Перевоспитание

Бушевал ливень. Горшок нёсся по скользким мощёным улицам, только чудом не падая сам и едва не сшибая с ног хер знает что забывших снаружи в такую погоду прохожих. «Да съебитесь вы нахуй с дороги! Чё вам всем дома не сидится?» Лёгкие жгло, ненатренированные мышцы горели, промокшая насквозь одежда весила по ощущениям килограмм двадцать и тянула к земле. Но Миха не останавливался, будто мог убежать от того, что произошло, если будет достаточно быстрым. Однако время не пустишь вспять, а судьбу не обманешь. Это случилось, и – Миха вдруг понял с замиранием сердца – должно было случиться. В памяти он оглядывался назад и с каждым шагом только сильнее осознавал, что к этому всё и шло. Он ведь с первой встречи не мог от Князя глаз оторвать, но, как дурак, списал всё на зависть, а сам не упускал момента оказаться ближе. Удушливая волна стыда и презрения к себе подкатила к горлу, и Михе показалось, что его вот-вот вырвет. Он вспомнил каждый раз, когда будто невзначай клал руку Князю на плечо, как во время их гитарных уроков накрывал его пальцы своими, показывая какие лады зажимать и с какой силой, как придвигался ещё ближе, когда Андрей садился рядом с ним. Тогда он об этом даже не задумывался, но теперь Миха точно понял, что делал это всё нарочно, потому что он, оказывается, ёбаный извращенец. Ему хотелось бежать ещё быстрее. Выбежать из своей кожи, сбросить её, как змеиную чешую. Нет, как костюм. Костюм урода, который только что совратил собственного друга. Но, хоть признавать он этого не хотел, где-то в глубине души он знал, что это не костюм. Он сам такой. Пидор. Хуесос. Говномес. Все эти ругательства теперь относились к нему напрямую. И ему вдруг показалось, что все это видят. Это отражалось в злобных взглядах прохожих, на которых он, не видя, налетал со всей дури. Вынести этого Миха не мог, но, благо, он как раз уже почти добрался до дома. И хоть до этого он планировал бежать, пока не пересечёт границу с Эстонией, теперь ему хотелось как можно скорее скрыться от посторонних взглядов. Дверь оставившему на точке ключи вместе со всеми пожитками Михе открыл Лёха, и первого охватило дежавю. Снова он, запыхавшийся и злой – злой из-за своего больного влечения к Князю, – и никого дома, кроме брата и какой-то девицы у него на кровати. Хотя эта была одетая. – Чё, ключи посеял? – поприветствовал брата Леха. – Батя узнает, опять прилетит, знаешь же. Чё ты такой рассеянный?! Миха не ответил. Ситуация казалось ему сюрреалистичной. Да если бы отец узнал, что полчаса назад Горшок тёрся хуем о другого мужика и получал от этого явное удовольствие, то придушил бы его собственными руками. А Лёха помог бы закопать труп. Получить леща («Да хоть десять!») за проёбанные ключи сейчас казалось цветочками. И Миха заржал от абсурдности этого мира. Разве Лёха не видел, что брат его только что стал пидором? Какие, в жопу, ключи? – Я смотрю ты навеселе, – прокомментировал Лёха, когда Миха так ничего и не сказал. – Как прошло хоть? – Прошло что? – вдруг вклинилась девица с искренним интересом. Миха до сих пор молчал – не было ни сил (как-никак выдохся от бега и смеха), ни желания вести светские беседы. Так и стоял в проходе, оперев ладони о колени, тяжело дыша и капая на ковёр. – Концерт у него был, – ответил за брата Лёха. Глаза у девицы округлились, и она легонько стукнула младшего хрупким кулачком в плечо. – Ты чего, блин, даже не сказал ничего? Сходили бы, поддержали. Тоже мне, брат. – Да у меня уже были куплены билеты в театр. На последнем слове Миха поднял голову и, всё ещё неспособный говорить, с изумлением выгнул бровь. Но тут же поймал себя на мысли, что это князевская фишка, которую Миха у него, видимо, неосознанно перенял, и вот уже стыд, от которого от мчался сломя голову, нагнал его снова. Горшок резко выпрямился и даже как будто рыкнул. – Свалите, а?! – бросил он, плюхнулся в своей мокрой одежде на чистую постель и отвернулся лицом к стене. – Ты чё, обиделся что ли? – осторожно спросил Лёха из-за спины. – Ну прости. Я ж уже извинился. Понимаешь, у меня заранее планы были… – Мы в следующий раз точно придём, да? – непонятно у кого спросила девушка. Миха молчал. Они постояли ещё несколько секунд в тишине, но, поняв видимо, что не дождутся ответа, решили подчиниться приказу старшего и снова не в настроении Горшка. Последнее, что Миха услышал перед тем, как дверь за ними закрылась, было тихое: – Меня, кстати, Анфиса зовут. *** Миха провалялся безвылазно в кровати три дня. Все решили, он заболел после беготни под дождём, и особо не трогали. Он совсем не ел и практически не спал. Но и не бодрствовал. Секунды перетекали в минуты, минуты в бесконечные часы самоуничижения и ложной надежды. Он представлял, что на самом деле ничего не было, и ему всё приснилось. Такой вот ночной кошмар, под стать их песням. И может он даже расскажет о нём Князю, который поржёт, а потом сделает из этого их следующую хитяру «Вурдалак-пидорас». Миха закручивал этот нелепый сценарий, раз за разом пытаясь убедить себя, что однажды они оба ещё посмеются над всей этой историей… Но ему было несмешно. Он не мог, не хотел посмотреть в лицо тому факту, что это было. Тогда, на адреналине то ли от концерта, то ли от впервые снюханного фена, он ещё дерзко называл это – хоть только и у себя в голове – своим именем. Теперь он эту мысль обходил стороной. «НичегонебылоничегонебылоНИЧЕГОБЛЯТЬНЕБЫЛО.» И Миха чуть не выл от безысходности в подушку, потому что ничего не было, но на репетиции он не ходил; ничего не было, но Князь его теперь возненавидит; ничего не было, но он всё проебал, и выхода из этого не было тоже. И самое стрёмное во всей этой ситуации было то, что, замученный собственными терзаниями, бессильный от голода, Миха – лишь на мгновение, как ему казалось – сдавался и проваливался в лихорадочный сон. А там его ждало то ничего, что никогда не было. И разум его, извращённый и больной, преподносил это уже в совсем другом свете. На самом деле, света там почти не было. Эти сны были непроглядно тёмные. Миха мог только слышать и чувствовать, что происходит. Там были тяжёлое дыхание и звук трения ткани о ткань. Там был жар и лёгкое касание губ к плечу. Миха знал, что происходит, и хотел переиграть. Это был единственный выход. Но каждый раз, как и тогда, не останавливался – не мог остановиться. И звуки становились громче, темп ускорялся, жар становился невыносимым. Тяжело тянуло внизу живота. Первый раз это случилось с утра в день после выступления. Не спавший всю ночь Миха наконец вырубился под утро, а из мучительного кошмара его вырвал телефонный звонок. – Мих, тебя, – донёсся голос Лёхи из коридора спустя пару секунд. Но Миха молчал и даже не двигался. У него снова стоял. Он понял это, как только распахнул глаза, потому что член больно упирался в матрас. Видимо, во сне он тёрся об него, а не… – Мишань, твой Балунов звонил, – тихонько заговорил Лёша, войдя в комнату через минуту, и тут же оговорился, – Только, пожалуйста, не заводи снова свою шарманку про «он не мой». Знаешь, что я имею в виду. Саня спрашивает, чё репетицию прогуливаешь. Я сказал, у тебя отходняк после концерта. Норм? В ответ Миха только утвердительно промычал, уткнув от стыда за стояк лицо в подушку. Нет, конечно, Лёха не мог видеть его позора, когда он лежал так, на животе, но стыдился Миха совсем не того, что у него встал, а почему. – Он ещё