Глава 3: В горах

      Внутри вертолета Ми-8 грохот был оглушительным. Вибрация проникала в кости, смешиваясь с запахом авиационного керосина, пота и холодного металла. Чонгук сидел напротив Тэхёна, их колени почти соприкасались в тесном салоне. Каждый избегал взгляда, сосредоточившись на проверке снаряжения: страховочные системы, карабины, ледорубы, сигнальные ракеты. Инструктор Чхве, пристегнутый у открытой двери, орал сквозь гул:       — Точка «Волк-5»! Высота 2800! Температура за бортом -15! Время до высадки — три минуты! Последний шанс передумать, альфы! — его ухмылка была видна даже в затемненном салоне. — Готовьтесь к объятиям суровой романтики!       Тэхён резко дернул стропу своего рюкзака, проверяя крепление. Его взгляд случайно скользнул по рукам Чонгука — пальцы в тактических перчатках быстро, автоматически перебирали карабины. Точные, как скальпель, — мелькнула невольная мысль. Он тут же подавил ее, глядя в черную бездну за дверью. Чонгук почувствовал этот взгляд — тяжелый, оценивающий. Он поднял голову. Их глаза встретились на долю секунды. Воздух в салоне словно сгустился, наполнившись невысказанным вызовом и тем странным электричеством, что всегда возникало между ними. Оба резко отвели взгляд. Враг. Соперник. Ничего больше, — напомнил себе Чон, сжимая рукоять ледоруба.

***

      Холод ударил в лицо, как тупым ножом, едва ноги коснулись хрустящего наста. Вертолет, черная стрекоза, уходил в свинцовое небо, оставляя альф в абсолютной, давящей тишине. Под ногами — бескрайнее море снега, разбитое черными скальными зубами пиков. Воздух звенел от мороза и безмолвия. Чонгук автоматически проверил крепление 30-килограммового рюкзака («Зубр»), ощутил вес АК-12 на груди, тактический нож «Витязь» на бедре. Задание «Беркут»: 48 часов, 42 км по прямой, горный перевал «Орлиное Крыло», условные засады инструкторов. И он — напарник. Проблема. Угроза. Источник этого невыносимого внутреннего смятения.       Тэхён стоял в пяти метрах, поправляя ремень разгрузки. Его фигура на фоне бескрайней белизны казалась монолитной, незыблемой. Но Чонгук знал: под броней — тот же хаос. Он видел, как Ким перед вылетом незаметно стер иней с клапана термоса — жест почти заботливый, нелепый для его образа. Слабость? Чонгук отвернулся, сердце сжалось от досады.       — Карту, — Ким протянул руку, не глядя. Голос хриплый, сразу пересохший на морозе.       Чонгук молча развернул ламинированную схему участка «Клык», прижал уголки варежкой к плоскому камню. Их пальцы в толстых перчатках едва соприкоснулись над изломанной линией маршрута. Оба отдернули руки, будто коснулись оголенного провода. Напряжение витало в воздухе, густое, как горный туман.       — Южный склон, — указал костяшкой пальца Чонгук, заставляя голос звучать ровно, по-командирски. — Короче на семь километров. Градиент 65%. Встречный ветер, порывы до 15 м/с. Риск срыва и обморожения выше.       — Северный — на 10 км длиннее, — парировал Тэхён, его взгляд, острый и неумолимый, впился в Чона. — Но есть укрытия в скальных разломах, меньше ветра. Боишься сложного пути, вундеркинд? Или твои алгоритмы не просчитали силу стихии?       Старая игра в кошки-мышки. Но ставки сегодня были выше — их жизни.       — Боюсь, что твоя генеральская голова замерзнет, и мне придется тащить твой труп до «Беркута», — бросил Чонгук, суя карту в нагрудный карман разгрузки. Ложная бравада. — Юг. Решаю я. Тактическое преимущество важнее сиюминутного комфорта. Идем.       Альфа рванул вверх по крутому снежнику, втыкая кошки в ледяную корку, не оглядываясь. Через тридцать секунд услышал за спиной тяжелое, ровное дыхание Тэхёна. Его присутствие ощущалось физически — как дополнительный груз, как прицельная метка между лопаток. Запах. Дым, кожа, холодный пот и что-то неуловимо его, Тэхёново, — пробивался сквозь стерильную ледяную чистоту воздуха, сводя с ума навязчивостью. Чонгук ускорился, заставляя мышцы гореть, пытаясь оторваться, убежать от этого магнетизма. Но Ким держался в двух шагах, его тень на ослепительно белом снегу сливалась с его собственной в одну уродливую, предательскую фигуру. Их связь была видимой, как шрам.

