось. Ну же, ну же, ну же. Ответь, Лука. Фредерик всё продолжал стоять у самой двери, теребя края своих перчаток за спиной. — Жив. — кратко отвечает Бальза, неожиданно хмурясь. Он щурит глаза, всматриваясь в посетителя. Здесь Крейбург и замечает, что одно из нижних век друга крайне неприятно дергается. — Мы знакомы? Фредерик поджимает губы, делая глубокий вдох. От его слов зависит дальнейшая его судьба. Или, по крайней мере, бытие или небытие каких-либо связей с семьёй Бальза-Зееман. Перед глазами вдруг всплывает облик настоящего Луки. С горящими глазами, с на удивление скромной и искренней улыбкой, с неуклюжими руками, в которые уже въелось машинное масло. По душе будто прошлись обугленной иглой, тщательно оставляя как можно больше мельчайших дыр и не стремясь сменить их на швы. Казалось бы, достаточно объяснить Луке, кто он ему, и тот всё вспомнит; или, хотя бы, сделает вид; или кивнет и скажет “Не помню, но готов запомнить заново”. Но так ли им обоим это нужно? Их обоих ждет одна судьба: угождать каждый своему отцу, и даже при таком сходстве они уж никак не смогут пересечься друг с другом по чистой случайности. — Вы друг отца? — нетерпеливо надавил Бальза. На его лице проступили намёки на переживание: уголок губы задергался, а брови опустили еще ниже. Фредерику это лишь помогло сделать выбор. — После Вашего отъезда здесь некоторое время жил я. Вот и пришёл, чтобы забрать некоторые свои вещи. — после долгой паузы наконец озвучивает Фредерик. Он не спрашивает даже разрешения, твердо направляясь к стоящему у окна рабочему столу. Лука только разглаживает собственное лицо и медленно кивает. Крейбург открывает каждый ящик стола, пролистывает страницы каждой найденной книги или альбома с чертежами. Совершенно чужой стол, зато крайне родной почерк. После трех долгих минут поисков, в руках у Крейбурга оказывается стопка писем. Эти же письма он писал собственной рукой, на своем столе, и так и не осмелился использовать зеленый сургуч. Конверты раскладываются по карманам пальто, безжалостно сминаясь и складываясь вдвое. — Это всё. Скорейшего Вам выздоровления. — Фредерик возвращается к двери и выходит в коридор, не бросая и взгляда на больного. Очутившись вне комнаты, у композитора наконец получается вдохнуть полной грудью.

***

“Прошу Вас не упоминать моё имя в присутствии Вашего сына. Желаю проверить, возможно ли самостоятельное восстановление его памяти.”

***

Герман Зееман – человек слова, и Фредерик Крейбург никогда не подумал бы, что будет ему за это благодарен.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!