сказал вещи твои и гитара на реп-точке, так что не переживай, – добавил Лёха и снова вышел, уже не дожидаясь ответа. А Миха лежал и думал: «Интересно, принёс ли их туда Князь или передал ребятам, чтоб забрали?». Почему-то это казалось ему очень важным. Но мысль об Андрее и всё ещё не упавший стояк только запустили очередную волну раскаяния и самобичевания. После этого он уже насильно пытался не давать себе спать, но каждый раз, когда измученные разум и тело его предавали, он снова оказывался там, в том дне и той каморке, и тут разум и тело уже мучили его. «Так тебе и надо, пидорюга.» На второй день наступила апатия, и уже сам Лёха попытался поговорить с Михой. – Мишань, а чё, чёт случилось на выступлении? – спросил он со своей кровати. Не поворачиваясь к нему, глядя пустым взглядом в потолок, Миха помотал головой из стороны в сторону. – А чё ты тогда пиздострадаешь? Давай колись, я ж не мама, вижу, что нихера ты не болеешь. Ну, только с головой у тебя может быть не всё впорядке, – и заржал. – Это да, – только и ответил Горшок. Лёха, кажется, уставился на него от такого признания. Но Миха не видел, потому что продолжал пялиться в потолок, практически не моргая. – Да Миха, бля, расскажи ты, чё случилось. Самому же легче будет. Вечно у тебя так, напридумываешь себе проблем и бесишься на пустом месте. – Не на пустом, – снова проболтался Миха. Он на самом деле так устал и ощущал себя как тот – «да как его?!» – мужик из греческих мифов, который катил какой-то булыжник в гору, а когда практически добирался до вершины, тот снова скатывался вниз. Миха в поиске решения своей проблемы гонял по кругу одни и те же сценарии: извиниться – его пошлют нахуй; притвориться, что ничего не было – сам так не мог, ведь было же; сбежать из страны, поменять внешность и документы – денег не было даже на жетончик метро. Он заебался. Заебался и смирился, что всё проебал. Проебал Князя, а с ним и группу. Нет, конечно, раньше она существовала и без Андрея, но теперь без него Миха не мог представить ни Шутов, ни, по правде, свою жизнь. Это же они: две половинки одного целого. Миха – музыка. Андрей – тексты. Ну не могут песни существовать с одним, но без другого. Он честно рассматривал вариант самому уйти из группы. Не гнать же Андрея после того, что он с ним сделал. Ребята бы нашли другого композитора. Он бы собрал новый коллектив. Но он не представлял, чтобы кто-то мог также, как он, мог прочувствовать тексты Андрея. Нет, это не была самоуверенность. По крайней мере, не та чрезмерная уверенность в себе, которую многие представляют под этим словом. Это была всепоглощающая вера в их кармическую связь. Да и сам он не хотел писать музыку ни для кого чужого. Вот и получалось, что он не мог ни сам уйти, ни Андрея отпустить. И работать они вместе больше не могли. Судьба подарила им один шанс, а Миха всё проебал. «Всё, бля, финита ля комедия. Конец пришёл Шутам.» В этом настроении его и поймал Лёха, когда Михе уже на всё было похуй, потому что света в конце туннеля из этой жопы он не видел, поэтому решил, что от разговора с братом хуже не будет. Хуже уже было некуда. – Помнишь ты сказал, что мне надо девчонку найти? – начал он, до сих пор не переводя взгляда на Лёху. – Ну я, кажется, нашёл. – Ё-моё, так ты это из-за бабы так убиваешься? – выдохнул Лёха. – Получается так. Понимаешь, найти-то нашёл, только вместе нам быть нельзя. Это всё испортит. Да и я ей нахер не сдался. – Вечно ты всё драматизируешь, Мих. Во-первых, почему нельзя быть вместе? Она что, замужем или, я не знаю, попсу слушает? Во-вторых, откуда ты знаешь, что не нужен ей? Дай угадаю, отшила она тебя после концерта, а ты и сиганул оттуда, как ужаленный? – Да не слушает она попсу, – как-то даже обиделся Миха. – И не замужем. Но просто она… недоступная. Понимаешь, я ей не гожусь. Люди не одобрят. А я без неё уже не могу. – Мда, браток, – протянул Лёха неуверенно. – И когда ты найти-то её успел да ещё втюриться по уши? – Ничё я не втюрился, – немедленно запротестовал Миха и аж сел на кровати в один прыжок. – Да и проблема, на самом деле, даже не в том, что вместе нам быть нельзя. С этим я смирился. Но я её обидел. И теперь она со мной даже срать не сядет. – А тебе надо, чтоб она с тобой срать садилась? – заржал Лёха. – Говорю, Миха, всё ты усложняешь. Прошляпился – извинись в первую очередь. Пошлёт – извинись ещё раз, если она так тебе в душу запала, что ты не жрёшь ничё уже второй день. Уж не знаю, чё ты натворил и чё так конспирируешься, поэтому не могу посоветовать, как подкрепить извинение, но точно тебе скажу, лёжа на боку ничё не исправишь… – Она меня даже слушать не станет, – перебил Миха. – Да чё ты мог такое натворить? – спросил Лёха, но видя, что Миха прячет глаза, сам тут же продолжил. – Ладно не говори. Но и хватит ныть и гнить в постели. Не послушает в первый раз – послушает в десятый. Отвесит пощёчину – подставляй вторую щёку. Значит заслужил. Конечно нихрена не сработает, если ты нихрена и не делаешь. А простит, глядишь может позже чё и выгорит. Миха поднял на Лёху глаза и вздохнул. Как у мелкого всё было просто. И когда только он стал таким экспертом по вопросам отношений? Ещё вчера под стол пешком ходил. Нет, нихрена он не понимает. Куда ему, он же даже не знает, кто такая на самом деле эта «она». А узнал бы, сам бы отвесил Михе, и не пощёчину, а самый настоящий хук справа, а затем ещё десять. «Нет, нихрена он не понимает.» Миха тяжело вздохнул, плюхнулся обратно на спину и снова уставился в потолок. Не нужны ему эти ложные надежды. Но ложные надежды разрастаются, как плесень. И вот уже на следующее утро, после очередного непрошенного эротического сна, Миха проснулся в приподнятом расположении духа. Вообще, долго кукситься он не умел, поэтому пройдя ускоренный курс принятия, на третий день Миха открыл глаза, твёрдо настроенный сегодня поговорить с Князем. И будь что будет. Он вдруг понял, что тот шанс, данный им судьбой, о котором он так много думал и раньше, но особенно в последние дни, просирать, тем более так просто, было нельзя. В чём Леха и был прав – это в том, что он не мог сдаться, даже не попробовав всё исправить. Мысли его прервал очередной телефонный звонок. Миха, всё ещё ленивый ото сна, не пошевельнулся. Звонили ему, но Лёха даже не стал звать его к трубке, а пришёл передать разговор после. – О, проснулся? А я думал дрыхнешь, не стал тебя звать. Пор звонил. Спрашивал придёшь ты сегодня на проводы Князя или нет. Миху будто окунули в чан с водой. Будто выстрелили в грудь. Будто шар земной резко крутанули в противоположном направлении, и все были готовы к этому кроме него. «Нет. Это не правда. Я тебе запрещаю, сука.» Миха подскочил и ринулся в прихожую, по пути с силой отталкивая Лёху с прохода. – Эй, ты чё, – заорал тот, скорее больше удивлённый михиной реакцией. – Где? – проигнорировал его крики Миха, уже натягивая свои истоптанные говнодавы. – Чё где? – Проводы, блять. – А, на вашей реп-точке. Ничего не соображая, Миха вылетел из дома на залитые редким утренним солнцем улицы Питера. И снова он бежал, не помня себя. Башка кружилась от голода, колени подкашивались. Миха проклинал всё на свете: неожиданно жаркую погоду, медленных пешеходов и, в первую очередь, себя. Он должен был позвонить ещё тогда. Нет, он не должен был вообще убегать. Не должен был… «Какого хуя ты натворил, Андрей?!» Он злился от беспомощности. С