***

      Подъем превратился в ад. Снег по пояс на пологих участках, коварные карнизы, готовые обрушиться под весом, скальные выходы, отполированные ветром до зеркального льда. Ветер выл в ущельях, вырывая дыхание, обжигая лицо колючими кристалликами льда. Молчание стало их последней крепостью, единственной защитой от невыносимой близости и того магнитного притяжения, что росло с каждым шагом, несмотря на всю ненависть. Они шли, связанные невидимой цепью вражды и чего-то бесконечно более древнего и опасного.       Ледяной ветер выл в ушах, когда Чонгук увидел, как снег под ногами Тэхёна внезапно провалился. Тело альфы исчезло в черной щели, осталась только цепкая хватка его руки на краю.       — Не двигайся! — голос Чона прозвучал чужим, животным.       Мышцы сработали раньше мысли. Он рухнул на колени, впиваясь пальцами в запястье Тэхёна сквозь толстую ткань куртки. Костяшки хрустнули от напряжения.       Отпусти! — орал разум. «Он твой враг! Его смерть — твой путь к вершине! Один рывок — и никаких «истинных пар», никакого позора!»       Но руки — предательские, слепые — не слушались. Они впились в Тэхёна с силой, ломающей кости, тянули вверх, против веса снаряжения, против законов физики, против собственной воли.       «Свой! Защити!» — ревел инстинкт где-то в подкорке, древний и неумолимый.       Это слово — «свой» — обожгло сильнее ледяного ветра. Предательство. Предательство всего, во что он верил: разума, дисциплины, четких расчетов. Тело оказалось врагом, сильнее его.       — Отпусти, блять! — Тэхён вырывался, лицо искажено яростью, но в глазах — тот же животный ужас перед этой связью. — Упадем вместе!       Чонгук не отпускал. Не мог. Даже когда лед под его коленями затрещал, даже когда мышцы горели огнем. Он рванул его на себя с рычанием, чувствуя, как сухожилия натягиваются до предела.       Они рухнули в снег, грудь к груди, дыхание спуталось в клубах пара. Сердца бились в унисон — бешеный ритм, одинаковый для обоих.       — Ты… конченый идиот… — Тэхён отполз, вытирая снег с лица. Его пальцы дрожали.       Чонгук вскочил, отряхиваясь, стараясь скрыть дрожь в коленях.       — Не благодари, — бросил он, голос хриплый от напряжения. — Просто не хотел заполнять кипу отчетов о потере напарника из-за его криворукости.       Ложь. Грубая и прозрачная, как горный лед.       Но правда — что его тело выбрало Тэхёна вопреки логике, вопреки ненависти — была страшнее любой пропасти.       