утра он наконец пришёл к мысли, что всё ещё можно исправить. А вот Андрей, кажется, решил не оставить ему такой возможности. Миха бы зарыдал, если б не был так истощён и обезвожен. И если бы, вновь, не ложные надежды. «Нет, это какая-то злая шутка.» Пацаны решили так выманить его из дома. Сейчас он придёт, а они заставят его лабать до ночи за прогулы. Или Князь им всё рассказал, и они договорились устроить ему тёмную. Да пусть пиздят, лишь бы то, чего он сейчас так боялся, не было правдой… Перед дверью реп-точки он остановился, как тогда, когда хотел высказать всё Князю за Катю. Да лучше б он был со своей Катей, но живой. Пока открывал дверь и делал последние пару шагов до каморки, у Горшка промелькнула мысль, что вся его жизнь, кажется, превратилась в мучительные мысли об Андрее и бесконечную беготню по городу. Может, это он уже умер, и это его персональный ад? Он слышал, что эти, из которых он теперь явно был, туда попадают. В каморке, как Миха и боялся, сидели двое – Поручик и Балу. Настроение царило траурное. Оглядевшись, Миха заметил стопку андреевских тетрадей на столе. «Наследство,» – только и промелькнуло у Горшка в голове. – О, Мих, здорово, – поприветствовал его Поручик. – Чёт ты какой-то бледный. Не выздоровел ещё? Миха думал, что у него вот-вот остановится сердце. Как может человек такое пережить? Он не хотел. Не мог. Не переживёт. Стоял и ждал, когда же это случится. Вот они, уже кадры из жизни полетели перед глазами: суровое детство на Дальнем Востоке, жестокий отец, переезд в Питер, первая рок-песня, услышанная по радио, своя группа, реставрационка, Андрей, Андрей, Андрей… Андрей, которого он сгубил. Это Миха должен был уйти, а не он. Только не он. А дальше произошло то, отчего у Горшка чуть реально не случился инфаркт. Как в замедленной съёмке, из толчка вышел Андрей. Всё такой же, как раньше. Только почему-то безволосый. «Призрак. Пришёл меня мучать. Давай, я заслужил.» И призрак вдруг заговорил с ним: – Пришёл всё-таки? Не надо было, ты ж болеешь. Выглядишь, мягко говоря, херово. Как труп. Говорил хоть и беззлобно, но сухо. «Безжизненно,» – отметил про себя Горшок, а вслух сказал: – Это я-то труп? Балу с Поручиком уставились на него, как два барана на новые ворота. Ах да, они-то не видели, с кем он говорил. – Мих, всё хорошо? – мягко поинтересовался Балу. Миха решил не подавать виду, что сходит с ума, и кивнул. – Ну ладно, раз все собрались, давайте уже начнём, а то у меня поезд через час, – снова заговорил Андрей, уже не глядя на Миху и доставая из сумки водку. – Нам два раза говорить не надо. Наливай, – с улыбкой ответил Пор. И тут Миху снова заклинило. Он будто врос в то место на полу, где стоял, а рот его двигался как у рыбы. Он хотел что-то сказать, но все слова как будто выветрились из головы, потому что он жадно глотал ртом воздух. «Да чё за хуйня тут происходит?!» – Вы совсем охуели? – заорал он и повернулся к Поручику. – Ты сказал это его проводы! Ошалевший от такого наезда Поручик покосился на остальных в недоумении, прежде чем ответить. – Ну да. Проводы. В армию. «В армию.» – молча повторил эти слова у себя в голове Миха. Видя его заминку, Андрей, всё ещё не смотря ему прямо в глаза, уточнил: – В армию я ухожу, Мих. Через час еду в Вологду. Чёт тебя совсем эта болезнь подкосила видимо. Миха не знал, радоваться ему или плакать. С одной стороны, вот он Андрей – живой, чё ещё надо. С другой, он сбегает от него хуй пойми куда на два года. Именно сбегает, в этом Миха был уверен. Молча он сел на подлокотник диванчика, на котором сидели Поручик и Балу. Андрей устроился один на стуле напротив. Не глядя на других и никого не дожидаясь, Миха схватил наполненную до краёв рюмку и осушил её залпом. Он ничего не почувствовал. Ему казалось, он уже превысил лимит чувств за эти дни: от стыда до боли принятия неминуемого распада группы до теплящейся надежды примирения, и снова удар под дых от судьбы, и чудо воскрешения, и новый укол утраты. Миха хотел напиться и забыться. Через час они стояли на платформе. Андрей уже переоделся в новую форму. «Зачем ты напялил этот костюм?» – думал уже нетрезвый Миха, не отводя от него глаз. – «Кем притворяешься? Я же вижу, что даже без волос и в этом камуфляже это ты. Я тебя узнáю даже в темноте. Я всегда узнаю́ тебя в темноте.» А Князь, крепко обнявшись сначала с Поручиком, а потом с Балу, сам шагнул навстречу к Михе. Тот, захмелевший и погружённый в раздумья, не сразу это заметил. А когда очнулся, Андрей уже бегло обхватил его одной рукой и, не соприкасаясь с ним грудью и похлопав официально пару раз ладонью по спине, сделал шаг назад, развернулся и в следующий момент уже скрылся в поезде, не оглядываясь. Солнце слепило нещадно. А Миху словно окатили родниковой водой из ведра. Как отличалось это прикосновение от предыдущего три дня назад. «Вот и всё.» Поезд тронулся, унося Андрея от Михи, как он тогда думал, на два долгих года. *** «Может, оно и к лучшему,» – подумал Миха после недельного запоя по случаю отъезда Князя. Горшок дураком не был, но решения его носили скорее творческий, если не драматический характер. Нарубил дров? Нужно как-то время вернуть вспять. Или уйти из группы. Или даже из жизни. Княже всегда был более рациональным. Он решал дела разговором, голосованием, извинением. Вот и сейчас он видимо подошёл к их проблеме со всей своей холодной рассудительностью. Разбегаться, конечно, было нельзя. Но и рядом находиться, не то, что творить вместе, они пока не могли. Вот он и нашёл способ создать между ними дистанцию в шестьсот километров и два года. «Тоже мне, герой самопожертвования,» – бухтел про себя пьяный в зюзю Горшок к концу недели. Или не про себя. Он разогнал оставшихся членов группы в бессрочный отпуск, а сам остался сидеть в каморке с князевскими тетрадями и бутылкой водки. Слово за слово (всё также сам с собой), и Горшок договорился – или додумался – до того, что ему самому надо в военкомат. Сказано – сделано. И вот он уже стоял перед начальником комиссии, дыша перегаром, как огнедышащий дракон. Его логика была простой и несуществующей: он кашу заварил, он и должен уехать служить. Как бы это вернуло уже уехавшего Андрея неясно. Но, кажется, Миха этого и не планировал. По пути в военкомат он уже представлял, как его примут и отправят обязательно в ту же часть, что и Князя. И вот Горшок завалится туда, а Андрей его уже ждёт, раскаявшийся, что впопыхах сорвался и уехал. Конечно, пьяного и трижды отказного по причине здоровья Горшка в армию никто не взял. Злой, он послал всех нахуй и даже дальше, и потопал восвояси. По дороге назад, подышав свежим воздухом, Миха немного протрезвел. И вот тут его осенила вся гениальность князевского решения. «Какой он всё-таки, Андрюха, мозговитый. Ему ж даже необязательно. Бабы б и так водились, с его-то красивой мордашкой…» – Миха раздражённо вздохнул. Нет, так не пойдёт. Андрей пожертвовал своими планами и свободой из-за михиной ошибки, а тот, смотрите, чё продолжает. Надо выбивать эту дурь. Ради него. На реп-точке догнаться было нечем. Да Миха больше и не хотел. Туман неопределённости и бесконечной злости на себя, весь мир и в какой-то степени даже Андрюху за то, что бросил его, наконец рассеялся, и в голове Горшка созрел, как ему казалось, в этот раз очень даже реалистичный, подстать Князю, план. Пока тот в армии, Миха напишет музыку для их первого альбома. Текста-то есть. Не зря ведь Андрюха тетрадки свои оставил. «Вот чёрт, и это, видимо, он всё заранее продумал.» Миха впервые с отъезда Андрея взял в руки знакомые зелёненькие тетрадки, и его сердце, радостно застучало чуть быстрее. Он представлял, как напишет такие хитяры, которые переплюнут все их предыдущие песни и уж точно всю сраную попсятину на радио. И они даже успеют их отрепетировать к андрюхиному возвращению. А когда тот наконец приедет, Миха усядет его прямо тут, на их диванчике, и они покажут ему новый материал, вдохновлённый его текстами. И Андрюха будет слушать, не отрывая взгляда, как он всегда делает, а потом подскочит и начнёт носиться от счастья, как угорелый. Это была одна из вещей, которые Миху в нём привлекали: весь такой рассудительный Андрей Сергеевич иногда отжигал так, будто в него вселялся демон. Хотел бы Миха знать, что у того творилось в голове, когда он так отмачивал, и как в нём уживались эти две грани. И вот когда Андрей услышит их новый альбом, он обязательно снова покажет Михе ту беспечную ребяческую часть себя, которую открывал не всем. А ещё он точно скажет что-то вроде: – Вот это мощь, Миха! И всё вернётся на круги своя. Они запишут альбом. И тот разлетиться на радио и по всей стране. Их начнут звать на концерты. А они с Андреем снова станут неразлучными друзьями. Настоящими. «Не теми, которые в тёмной гримёрке…» – нет, надо было прекращать даже думать об этом. Но в реальной жизни всё, конечно, выходило не так гладко, как нафантазировал себе Миха. Хотя началось всё очень даже неплохо: Поручик привёл в группу их первого официального директора – Лысого. Вспоминая его в более поздние годы, Миха так и не мог вспомнить его настоящего имени; ему даже казалось, что их никогда официально и не представляли. Да и не важно. Пускай хоть Хуй Петрович его звали, Лысый делал свою работу хорошо (хотя можно ли назвать это работой, если ему за эту не платили – он действовал на чистом энтузиазме и веру в будущий успех КиШа). Почти сразу новый директор выбил им запись ЦЕЛОГО альбома в профессиональной студии, но было «но». Договорился он, что сделают они это через год, и хоть ты тресни. А у них ещё ни одной песни не написано. Но главное, Андрюха ещё будет в армии. – Нет! Мы не будем писать без Князя! Уж лучше без тебя как-нибудь обойдёмся, – орал на Лысого Миха. Директор, уже предупреждённый о загонах Горшка, а потому вооружённый, предложил привезти Андрюху домой в отпуск. Миха аж застыл. Увидеть Князя раньше он даже не мечтал. – А чё, так можно? – осторожно поинтересовался он. – А чё нет. Если он сам согласится конечно. Ну и записываться будем, скорее всего, впопыхах, чтобы успеть до его отъезда обратно в часть. Но, как говорится, хозяин-барин. В этот вечер Миха мерил шагами прихожую, в которой стоял их домашний телефон, не находя духу поднять трубку и набрать номер, написанный аккуратным почерком Андрея. Решился только, когда Лёха, не выдержав этих топтаний, заорал на него из комнаты, в которой опять зависал с – «этой, как её» – Анфисой: – Слышь ты, пингвин, кончай топаться, или хотя бы делай это в ритм. Хочешь, я тебе метроном врублю? Миха не ответил, погружённый в собственные мысли, но остановился прямо перед телефоном. Наконец выдохнул и набрал заветные цифры. На мгновение он представил, что это был вовсе не номер, а секретный код, и зашифровано в нём было: «Не звони мне, урод». Но тут трубку на другом конце провода подняли. – Здрасьте. Можно мне с Князевым поговорить? – протараторил в ответ на официальное приветствие Миха. – Имя-отчество. – Князев Андрей Сергеевич, – ответил Миха, а сам подумал, чё, Князевых у них там много. – Да не его, твоё имя и отчество. Кто звонит? – уставшим голосом переспросил отвечающий. – А, скажите Горшок звонит. На том конце вздохнули и добавили в сторону, видимо уже удаляясь от телефона: – Что за поколение? Горшок. Чё ж не ведро?.. А затем наступила тишина. Михе казалось она длилась вечность. Он не был уверен, что делать. Может, Андрей отказался с ним говорить, а они забыли трубку положить. Может, он им прямо сейчас рассказывает, почему вообще не стоит принимать от него звонки. «Надо было Поручика попросить позвонить,» – сокрушался Миха, но на самом деле так не думал. Он сам накинулся на эту идею позвонить Андрею, как утопающий за спасательный круг. Хотел первым поделиться новостями о записи альбома и, конечно, услышать наверняка радостный ответ Князя, что тот обязательно приедет. Теперь Миха уже начал сомневаться, что дождётся хоть какого-то ответа, когда знакомый голос вдруг разорвал мучительную тишину: – Привет, Мих. Чё у тебя? Давай только быстро, у меня штрафной наряд, вообще не положено по телефону трещать, – сказал Андрей это беззлобно, но и особым энтузиазмом услышать Миху явно не горел. – А… да я это, – вдруг замешкался Горшок, – новости есть. У нас директор появился. Он нам выбил запись целого альбома. Повисла пауза. – Князь, слышишь? – Слышу. А чё записывать-то будете? Песен-то новых нет, – как-то отстранённо заметил он. – Напишем. Ты же свои тетрадки оставил. Записывать договорились через год, так что время есть, чтобы придумать музыку. – Мм, понятно. Ну удачи вам. Миху вдруг осенило, что Князь всё не так понял. «Он чё думает, я его обидел, потом буквально спровадил в армейку, а теперь звоню, чтобы сказать, что ещё и тексты его утащил?» Миху даже что-то кольнуло в области груди. Да как Князь мог так на него подумать? Хотя, после того, что произошло… – Да почему нам? – затараторил Горшок в трубку. – Я чё звоню-то. Говорю ж, записываемся через год. У тебя ж будет отпуск? Приезжай, мы всё к тому времени подготовим, отрепетируем. Без тебя не буду писать. Откажешься или не сможешь приехать – пошлю их всех нахуй. Андрюха тихонько заржал, а змеиные клыки в михиной груди смягчились и мягко опустились вниз живота. – Не надо никого нахуй посылать, Мих. Приеду, – наконец радостно сказал Андрей. – Может ещё текстов пришлю, я тут тоже пишу. – Забились. А я тебе буду кассеты с репетиций присылать, чтоб ты тоже к записи мог подготовиться. У тебя плеер с собой? – С собой конечно. – Вот и договорились. – Договорились, – повторил Андрей, и Миха знал, что улыбка до сих пор не сходила с его лица. По голосу слышал. Что бы он отдал, чтобы увидеть её прямо сейчас. Но Князь резко прервал короткий момент их воссоединения, – Ладно, Мих, мне пора. Служба зовёт. – А, ну иди, – сказал Миха вслух, хотя совсем не хотел, чтобы Андрей уходил, поэтому в спешке добавил, – Как ты проштрафился-то? – Подрался, – ответил Князь, явно снова лыбясь во весь рот. – Разговорились с одним пацаном. Он, говорит, тоже поёт, только настоящую музыку. Я спрашиваю, «Настоящую – это какую?». Этот дебил говорит «Любэ». Ну слово за слово, в общем я выразил крайнее несогласие с его говёным вкусом. Теперь вот буду полночи драить толканы. И заржал. И Миха заржал тоже. Кажется, им всё-таки удалось повернуть время вспять. – Ни о чём не жалею, – добавил Андрей, когда отдышался. – И правильно, – ответил Миха с нескрываемой гордостью за друга. – Всё, теперь точно идти надо. Давай Мих, спасибо, что позвонил. Жду твоих хитяр. Трубку повесили, а Миха с довольной лыбой ещё какое-то время слушал гудки. Вот что им надо было: поговорить, но чтоб не с глазу на глаз – до сих пор слишком стыдно – и совместное творчество. Теперь оставалась всего ничего – написать целый, мать его, альбом.