***

      Ночь застала их на узком, коварном карнизе под нависающей скалой — единственном относительно безопасном месте на этом проклятом склоне. Разбить палатку «Зубр» здесь было невозможно. Снег валил густой, мокрой пеленой, видимость упала до двух метров. Столбик мини-термометра на комбезе Чонгука показывал -24°C. Смерть от переохлаждения была не абстракцией, а реальностью, дышащей в спину.       — Костер, — скомандовал Тэхён срывающимся от холода голосом, яростно сгребая снег складной саперной лопаткой до темной, мокрой скальной породы. — Сейчас же. Или к утру нас подберут ледяными болванками. Ищи сушняк.       Чонгук молча кивнул, доставая «Витязь». Он пробился к низкорослой, искривленной ветрами и временем сосне, рубя сухие, смолистые ветки у самого ствола. Руки не слушались, пальцы внутри перчаток онемели, потеряв чувствительность. Он видел краем глаза, как Тэхён в десяти шагах тщетно пытается чиркнуть армейской зажигалкой Zippo — пальцы в толстых перчатках слишком неповоротливы, слишком одеревенели от холода. Пламя не зажигалось. Отчаяние и злость читались в каждом его движении.       — Дай сюда, — Чон выхватил зажигалку из окоченевших пальцев. Их руки коснулись. Искра — не от кремня, а внутренняя, нервная — пробежала по позвоночнику. Взгляд — быстрый, острый, полный того же шока и раздражения. Чонгук скинул правую перчатку зубами, ощущая, как мороз мгновенно обжигает кожу. Чиркнул колесиком. Маленькое желтое пламя робко заколебалось, дрожа на ветру. Он поднес его к смолистой растопке, прикрывая ладонью, жертвуя теплом ради жизни. Пламя схватилось, зашипело, побежало по смоле, пошел густой, едкий дым. Тэхён моментально придвинулся, заслонив хрупкий огонек своим телом от порыва ветра. Они сидели так близко, что колени почти соприкасались, а скудное тепло от крошечного, но такого важного костра было единственной преградой между ними, единственным источником жизни в этом ледяном аду. Запах мокрой шерсти, едкого дыма и его — Тэхёна — кожа, холодная сталь, соленый пот и что-то невыносимо родное, глубокое, альфа — заполнил крошечное пространство между ними, окутал плотнее термоодеяла. Чонгук закрыл глаза, пытаясь заглушить это наваждение, сосредоточиться на тепле огня.       — Почему… «Стальной Крест»? — вопрос вырвался у Чонгука сам, глухой, продирающий пересохшее горло. Чтобы заглушить тишину? Чтобы не слышать бешеный стук собственного сердца, громче воя ветра? Или чтобы наконец узнать врага? Или… что-то еще?       Тэхён не сразу ответил. Он подбросил в жадное пламя толстую смолистую щепку, наблюдая, как огонь лижет дерево, пожирая его.       — Отец, — одно слово, произнесенное тихо, но с такой силой, что оно перекрыло гул ветра. — Генерал Ким Сон Нам. Потомственный военный. Герой трех кампаний, — пауза. Альфа подбросил ещё щепку. — Наследник. Продолжатель династии. Выбора не было. Никогда не было. Как у пули в стволе. Только вперед. Только победа. Любой ценой, — он повернул голову, пламя отражалось в его темных глазах, делая их бездонными. — А ты? — голос был низким, без привычной колкости. Почти… заинтересованным. — Вундеркинд. Гений тактики. Мог бы щелкать формулы в теплом НИИ за стеклопакетом. Спасать мир с калькулятором и чашкой кофе. Зачем тебе эта грязь, этот ледяной ад, этот постоянный риск? Романтика?       — Формулы не останавливают пули, — тихо, глядя на огонь, а не на Тэхёна ответил Чонгук. Говорить было больно. Гораздо больнее, чем от пронизывающего холода. — Мой старший брат… — голос дрогнул. Имя «Минсок» обожгло горло, как раскаленный штык. — «Альфа» группы «Вепрь». Лучший из лучших. Погиб в Сирии. Два года назад, — Чон сглотнул ком, вставший колом. — Из-за ошибки в тактике разведки. Глупой, детской, предотвратимой ошибки в расчетах маршрута. Его группа попала в засаду… — Чонгук замолчал, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони даже через перчатки. Пламя костра дрожало в его влажных глазах. — Я должен был убедиться, что такое больше не повторится. Никогда. Создать идеальную систему. Безупречный алгоритм победы. Спасти тех, кого еще можно спасти. Даже если цена этому… — он махнул рукой в темноту, в снежную пелену, в бесконечную, враждебную пустоту гор, — …вот это. Холод. Боль. Страх. И люди, которые… — он не договорил, бросив быстрый взгляд на Тэхёна.       Огонь трещал, отбрасывая дрожащие тени на скалистые стены пещеры. Ким подбросил смолистую ветку в пламя, избегая взгляда Чонгука. Дым щекотал ноздри, перебивая на мгновение его запах — этот проклятый запах хвои и стали, который въелся в подкорку.       — Идеалист, — сорвалось у него, и он тут же стиснул зубы. Голос звучал… чужим. Слишком тихим. Слишком… понимающим. Как будто говорил не он, а кто-то другой — кто-то слабый, кто-то, кто мог позволить себе сочувствие.       Он ненавидел этот тон почти так же, как ненавидел Чонгука за то, что тот его вызвал. За то, что заставил говорить. За то, что вытащил на свет эту гниющую правду, которую Тэхён годами хоронил под слоями дисциплины и злости.       — Мир не идеален, — продолжил он, уже резче, пытаясь вернуть привычную колкость. Но слова о пуле-дуре и сволочи-случайности выходили какими-то… изношенными. Как старая форма, в которой уже не воевать.       Альфа посмотрел на свои руки — покрытые шрамами и обветренные, но сейчас дрожащие у костра. Руки солдата. Руки, которые должны сжимать оружие, а не… что? Поддерживать? Помогать?       — Люди ошибаются, — Тэхён бросил в огонь еще одну ветку, слишком резко, чтобы искры взметнулись вверх. — Даже гении с их безупречными формулами.       Голос снова стал твердым, почти злым. Но внутри что-то сжималось — нечто старое и болезненное, что он обычно глушил тренировками до изнеможения. Отец называл это слабостью. Но здесь, в этой проклятой пещере, перед этим проклятым костром, с этим проклятым альфой, который смотрел на него слишком понимающими глазами… эта «слабость» вдруг показалась просто правдой.       — Знаю, — Чонгук встретил взгляд напротив. Впервые без стены, без шипов, без маски. С усталой, горькой откровенностью человека, видевшего дно. — Но я должен попытаться. Это… единственный способ дышать после того дня. Единственное, что имеет смысл.       Огонь освещал лицо, снимая маску холодного, безупречного, недосягаемого вундеркинда. Тэхён видел глубокую, копившуюся годами усталость в запавших глазах, красный, воспаленный след начинающегося обморожения на скуле, легкую, неконтролируемую дрожь в уголках сжатых губ. Он видел человека. Со своей неподдельной болью, своей сжигающей целью, своей хрупкостью под броней гения и силы. И это откровение было страшнее и сильнее любого врага, любой горной вершины. Оно обезоруживало.       — Спи, — хрипло приказал Тэхён, поправляя поленья костра, отводя взгляд. — Я первый дежурю. Два часа. Потом разбужу. Спорить бесполезно.       Чонгук не стал спорить. Он завернулся в серебристое термоодеяло из НАЗа, отвернувшись лицом к холодной, безразличной скале. Но сон не шел. Он чувствовал спину Тэхёна за своей спиной — твердую, неподвижную, бдительную. Слышал его ровное, глубокое дыхание, сливавшееся с шумом ветра и треском огня. Ощущал присутствие не как угрозу, а как… точку опоры. Странное, предательское чувство безопасности в сердце бури. Как будто этот человек, этот враг, с автоматом на коленях и взглядом, устремленным во тьму, был единственной реальной защитой в этом рушащемся мире. Альфа заснул под этот примитивный ритм — дыхание, треск огня, вой стихии — с незнакомым чувством обретенного убежища.

***

      Утро встретило их ледяным, но ослепительно ярким солнцем. Снегопад прекратился, открывая головокружительные виды заснеженных пиков, черных скальных пирамид и четкий, как лезвие, путь к перевалу «Орлиное Крыло». Напряжение между ними не исчезло, но трансформировалось — стало менее враждебным, более терпимым, вынужденно уважительным. Оно витало в воздухе, как морозная дымка, — ощутимое, но не удушающее. Они шли молча, но уже не как два пленника в одной клетке, а как солдаты, связанные одной миссией, одной судьбой на этом клочке ледяного ада.        Чонгук шел первым, читая карту и невидимые следы ветра на снегу, выбирая оптимальный курс с холодной точностью компьютера. Тэхён шел сзади, держа разумную дистанцию, но его взгляд постоянно сканировал склоны, скалы, небо — ищущий угрозу радар. Без слов. Без лишних жестов. Их движения, после совместно пережитого кошмара, были отлажены до автоматизма.       Они молча поделились скудным завтраком — энергетическими батончиками и глотком ледяной воды из термоса. Тэхён протянул Чонгуку термос первым. Молча. Чон кивнул — коротко, по-деловому. Благодарность висела в воздухе ненужным грузом. Они миновали участок, помеченный на карте жирным красным крестом — лавиноопасный склон. Шли быстро, но осторожно, прислушиваясь к «дыханию» снега. Чонгук ловил себя на мысли, что доверяет чутью Тэхёна — тот шел, выбирая путь инстинктивно, его шаги были уверенными на опасном участке. Как будто чувствует гору, — подумал Чонгук с досадой, отметив это в себе. Доверие. Оно прокрадывалось, как вода в трещину льда.

***

      Тишину, звенящую после преодоления опасного участка, разрезал резкий, искусственный хлопок. Сигнал учебной «засады». Имитация боя началась.       — Укрытие! 10 часов! Валун! — крик Тэхёна был мгновенной реакцией. Он не раздумывал, хватая Чонгука за разгрузочную систему и мощным, отработанным рывком бросая его за прикрытие массивного, покрытого снегом валуна.       Пули с краской (учебные, но оставляющие синяки и ощутимую боль) застучали по камням рядом, оставляя ярко-оранжевые и зеленые пятна. «Противник» — инструкторы с курса горной спецразведки — засели выше по склону, мастерски используя естественные укрытия: скальные выступы, поваленные ветром деревья.       — Три ствола! — Чонгук выглянул на долю секунды, мозг автоматически зафиксировал позиции, углы обстрела, сектора поражения. Голос был спокоен, холоден, как на полигоне. — Двое справа, за скальным выступом «Игла», высота 30 метров, дистанция 150. Один слева, в укрытии за поваленной лиственницей «Берлога», высота 20, дистанция 100. Перекрывают единственный проход к седловине перевала.       — Дымовая! Между «Иглой» и «Берлогой»! — Тэхён выдернул чеку РГД-У зубами, бросая гранату вытянутой рукой. — Смена магазина, прикрой! — рывком вставил новый магазин, ударив по нему ребром ладони. — Чон, к «Шишке» через ложбину! Используй мертвую зону за валуном!       — Согласен! Ветер устойчивый, северо-западный, донесет дым за 5-7 секунд! — Чонгук кивнул, проверяя магазин своего АК. Ни секунды сомнения, спора или попытки оспорить план. Абсолютное доверие в бою. Оно сформировалось само, как горный хрусталь под давлением.       Белая, едкая, плотная стена дыма выросла точно в указанном месте, скрывая проход. Они рванули синхронно, как по невидимой команде, низко пригнувшись, ноги впивались в снег, автоматы наготове. Чонгук чувствовал Тэхёна сбоку — его мощь, его скорость, его абсолютную, звериную уверенность в движении. Они дополняли друг друга в этом смертельном танго, как клинок и ножны. Добрались до валунов у сосны «Шишка», укрылись за камнями, дыхание ровное, боевое, адреналин бодрил, гнал усталость.       — Фланг левее, к тому камню с расщелиной «Щель», — Тэхён быстро сменил магазин, его глаза метались, высматривая цель в разрывах дыма. Голос командный, но без прежней ненависти. — Я дам длинную очередь на подавление, ты делай рывок! Оттуда — контроль над тропой! Я за тобой!       Чонгук кивнул, готовясь к броску. Он доверял этому прикрытию. Бездумно. Безоговорочно. Как собственному сердцебиению. Он глубоко вдохнул, сгруппировался, сделал шаг из-за укрытия, перенося вес тела вперед…