***

Но беда не приходит одна. Порешав вопрос с Князем, ребята окунулись в творческий процесс. В этот раз Миха просто переехал жить в каморку. Днями и ночами он только и делал, что перебирал тексты и сочинял музыку до окровавленных пальцев, что не случалось с ним с детства, когда он только учился играть на гитаре. Планы у него были наполеоновские, а исполнение их хромало. Но не по михиной вине. Лажал, в основном, неопытный Поручик. Горшок требовал больше, мощнее, а тот, хоть и выжимал себя, как лимон, никак не мог взвинченному Михе угодить. Приняли решение позвать на помощь более бывалого Лёху. С ним процесс снова пошёл в гору. Он придумывал некоторые партии, а в остальное время тренировал Пора отыгрывать их самому. Вместе с Лёхой в их жизнь плотно вошла и Анфиса. Горшок не понимал, да особо и не задумывался, чё там у них с Лёхой. Вроде трутся всё время вместе, и брат уж точно смотрел на неё влюблёнными глазами, а она… Миха начал замечать, что она иногда прям пялилась на него. Тут ему в голову пришла очередная оригинальная идея собственного перевоспитания – завести девчонку. Она нужна была потому, что соскучившийся, а по ощущениям прям изголодавшийся, видимо, по своему лучшему другу Миха уже начал совсем с ума сходить. Его снова начал мучать тот злополучный сон. Стало даже хуже. Чем дольше он не видел Князя, тем ярче становились сны о нём, всё дальше отходя от того, как всё было на самом деле. Если раньше та сцена представала ему во тьме, теперь в его снах начали появляться изображения: полуголый раскрасневшийся от прыганья по сцене Князь, его взъерошенные волосы, капелька пота, стекающая по его виску. И теперь он не просто тяжело дышал, он точно стонал, хотя всё равно едва слышно. А Миха налегал на него сверху, потому что во сне они лежали, кажется, посреди сцены под взглядами офигевших панков, пришедших на их концерт. Но во сне Михе почему-то было пофиг. Всё, чего он хотел, это прикоснуться к Князю губами, руками, языком, пока тот не начнёт кричать во весь голос… Миха просыпался в холодном поту и бежал под ледяной душ. Нет, больше потакать своим желаниям он не собирался, и дрочить себе после таких снов не разрешал. С этим решительно надо было что-то делать. Но девчонки, как на зло, на дороге не валялись. Даже у входа в «Тамтам», куда они иногда заглядывали после мучительно долгих репетиций. Как-то на одной из них, когда Миха вновь перебирал князевские тетрадки в поисках нового текста, на колени ему выпала фотка. На ней они вдвоём с Князем курили в форточку на даче у Балу. Катюха его тогда притащила модную камеру, которая делала мгновенные снимки, и подловила их как раз за разговором про этичность мочеиспускания в публичных местах. На фото Князь усердно излагал аргументы, тыкая пальцем Горшку в грудь и серьёзно сведя брови на своём цыплячем лице. Миха улыбнулся, глядя на него, в точности копируя своё выражение лица на фотке. Не давая себе подумать дважды, он спрятал снимок в кармане джинсов. В этой же тетрадке, откуда выпало фото, он нашёл и один из первых текстов, который Андрей когда-то показал ему – «Мария», и даже заржал про себя, только сейчас обнаружив, что никакой девушкой Князя, как он тогда подумал, она не была. Это открытие, почему-то, заставило его улыбнуться, и, хоть глаза его не опускались дальше названия, он решил, что они должны включить её в будущий альбом. По привычке долго не раздумывая, он схватил гитару и сразу запел:

Помнишь, ты вчера мне сказала, будто я Ненавистен для тебя стал вдруг...

Чем дальше он пел, тем больше выветривался его энтузиазм. Судьба, казалось, вновь сыграла с ним жестокую шутку, ведь песня эта будто описывала михино больное наваждение и словно предрекала, что оно погубит Князя, если Горшок наконец не исправится:

Знай, что смерть твоя — это жизнь моя Радости моей отдалась ты, Мария

Он доиграл всю песню, не помня при этом, какие зажимал аккорды и как перебирал струны, но чувствовал, что в мелодию эту он вложил всю тяжесть и боль, которые снова царили у него в душе. – Клёво, Мих, – вывел его из транса голос Балу. – Чё, её следущей будем писать? Миха посмотрел на него, как на умалишённого. – Ты долбоёб? – взревел он, снова уже разогнавшийся с нуля до ста за секунду. – Мы чё попсятина какая-то? Нахуя нам эти сопли? – Да нормальная... – начал было Пор, но Миха его перебил: – Ты бы чё понимал, Ромео. – Не знаю, Мих, – вступился за ребят Лёха, – Какие, блин, сопли? Он же её убил, маньячина. А теперь ещё и труп катает в тачке. – Ага, – снова подхватил Поручик, смелый от того, что нашёл защитника в лице Горшенёва-младшего. – Романтичного или, как ты выражаешься, соплей, я в этой песне не чувствую. Наоборот, это же жутко, когда кто-то по тебе так с ума сходит – это не любовь. Михе показалось, хоть он и сам в это не верил, что завершая свою тираду, Поручик как-то странно на него посмотрел. – Согласен, – заподдакивал Балу. – К тому же рок – это ж про музыку. Ну так навалим потяжелее. Миха хотел выть. Уже чувствовал, как снова накатывала волна гнева, которой он точно даст волю, а потом будет жалеть. Он пытался сдерживаться, но у него никогда не получалось абстрагироваться от чего-то, что его заводило. Наоборот, как будто только сам себя науськивал, пока в итоге не взрывался. В мыслях он уже сложил цепочку из: да нихрена вы не понимаете ни в этой песне, ни в рок музыке, ни в панковском движении, и вообще, как говорится, «Я умный – вокруг козлы, я гений – вокруг быдло, я д'Артаньян – все пидорасы». Но прежде, чем он успел озвучить всё это вслух, Балу добавил: – Проголосуем? И на мгновение в комнате с ними как будто оказался сам Князь. «Вот же жук. Уехал, а влияние его дурное никуда не делось.» Миха вздохнул, но почему-то даже немного успокоился при мысле об Андрее, который наверняка тоже бы не одобрил тирании или драк как средств решения разногласий. – Да не хочу я, блин, петь её, – только и бросил Миха тихо прежде, чем вылететь из коморки наружу покурить. Анфиса, неожиданно, увязалась за ним. Подойдя к нему вплотную, она молча, жестом, стрельнула у него сигаретку, подожгла и закашлялась. – Чё, первый раз? – спросил Миха снисходительно. – Не, просто у тебя сигареты тяжёлые. Миха кивнул. Было неловко, он же с ней ни разу наедине не оставался. – Знаешь, у тебя ведь талант, я вижу, – начала вдруг Анфиса, настойчиво продолжая курить. – Я сама с музыкой не особо дружу, но танцами занималась, и могу отличить хорошую музыку от плохой. У тебя плохой не бывает. Так что если ты считаешь, что эта песня не годится для вашего альбома, то должен стоять на своём. Миха потупил взгляд. Похвалу слышать, конечно же, было приятно. Но ему было интересно, это она правда так думает или просто клеится. – Спасибо, Анфис, – буркнул он и, набравшись смелости, добавил. – Слушай, а чё у тебя с Лёхой? Она улыбнулась. Миха пялиться не хотел, но всё равно заметил, что у неё милая улыбка, такая светлая, открытая, прямо как у… – А чё у меня с Лёхой? – подхватила она заигрывающе. – Он по тебе сохнет, это всем видно. – Я знаю, – просто ответила девушка. – А ты? – А я по тебе сохну, и это тоже всем видно, – выдала она, глядя Михе прямо в глаза. – Ну, может, кроме Лёши. Миха не хотел, но залился краской. Так к нему ещё никто не подходил. С девушками он привык играть в ухаживания: подкатывает к самым недоступным, они его отшивают, и вроде как и попытал удачу на публику, но можно и не заморачиваться со всеми этими отношениями. Ему просто так было легче, без девчонок, говорил он себе. Поэтому и на неожиданный подкат от Анфисы он в итоге просто кивнул головой и всё ещё смущённый пошёл обратно. «Марию» решили пока не трогать. И так материала хватало. Репу в тот день ребята свернули пораньше, почти сразу, как только Миха вернулся с перекура – все уже и так были немного заёбанные к тому моменту. Оставшись один в своей новой берлоге, Горшок растянулся прямо на полу и достал из кармана припрятанную раннее фотку. Надо было что-то делать. Нельзя же было так беситься от любого слова, которое напоминало бы ему о Князе, точнее о том, что они… Мысли его прервал лёгкий стук в дверь, которую он уже закрыл изнутри на ключ. «Ну, кто чё в этот раз забыл?..» уже успел подумать Миха по пути к двери, когда там неожиданно оказалась Анфиса. – Я подумала, тебе захочется расслабиться, – сказала она с улыбкой, доставая из пакета сиську пива из разливнухи. – Ну заходи, раз пришла, – ответил уставший Миха. Нет, он не повёлся на пиво. Хоть Миха и чувствовал небольшой укол совести перед братом, но Анфиса была идеальным решением его проблемы, с которой, как показал этот день, надо было срочно что-то делать. Они молча прошли внутрь, Анфиса чудом нашла две какие-то пыльные банки из-под варенья и разлила по ним пиво. Сначала разговор не клеился, но потом Анфиса задела нужный нерв: – Да, я помню эту песню, вы её неделю назад репали вроде, – говорила она уже немного заплетающимся языком, – только я так и не поняла, этот мужик, у которого он сапоги-то забрал, был мёртвый или нет? – Ну ты дурная, – заржал Миха по-доброму, – Слушай ещё раз внимательно. Ща спою. Он подхватил гитару и начал петь уже знакомую новую песню из их будущего альбома. А Анфиса смотрела на него не отрываясь, прямо как... Миха плюнул на всё, отшвырнул гитару в сторону, притянул Анфису к себе и жадно поцеловал. А она прям расстаяла у него в руках. Миха повалил её на спину и накинулся сверху. Крепко стискивая глаза, он пытался разглядеть – там, за закрытыми веками – что-то знакомое в темноте. Её ноги обхватили его вокруг талии, а руки блуждали по спине. Миха пропустил свои пальцы через её слишком длинные волосы. Она застонала высоким девчачьим голосом. На мгновение он оторвался от неё, чтобы снять с себя футболку, и мельком заметил что-то на полу возле дивана. Это был брошенный до этого впопыхах снимок. Миха вновь припал к Анфисе, но теперь, целуя её, держал глаза открытыми, стараясь снова, украдкой, поймать крохотное изображение на полу. В тот вечер, Миха убеждал себя, ему снова удалось стать нормальным.

***

Следующие пару месяцев пролетели практически гладко за исключением стычки двух Горшенёвых, которые не поделили Анфису. Миха честно чувствовал себя виноватым и сразу во всем Лёхе признался. Соврал, что влюбился с первого взгляда, хоть и не помнил, когда он Анфису встретил в первый раз. – Я думал ты уже нашёл любовь всей своей жизни. Нафига тебе моя… то есть Анфиска-то тебе зачем?! – рычал на брата Лёха, гоняясь за ним по всей реп-точке, пока ещё не пришли другие. Миха сначала не понял, о чём тот, а потом вспомнил своё завуалированное признание на второй день после злополучного концерта. – Так в этом всё и дело, Лёх, – начал объяснять Миха, всё ещё обороняясь от младшего за диваном. – Я ж говорил, нам с ней нельзя. Я вообще думал помру тогда, сам же помнишь. А потом вот Анфиса появилась, и я наконец снова смог хоть на кого-то другого посмотреть. Лёха побарагозил с недельку, покидался стульями, но в итоге смирился, что возлюбленная выбрала ни его, и вернулся к репетициям. Всё-таки ему нравилось быть частью проекта старшего брата. И вот как только Лёха с Михой помирились, всё пошло как на мази. Писали музыку, репали, а вечера Горшок проводил с Анфисой. Он начинал верить, что влюбляется. В Анфисе на самом деле было так много всего, что ему нравилось: она была открытой, но всё равно какой-то непостижимой; умела стоять на своём и в то же время следовать за Горшком; а ещё эта хрупкая девица, выросшая на попсе и народной музыке, так органично вписалась в панковскую тусовку, что вскоре пила и слэмилась наравне с парнями из КиШа, когда те все вместе выбирались в излюбленный «Тамтам». Анфиса была зажигалочкой и душой компании. Её невозможно было не любить. С ней Миху попустило от его «болезни». Даже когда ему приходили новые письма от Андрея с рисунками и текстами, внутри уже ничего не ёкало. По-крайней мере, бабочек точно больше не было. Только та детская радость, которую он испытывал, впервые открыв для себя волшебный мир Князя, ведь он снова расширялся и пополнялся новыми персонажами. Это было словно получить на день рожденье новую книгу из «Властелина Кольца» или пойти в кино на продолжение «Реаниматора». Снов с ним Миха тоже больше почти не видел. Ребята теперь стали чаще бухать, и в такие ночи Горшок вырубался в безпамятстве и спал крепко без сновидений. В общем, всё шло идеально, но до сих пор иногда в редкие моменты слабости Миха ловил себя на том, что выискивает в письмах Князя какой-то подтекст. Из чистого интереса: он-то, Горшок, вылечился, и пытался понять, помогла ли Андрею армия тоже забыть об их происшествии и оставить всё в прошлом. Обычно ответов Миха не находил, пока не пришёл текст «Тяни!». Без задней мысли Миха как обычно взял гитару и сразу запел и в мгновение ока вернулся в тот день, когда он бежал промокший по питерским улицам, желая то ли сброситься с моста, то ли провалиться под землю.

Тяни, ты все равно меня не вытянешь, Тяни, я все равно останусь для тебя в тени Ничем не сможешь ты мне, милая, помочь, С тобой я обречен, мечтаешь о любви, А я-то тут причем?

Тут к гадалке не ходи и между строк не читай – песня была про них. Вот только что это: знак примирения, мол, «прости, не могу ответить на твои чувства» или напоминание о его грехах? Был вечер и благо уже разошедшиеся по домам ребята её не услышали, только Анфиса спала под боком на маленьком диванчике. Миха готов был пойти на уступку с «Марией», он больше не видел в ней того, отчего так взвинтился, когда сыграл её в первый раз. В конце концов, написана она была ещё до их встречи и отношения к тому, что случилось между ним и Андреем, совсем не имела. Но эта новая песня... Как заколдованный, Миха продолжал играть и петь её всё надрывнее, пока не разбудил Анфису. – Эта мне пока что больше всех нравится, – проговорила она сонным голосом. – Думай, что хочешь, попсятина это или сопли, но как по мне, эта история самая страшная. Утопленницы, следующей за тобой по пятам, или шута, который может до смерти рассмешить, в реальной жизни может и не бывает, а любовь, которая загоняет на дно колодца, – да. Она выпалила это на одном дыхании и вдруг посмотрела на него каким-то печальным пристальным взглядом – ни сна в глазу. Миха замер. Ему казалось, она всё поняла. Но через секунду Анфиса отвернулась к спинке кресла и снова сладко уснула. От греха подальше, Миха унёс песню домой и запер в самый дальний ящик. Но иногда украдкой, как вор, он вновь доставал заветный листочек, пока никого не было дома, и пробегал по нему глазами, напевая мучавшую его песню себе под нос. Ему, на самом деле, и в текст смотреть больше не надо было, он его выучил наизусть, но так и не мог иногда поверить, что её правда написал Князь, а не михино собственное больное воображение. «Вот зачем он её прислал? Что в его башке творится?» – не переставал он себя спрашивать, когда в очередной раз видел на припрятанном листке знакомый почерк Андрея. И так месяцы до приезда Князя снова сделались невыносимыми. Миха ждал и боялся этого. Если одно письмо Андрея могло так выбить его из колеи, то что тогда будет, когда тот приедет? Весь прогресс насмарку. Ему снова начали сниться мучительные сны. Только теперь в них всё было запутанно. Он целовал Анфису, а когда отстранялся, перед ним оказывался Андрей. Чтобы избавиться от снов, Миха начал пить ещё больше, а вместе с ним и Анфиса – не любила отставать. Каким-то чудом они дописали песни и вообще, кажется, дожили до знаменательной даты приезда Князя. Чудом, потому что Горшок в последнюю неделю перед отпуском Андрея был в таком невменосе, что буквально очнулся на вокзале, куда его кто-то, очевидно, под руки притащил встречать Князя. Резкий скрежет останавливающегося поезда вернул Миху в чувство, и он тут же спохватился – не хотел, чтобы Андрей видел его таким. А ещё почему-то не хотел, чтобы тот видел Анфису, хотя бы не сразу, но она тоже, как теперь стало привычным, была тут вместе со всеми пацанами. Миха правда не знал, как они тут оказались. Он начал поправлять свою мятую и, откровенно говоря, вонючую одежду и грязные отросшие патлы, когда увидел его. Андрей был полной его противоположностью: светленький, чистенький (даже после поезда!) и всё ещё с обритой башкой. Михе стало стрёмно, хотя он никогда не стыдился своего внешнего вида – он же панк. Князь их тоже уже заприметил и подошёл к друзьям с широкой улыбкой. Ближе всех к нему оказался Балу, а за ним Поручик с Анфисой. Они до этого вдвоём буянили, пытаясь, кажется оттоптать друг другу ноги, поэтому и сейчас до сих пор стояли впритык друг к другу. Князь обнял Поручика и повернулся к Анфисе, хитро выгнув бровь. Миха, наблюдавший за ними, невольно улыбнулся. – Анфиса, – девушка подала ему руку. – Андрей, – он мягко сжал поданную руку, улыбнулся своей приветливой улыбкой (всё-таки он ничуть не изменился, пускай и без волос выглядел немного по-другому) и повернулся к Поручику, – Твоя? – Не, я с Мишей, – ответила за Поручика Анфиса. Андрей стрельнул глазами в сторону Михи, улыбка на секунду покинула его лицо, но он в мгновение снова повернулся к девушке, натянув прежнюю физиономию. – Не знал. Приятно познакомиться. И тут же шагнул навстречу к Михе. Тот забыл как дышать, только успел распахнуть руки, когда, как и в прошлый раз, Князь едва подошёл к нему, наскоро обвил руку вокруг его плеча, отстранённо похлопал и, не промолвив ни слова, пошёл прочь. Другие, видимо, не заметили ничего необычного и пошли за ним.