***

      Хлопок выстрела прокатился эхом по ущелью, но Тэхён понял всё ещё до этого звука.       Он увидел, как тело альфы вдруг неестественно дёрнулось — не так, как падают от учебных патронов. Увидел алый фонтан, брызнувший из-под ребра, окрашивающий ослепительно белый снег в цвет, который он ненавидел больше всего на свете.       — ЧОНГУК!       Мир накренился, потерял краски. Ослепительно белый снег стал серым, потом черным. Чон почувствовал, как колени подкашиваются, как холодный камень бьет в щеку. Теплая, липкая волна растекалась под курткой, по животу. Кровь. Моя кровь. Последнее, что он ощутил, прежде чем тьма накрыла с головой, погружая в беззвучный вакуум — сильные руки, подхватившие его под мышки, резкий, металлический запах крови (своей?), смешанный с едким дымом и его — Тэхёновым — запахом кожи, пота и чего-то неистово родного. И голос. Голос, звенящий отчаянием, бешеной яростью и сломом, прямо над ухом, проникающий сквозь нарастающий гул в голове:       — Держись! Слышишь меня, вундеркинд?! ДЕРЖИСЬ, ЧЕРТ ТЕБЯ ДЕРИ! ОТКРЫВАЙ ГЛАЗА! Я НЕ ДАМ ТЕБЕ УМЕРЕТЬ! НЕ ДАМ! ТЫ СЛЫШИШЬ?!       Руки, державшие его, дрожали от напряжения, от страха. Но держали крепко. Неистово крепко. Как тогда у расщелины. Как будто больше ничего в этом жестоком, ледяном мире не имело никакого значения. Только он. Только его жизнь.

***

      Темнота сомкнулась над Чонгуком, густая и безвоздушная. Но она длилась лишь мгновение — невыносимая боль в боку разорвала её, как бумагу. Он застонал, пытаясь вдохнуть, но воздух не шёл, застряв где-то в пересохшем горле, перекрытый шоком. Мир плыл, мелькали обрывки — свинцовое небо, ослепительно белый снег, залитый чем-то алым, и над ним — лицо Тэхёна. Не каменная маска лидера, а искаженное гримасой чистого, первобытного ужаса. Глаза — огромные, темные, полные незнакомой паники.       — Чонгук! Держись! — голос Кима ревел прямо над ухом, заглушая звон в собственной голове. Альфа чувствовал руки — сильные, железные — под своими подмышками, яростно тащившие его тело по снегу к ближайшему укрытию, низкому скальному выступу. Каждое движение отдавалось огненным взрывом в ране. — Открой глаза, блять! Смотри на меня!       Чонгук попытался сфокусироваться. Боль была всепоглощающей, центром мироздания. Он увидел Тэхёна вплотную, его дыхание, парящее на морозном воздухе, смешивалось с его собственным, прерывистым и хриплым. На щеке Тэхёна — брызги крови. Его крови. Запах железа, пороха и его — Тэхёна — кожи, пота, дыма — ударил в ноздри, странным образом яснее, чем когда-либо.       — Снай…пер… — прошептал Чон, с трудом выталкивая слова. — Настоящий…       — Заткнись! Экономь силы! — Тэхён рывком втащил альфу за валун, мгновенно развернувшись, автомат АК-12 уже наготове, ствол метнулся вверх, сканируя склон, откуда пришла смерть. Его движения были резкими, звериными, полными ярости. Но руки, только что державшие Чонгука, слегка дрожали. — Чхве! Любой! Слышите?! Раненый! Настоящий выстрел! Код «Кровавый Орёл»! Повторяю, «Кровавый Орёл»! — голос альфы, передаваемый по рации, был низким, хриплым, но невероятно мощным, перекрывающим вой ветра. Ответа не последовало — только треск помех. Горы. Глушили сигнал.       Тэхён выругался сквозь зубы, коротко и страшно. Он бросил взгляд на Чонгука. Тот лежал на боку, лицо пепельно-серое под камуфляжной краской, губы посинели. Алая лужа растекалась по снегу, яркая, нереальная на фоне белизны.       Он умирает. Мысль ударила Тэхёна с леденящей ясностью. Прямо у меня на руках.       И это не было мыслью о потере напарника или провале миссии. Это было нечто глубже, первобытнее. Чувство, похожее на то, когда у него в детстве погиб пес — только в тысячу раз сильнее. Острая, режущая пустота, разверзающаяся в груди. Нет.