***

Отпуск у Андрея был две недели. Две недели, чтобы записать десять песен. Пацаны разве что не поселились в студии звукозаписи все вместе. Но несмотря на такое тесное сосуществование, дни шли, а Миха всё никак не мог уличить момента поговорить с Князем. Андрей его явно избегал, и необходимость в разговоре теряла смысл. Вот ведь он, ответ – Князь его ненавидел и прощать не собирался. Помимо этого, Андрей был всё тем же: безумным, когда войдёт в раж, но в то же время ответственным. Он энергично кричал в микрофон, записал пару партий на басухе под чутким руководством Балу, подкалывал Пора насчёт его личной жизни, спрашивая, сколько за год тот склеил девчонок, меньше или больше ста. Князь был собой, только не с Михой. Единственное, что грело душу, – Андрею нравились песни. Порой Миха даже ловил его взгляд на себе, как раньше, только теперь Князь смотрел не на, а мимо него. Это ранило больше всего. В этих бесконечных мучениях две недели, что парадоксально, пролетели незаметно. И вот уже наступила последняя ночь. Только с помощью потусторонних сил, не иначе, они успели записать всего «Истиного убийцу» и теперь отмечали на той же студии. Хозяин даже накрыл поляну. Горшок сидел в продюссерском кресле с Анфисой на коленях. Все эти две недели они не виделись, потому что ребята решили, чтобы не отставать от графика, на время записи запереться в студии только своим профессиональным составом без девчонок и пива. Но теперь воздержание, наконец, закончилось. Бухло лилось рекой, а каждой твари досталось по своей паре. Только Андрюха сидел в гордом одиночестве на стуле напротив Горшка и Анфисы и уже час тянул поллитруху пива, в то время пока другие нажирались, как не в себя. Фоном орали черновые варианты их песен, а те, кто не присосались к девушке или бутылке, перекрикивали друг друга поверх музыки. – Слышишь, да? – обращался к хозяину студии по прозвищу Кольчуга Балу. – Чё? – Вот и я нихуя не слышу. Бас выкрутили на максимум, а всё равно нихуя. – Может басист хуёвый? – вклинился Миха из-за Анфисиного плеча и заржал. – А другого нет! – даже не обиделся Балунов. – Да не кипишуй, на пост-продакшене дотянем, – успокоил басиста Кольчуга заплетающимся языком. Тусовка продолжала бушевать. Кто-то разбил то ли стакан, то ли бутылку. Послышалось: «На удачу!». От выжранного пива смешанного со всем, что горит, и тепла фискиного тела, сидевшей на нём, Миха начал хмелеть. Удивительно, но она, хоть и не отставала по количеству выпитого от возлюбленного, была всё ещё бодрячком и теперь болтала с Князем. Миха пытался уловить фразы из их разговора, который, вроде как, сам когда-то начал, но ему казалось, что все вокруг говорят на другом языке. Или задом наперёд. Он попытался произнести фразу «задом наперёд» задом наперёд у себя в голове. Получилось что-то невнятное, и он заржал вслух. Анфиса обернулась и тепло улыбнулась. – С добрым утром! – засмеялась она звонко. – А? – не понял Миха и мельком бросил взгляд на Князя. Тот отвёл глаза. – Проснулся, говорю? – Не знаю, – Михе казалось, он не слышит, что она говорит, хотя её лицо было в паре сантиметров от его. – О чём шепчетесь? Он кивнул в сторону Князя. Тот до сих пор отказывался на него смотреть. Анфиса бросила взгляд на Андрея и снова повернулась к Михе. – Про тебя, конечно, – хитро улыбнулась она. – Вот выпытывала, сколько ты ещё девчонок до меня на репы или выступления приводил. Миху почему-то охватил жар. – И чё Князь сказал? – спросил он, так и продолжая глядеть на игнорирующего его Андрея. – Не колется. Пиздит, что я единственная. Хороший у тебя друг, Мишка. Теперь я знаю, чё ты его так из армии ждал. Миха снова сконфузился. Он же никогда ей об этом вслух не говорил. Вот она, Анфиска, проницательная. За это он её и любил. Но хорошо всё-таки, что всей правды она не знала. – Он не пиздит, – заговорил вышедший из транса Миха. – Андрюха слишком правильный, чтобы пиздеть. Анфиса улыбнулась с какой-то трогательной нежностью. – Я и не ожидала меньшего от легендарного Андрея Князева, – сказала она и снова звонко засмеялась. А Горшок совсем засмущался. Надеялся хоть Андрей не услышал её из-за грохочущей казалось ещё громче музыки. – И кстати, мне приятно, что я единственная, если это конечно правда, – добавила Анфиса и неожиданно накрыла его губы своими. Неожиданно, потому что Миха до сих пор глазел на Андрея и совсем не отразил момент её наступления. И даже когда понял, что они, вроде как, целуются, он, пьяный, так и продолжал смотреть на Андрея, который тоже вдруг поднял на него глаза. Сцена эта была странной. Тёмный тесный «предбанник» звукозаписи, оглушающая музыка, пьяные тела вокруг, и среди всего этого две пары глаз, уставившиеся друг на друга. Взгляд Андрея был уставшим, но в то же время дерзким. Он напоминал Михе дикого медведя, попавшего в капкан и неспособного выбраться, но готового перегрызть глотку любому, кто посмеет подойти слишком близко. Горшок однажды видел такого, когда в детстве батя пытался приучить его к охоте. Эта сцена с бедным измученным животным навсегда отпечаталась у Михи в памяти. И сейчас он почувствовал как волна мурашек пробежала по его позвоночнику то ли потому, что он вспомнил ту сцену, то ли потому, что у Андрея почему-то был взгляд, как у того медведя. И взгляд он этот не отводил – ждал нападения. Мурашки, спустившиеся вниз по михиной спине, перекочевали вперёд, и он почувствовал, как в паху твердеет. Анфиса, всё это время продолжавшая его целовать, видимо тоже это почувствовала и начала об него тереться. В этот момент Андрей вскочил и пулей вылетел из комнаты, но никто, если и мог, не обратил внимания. Никто, кроме Михи. Он аккуратно отстранил от себя удивлённую Анфису, и осторожно выполз из под неё. – Отлить надо, – кинул он прежде, чем тоже умчаться наружу. Князь далеко не убежал. Стоял за углом, пытаясь зажечь сигу. Миха так его и нашёл по звуку чирканья выдохшейся зажигалки и матов. – Да, блять, работай, сука, – тихонько ругался Андрей, и в ночной прохладе изо рта его появился пар. Миха молча достал свою зажигалку и помог Князю прикурить, держа руки лодочкой около его лица, чувствуя тёплое дыхание Андрея на коже. Весь вечер напоминал ему ту тусу на даче у Балу, и он хмыкнул себе под нос. Зачем судьба продолжала их так сводить? Может, это шанс всё исправить? – Чё ржёшь? – спросил Андрей, не глядя на него. – Тебе это ничё не напоминает? Андрей огляделся и даже бросил осторожный взгляд на Мишу. – Туса у Балу после первой записи? – неуверенно предположил Андрей. – Ага, – Миха улыбнулся. Прям как раньше: они на одной волне. И, смелый от выпитого или пьяный от смелости, неожиданно для себя заговорил откровенно, – Знаешь о чём я думаю? Помнишь, мы говорили про судьбу? Я ж до сих пор в это верю. Иначе, как получается, что мы во второй раз вот в таком положении оказываемся? Только теперь я с девушкой. Миха хмыкнул, а Андрей грустно вздохнул. – Мих, не начинай, а. – Я уже начал, – всё пережитое за этот год и алкоголь, выжратый в эту ночь, придавали Горшку смелости, и он развернул Андрея к себе. – Я понимаю, ты меня знать не хочешь. Я