***

      Тэхён рванул альфу на себя, скидывая рюкзак одним движением. Руки, обычно такие твердые и точные, тряслись, когда он расстегивал замки разгрузки Чонгука, срывал пуговицы куртки, а затем и термобелья. Холодный воздух обжег кожу, но Тэхён его не чувствовал. Он видел только рану — небольшое, аккуратное входное отверстие под ребрами справа, из которого сочилась темная кровь. Пуля вошла, не вышла. Внутреннее кровотечение. Смерть в горах от такой раны — вопрос часов, если не минут.       — Держись, вундеркинд, — прошипел Ким, уже роясь в своем НАЗе. Пальцы, делавшие катетеризацию в темноте, теперь дрожали, вскрывая упаковку Celox — позор для бойца спецназа, но страх за Чонгука оказался сильнее гордости. — Ты не имеешь права сдаться. Слышишь? Твои чертовы алгоритмы еще не совершенны!       Чон застонал, когда Тэхён нажал на рану сложенным бинтом из ИПП, пытаясь остановить кровь. Его глаза, мутные от боли, сфокусировались на лице Тэхёна. Он видел там не презрение, не злорадство, а… страх. И не за себя. За него. Этот взгляд обжигал сильнее огня.       — Ты… дрожишь, новенький, — прошептал Чон, с трудом выдавливая слова. Уголок его губ дрогнул в подобии усмешки. — Генеральские сыновья… не должны бояться…       — Заткнись, идиот! — Тэхён прижал бинт сильнее, чувствуя, как теплая кровь пропитывает ткань. Его пальцы скользили. Он быстро наложил гемостатическую повязку Celox прямо на входное отверстие, вжимая ее в зияющую рану до хруста гранул. Затем, оценив пульс на запястье Чонгука (слабый, нитевидный, едва уловимый), а потом и на сонной артерии (частыми, мелкими ударами), Тэхён сжал зубы. Внутреннее кровотечение. Эту чертову пулю внутри не достать, а кровь продолжала сочиться сквозь повязку, пропитывая ее темно-алым. Профилактики не существовало — только борьба с последствиями и гонка со временем. Его взгляд метнулся к жгуту CAT в аптечке, но он тут же отбросил мысль. Бедро? Глупость. Жгут бесполезен против раны в животе, он лишь отнимет ногу, не остановив кровь. — Боится не тот, кто дрожит, а тот, кому не за кого дрожать! — вырвалось у него неожиданно, резко. — Так что терпи! Ради меня терпи!       Чонгук смотрел на альфу широко раскрытыми глазами. Боль отступила на секунду, оттесненная шоком от услышанного. Ради меня. Эти слова, сказанные сквозь зубы, с яростью и отчаянием, прозвучали громче любого признания. Его сердце, и без того бешено колотившееся, сделало странный толчок.       Тэхён, закончив со жгутом, схватил термоодеяло из своего НАЗа. Его движения были резкими, точными, но когда он укутывал Чонгука, пальцы вдруг предательски дрогнули. Альфа бледнел на глазах, губы приобрели синеватый оттенок.       — Держись, — Ким провел мокрой ладонью по лицу Чона, смывая пот и кровь. Пальцы впились в челюсть, заставляя того приоткрыть рот. — Глотни.       Он поднес флягу к посиневшим губам, но вода лишь обтекла подбородок, смешавшись с кровью.       — Черт! — Тэхён рванул аптечку, доставая ампулу кордиамина. Укол в шею был резким, без церемоний. — Еще раз. Сейчас.       На этот раз Чонгук сглотнул. Через три мучительных выдоха веки дрогнули, появился первый осмысленный взгляд.       — Ты… — хрип вырвался из пересохшего горла.       Тэхён не ответил, доставая промедол. Его голос, обычно железный, неожиданно смягчился:       — Укол. Будет легче.       Игла вошла в мышцу плавно. Постепенно напряжение спадало с тела Чона, дыхание выравнивалось. Тэхён откинулся на пятки, вытирая окровавленные руки о снег. Внезапно его пальцы сами потянулись к бледной щеке альфы, но, едва коснувшись ледяной кожи, резко отдернулись, будто обожженные.       — Что за черт… — прошипел он себе под нос, сжимая дрожащие пальцы в кулаки. Но взгляд снова упал на осунувшееся лицо, и рука, уже осознанно, легла на висок Чонгука, задерживаясь там на секунду дольше, чем требовала необходимость.       — Ты… не имеешь права… — прошептал Тэхён, и голос его сорвался. — Не имеешь права умереть. Понял? Я… — Ким замолчал, сжал кулаки, глядя в сторону, где скрылся снайпер. Глаза снова загорелись холодным, смертоносным огнем. — Я его найду. И разорву. За то, что он посмел…

***

      Ночь снова застала их в горах. Тэхён нашел пещеру — небольшую, но сухую, скрытую за водопадом, превратившуюся в гигантскую ледяную сосульку. Он перенес Чонгука на себе, преодолевая боль и усталость, его дыхание было тяжелым, но движения — неуклонными. Он разжег костер из сухих веток, найденных у входа, поставил воду из термоса для чая, снова проверил повязку и пульс Чонгука. Действовал методично, как автомат, но взгляд его постоянно возвращался к бледному лицу напарника.       Чонгук дремал под действием кеторолака, но боль и холод не давали погрузиться в глубокий сон. Он чувствовал каждое движение Тэхёна, его тяжелые шаги, его дыхание. Чувствовал его взгляд — тяжелый, полный невысказанного. И тот странный, теплый толчок в груди, который возник после его слов «Ради меня», не уходил.       — Тэхён… — прошептал альфа, открывая глаза. Пламя костра отражалось в его темных зрачках.       Ким мгновенно оказался рядом, на коленях. — Что? Больно? Воды? — его голос был резким, но в нем не было прежней колкости. Была тревога.       — Нет… — Чонгук слабо покачал головой. — Просто… Зачем? Зачем ты это сделал? Рисковал собой… Тащил меня… Накладывал жгут… — Чон с трудом вдохнул. — Я же… твой враг. Соперник. Тот, кто мешает тебе быть первым.       Тэхён замер. Пламя костра играло на его напряженном лице, высвечивая морщины усталости у глаз, жесткую линию сжатых губ. Он долго молчал, глядя на огонь, а не на Чонгука.       — Враги… — наконец произнёс он тихо, голос его звучал глухо, с надрывом. — Соперники… Это… было просто. Удобно. Как броня, — Ким сжал кулаки. — Я ненавидел тебя. Ненавидел за то, что ты был лучше в тактике. За то, что инструкторы тебя хвалили. За то, что ты не боялся меня. За то, что… — он замолчал, сглотнув. — За то, что ты заставлял меня чувствовать.       Тэхён поднял глаза, и Чонгук увидел в них бурю. Ярость, стыд, страх и что-то еще… невероятно уязвимое.       — Я не понимал, что это. Это… сводило с ума. Альфа к альфе… Это противоестественно! Это слабость! Позор! — Ким говорил с горечью, с ненавистью к самому себе. — Я боролся. Пытался подавить. Отрицал. Встречался с той омегой из медсанчасти… Помнишь? Чтобы доказать… себе. Что я нормальный. Что это просто… химия. Глюк, — Тэхён горько усмехнулся. — Не сработало. Ее запах… он был как вода. А твой… — его взгляд впился в Чонгука. — Твой запах горел у меня в крови. Как напалм. Каждый раз, когда ты рядом, я… я теряю контроль. Я становлюсь не собой. И я ненавидел тебя за это. Больше всего.       Он замолчал, дыхание его сбилось. В пещере было слышно только треск огня и его тяжелые вдохи.       — А сегодня… — голос Тэхёна сорвался, стал тише, грубее. — Когда ты упал… Когда я увидел кровь… эту чертову кровь на снегу… — он закрыл глаза на мгновение, как будто отгоняя видение. — Я понял только одно. Что если ты умрешь… то и во мне что-то умрет. Навсегда. Что все это… соперничество, ненависть, злость… это была просто… глухая стена. За которой… — Ким не смог договорить. Слова застряли в горле. Но его взгляд, полный мучительного признания и безысходной правды, сказал все за него. Страх потери был сильнее страха перед позором, сильнее всех армейских уставов и законов омегаверса.       Чонгук смотрел на альфу. Боль от раны притупилась, уступив место другому чувству — огромному, теплому, болезненному и невероятно облегчающему. Стена между ними рухнула. Осталась только сырая, кровоточащая правда.       — Я тоже… боялся, — тихо произнёс Чонгук. Его голос был слабым, но ясным. — Боялся этого… притяжения. Боялся, что оно сломает мою карьеру. Мои планы. Что я стану посмешищем. Альфа, влюбленный в другого альфу… — он попытался усмехнуться, но получился лишь болезненный оскал. — Гений тактики, а просчитать собственную… химию не смог. Идиот, — Чон посмотрел на Тэхёна. — А когда полез за тобой в ту расщелину… а сегодня, когда тащил… Когда сказал «ради меня»… — он замолчал, чувствуя, как ком подступает к горлу. — Я понял… что карьера, репутация, штаб спецопераций… все это прах. По сравнению с этим… — Чонгук махнул слабой рукой в пространство между ними. — С этим безумием. С этим адом. С тобой.       Он протянул руку — ту, что была свободна от капельницы с плазмозаменителем, которую Тэхён умудрился поставить в полевых условиях. Рука дрожала. Тэхён смотрел на нее, как завороженный. Потом его собственная рука, сильная, с потертыми костяшками пальцев, медленно, нерешительно двинулась навстречу. Их пальцы сплелись. Не в рукопожатии воинов. Не в жесте соперников. А в хватке утопающих, нашедших опору друг в друге посреди бушующего океана. Холод отступал. Боль притуплялась. Оставалось только тепло его руки и тихий треск огня.       — Мы… оба идиоты, — хрипло пробормотал Тэхён, сжимая пальцы Чонгука. Его большой палец невольно провел по костяшкам. — Истинные… идиоты.       Тепло их сплетённых рук было единственным якорем в этом безумии. Но чем дольше длилась эта тишина, тем явственнее вставал перед ними ледяной призрак реальности: штабные кабинеты, медкомиссии, брезгливые взгляды сослуживцев. Всё, что они строили годами — карьеры, репутации, — могло рухнуть в одночасье из-за этого мгновения слабости.       Тэхён первым нарушил молчание, резко отводя взгляд:       — После эвакуации… — голос его звучал чужим, натянутым, как тетива.       — Знаю, — Чонгук сжал его пальцы в последний раз и отпустил. — После — будем чужими.       Костер потрескивал, отбрасывая дрожащие тени на стены пещеры. Где-то за снежной пеленой уже слышался гул вертолётов. Они сидели рядом, плечом к плечу, уже снова солдаты. Уже снова чужие. Только следы пальцев на запястьях друг друга ещё хранили память о том, что было минуту назад.