бы тоже на твоём месте, наверное, также сбежал. Но ты послушай. То, что есть у нас, так просто просирать нельзя. Ты думаешь забьёшь и найдёшь кого-то другого, с кем будет так, как у нас? Думаешь они напишут тебе лучше музыку, чем я? Думаешь поймут твои рассказы? Я знаю, что не найду никого, кто напишет мне такие тексты. Потому что такой шанс даётся только раз. Мы не можем его проебать, понимаешь? Ну давай переиграем. Будет всё как до того, как мы… Андрей замотал головой и снова отвернулся, встав к Михе боком. На мгновение повисла тишина. Князь докуривал сигарету, уже явно всасывая фильтр. Миха хотел было продолжить, но Андрей наконец заговорил. – Это ты не понимаешь, Мих. Как я могу после того? – его голос дрожал. – Я же пытался, честно. У меня до этого никогда… Я до сих пор не понимаю, что произошло. Может это и есть твоя судьба, о которой ты талдычишь, и мне от неё не сбежать. Я, знаешь, там в армейке даже пробовал смотреть на других… Помнишь того, который Любэ слушает? Мы же с ним сначала подружились, и он вроде даже не урод, но с ним не было, как с тобой. А потом он меня вообще выбесил так, что я ему морду набил. И вот как так? Мы ж с тобой тоже тогда вроде как подрались после твоего прихода, а я от этого только… Ну ты знаешь. Ты прости меня. Но я не могу. Не знаю, может ещё через годик. Думал, если долго тебя видеть не буду, то забудется. Но как приехал, сразу понял, что нихрена. Не могу я с тобой рядом быть. Всё время, пока Князь мямлил, у Горшка в пьяной голове со скрипом крутились винтики, но так и не докрутились до понимая того, вокруг чего топтался Князь. – Ты за что извиняешься, Андрюх? – спросил он наконец, сконфуженно. Андрей посмотрел на него измученным взглядом. Этот медведь больше не мог драться. – Мих, только не заставляй меня это вслух произносить, – он вздохнул, но продолжил. – Это ж я тогда тебя к себе притянул. А ты ещё и угашенный был. Клянусь, я не планировал этого, просто остался, чтоб ты там один не валялся во время прихода. Прости меня, Мих. Михе хотелось ржать и бить кулаками в стены. Его одолевала дилемма, слишком сложная для его пьяного мозга. С одной стороны, Князь вроде только что признался, что сам его хотел и тоже об этом жалел. Ну разве это не идеальный расклад (или хотя бы меньшая из всех возможных зол). Им сейчас впору поржать и сойтись на том, что это была парная истерия / пьяные эксперименты / ошибки молодости, пожать друг другу руки и забыть. С другой стороны, Князь только что признался, что сам его хотел. И, кажется, хотел до сих пор. И всё встало на свои места: Андрей бежал не от страха перед тем, что натворил Миха, а от страха перед собственным, таким же, как его, желанием. И избегал он его по той же причине. И стихи, что однажды прислал, были не про Миху, а про него самого. И Миха, перевоспитывавший себя весь этот год и удачно, как ему казалось, справлявшийся, не знал, что ему делать, потому что теперь чётко видел, что они – судьба. Как часто людям удаётся найти того, кто полностью их понимает, дополняет, отражает; кто после года расставания пишет песню о своих чувствах, которая в точности описывает, как себя чувствуешь ты? Миха безнадёжно верил в судьбу и знал, что это – она, и её нельзя просирать, поэтому он, не давая себе больше ни о чём думать, шагнул вперёд. – Какой же ты всё-таки дурак, – сказал он, прежде чем снова прижал Андрея к стене, как тогда, и накрыл его рот своим. Андрей, кажется, пытался возмущаться и даже отпихнуть от себя напирающего Горшка. Тот немного отстранился, прижимаясь к Князю лбом, как тогда к стене, и прошептал: – Андрюх, это не ты. Это я. Или думал, что это я тебя заставил. И гнобил себя, пытался исправиться. Но если ты тоже, то зачем тогда…? Мы – судьба. Я никого, как тебя… Миха тяжело дышал, ему было тяжело сформулировать мысли. Да и к чему сейчас слова, Андрей же должен всё понимать. Миха вновь прижался к нему губами, но тут же почувствовал мягкое, но уверенное касание ладоней Андрея к своей груди и – толчок. Миха отстранился. – Ты чё? – искренне удивился он. – Это ты чё? – передразнил его Андрей как в старые добрые времена, только голос у него был совсем невесёлый. – Я не пидор. – Так и я не пидор, – просто ответил Миха, хлопая глазами. – А это чё тогда? – Два друга вышли покурить, – пошутил пьяный Горшок, но Князь его юмора явно не оценил. – Андрюх, ну чё ты? Это ж мы. Вроде ж только что всё выяснили. – Миш, ты реально не понимаешь? – зашипел Князь. – Мы выяснили, что оба жалеем об ошибке, которую совершили, и претензий друг к другу не имеем. Давай не будем снова на те же грабли наступать. Последнее Миху задело. – Это ты, Княже, ничего не понимаешь. Я тебе ещё раз повторяю: мы судьбой друг другу даны. Ты это знаешь. Я это знаю. Мы могли бы пройти мимо друг друга, даже не заметив – два парня всё-таки. А мы заметили. И наплевали на всё. – Вот именно что наплевали… – А ты что хочешь? Выбросить это нахуй? – перебил его Миха. – Кинешь меня и группу? Пойдёшь контрактником всю жизнь служить или в реставрационку вернёшься? Ты ж двоечник, кому ты там нахуй сдался? – А без этого – Князь указал пальцем на пространство между ними, – ты мне в группе не дашь остаться? – Без этого ты сам не сможешь остаться. – Смогу! Я что тебе и пытаюсь втолковать. Давай как раньше или по-новому. Как все нормальные люди. Они не ругались. Не кричали и рук не заламывали. Только смотрели друг на друга пристально, всё ещё стоя слишком близко, не отнимая друг от друга рук. – Значит я не смогу, Андрюх, – выдохнул Миха. – Понимаешь, я один раз попробовал, как мы можем с тобой быть, и теперь мне надо ещё. Если я около тебя буду, особенно зная теперь, что ты тоже этого хочешь, я не смогу притворяться, что мы как все, что у нас как с другими. Мне надо тебя, понимаешь? Князь смотрел на него, качая головй, будто не веря ни единому его слову, и вдруг горько усмехнулся. – А Анфиса твоя? – Да при чём тут Анфиса? – рассердился Миха, потому что не знал на самом деле, что на это ответить. Хотел бы он знать, где у Андрея был переключатель с рассудительного и спокойного поэта на не думавшего дважды и творящего хуйню панка, чтобы сейчас выбрать второе. Но даже пошутить про это Миха не успел. Слова Андрея, как показывала практика, обладали магической силой. Вот и сейчас они то ли вызвали, то ли предсказали появление Анфисы. Дверь открылась и её голос позвал из-за угла: – Миш, ты тут? Князь посмотрел на него с вызовом и отнял руки с его груди. – Блять, – ругнулся Миха шёпотом, всё ещё не двигаясь с места. Он понимал, если сейчас отпустит Князя, тот прямо с этого места сбежит от него ещё на год, но в то же время, если Миха продолжит тут стоять и вот так удерживать его, то Анфиса их обязательно найдёт, а тут картина маслом. Время шло. – Иди, – вдруг прошептал Андрей, спокойно глядя ему прямо в глаза. Миха бросать его не хотел, но, поколебавшись ещё пару секунд, быстро прижался к Князю губами – тот не сопротивлялся, но и не ответил – и наконец отпустил его. И снова стало холодно, как тогда, на даче. Этот холод Миха чувствовал без Андрея весь следующий год.