***

      Рация ожила на рассвете. Голос Чхве, обычно саркастичный, был жестким, как сталь:       — Ким! Чонгук! Докладывайте статус! Прием!       Тэхён, не спавший всю ночь, дежуря у входа в пещеру, схватил рацию. Голос его был низким, хриплым, но твердым:       — Чонгук ранен. Пулевое, сквозное? Нет, входное. Живот. Остановил кровь, жгут, кеторолак, внутривенная капельница с раствором. Состояние стабильно тяжелое. Температура 37.8. Настоящий снайпер. Ориентировочно — северный склон пика «Клык», высота 3200. Камень «Седло». Прием.       На другом конце короткая пауза, затем:       — Понял. Группа «Ястреб» выдвинулась к вам. ЭТА — 3 часа. Держитесь. Снайпер — наш или чужой? Прием.       — Не наш, — Тэхён бросил взгляд на спящего Чонгука. Лицо того было менее пепельным, дыхание ровнее. — Чужак. Цель — Чон. Четко. Прием.       — Понял. Ожидайте «Ястреба». Не вступайте в контакт. Повторяю, не вступайте! Укрыться и ждать! Чхве, конец связи.       Тэхён положил рацию. «Не вступать в контакт». Приказ был ясен. Разумен. Но в его груди бушевал холодный, методичный гнев. Кто-то выстрелил в его Чонгука. В его истинную пару. И этот кто-то был где-то там, на склоне, возможно, все еще наблюдая в прицел.       Альфа подошел к Чонгуку, поправил термоодеяло. Тот открыл глаза. Они были ясными, хоть и уставшими.       — «Ястреб» в пути, — тихо произнёс Тэхён. — Три часа.       Чонгук слабо кивнул. — Снайпер… — прошептал он. — Он может уйти… или попробовать снова…       — Он не уйдет, — голос Тэхёна был ледяным, как горные вершины за пределами пещеры. В нем не было ярости. Была только смертельная уверенность. — Я не дам. Он сделал ошибку. Он выстрелил в тебя. Теперь он мой.       Чонгук посмотрел на альфу. Видел в его глазах ту же неукротимую силу, что и всегда, но теперь очищенную, сфокусированную. Не на соперничестве. На защите. На мести.       — Ты… не должен… — начал он, но Тэхён приложил палец к губам. Жест был неожиданным, интимным.       — Молчи. Копи силы, — Ким встал, взял свой АК-12, проверил магазин. — Я не уйду далеко. Просто… разведаю подходы. Чтобы «Ястреб» не попал в засаду, — это была ложь. Прозрачная. Они оба знали правду. Альфа шёл на охоту.       Чонгук хотел протестовать, но сил не было. Он только сжал руку Тэхёна, когда тот проходил мимо. Взгляд их встретился. Никаких слов не было нужно. Было понимание. И страх. Не за себя. За него.       — Вернись, — прошептал Чон. — Обещай.       Перед тем как исчезнуть в снежной пелене, Ким на секунду прижал окровавленную ладонь к груди — ту самую, что только что держала Чонгука. Жест был красноречивее любых слов       — Обещаю, — ответил он просто.       Чонгук остался один с треском костра и бешеным стуком собственного сердца. Страх за Тэхёна был острее боли в боку. Он вцепился в край термоодеяла — его взгляд оказался прикован ко входу в пещеру — слушая каждый шорох снаружи, молясь (впервые за годы) чтобы этот безумный, упрямый человек, его проклятие и невольное спасение, его война и странное успокоение — вернулся. Чтобы горы не забрали то, что только сейчас стало ценнее карьеры, важнее принципов, нужнее воздуха. Где-то в белизне раздался одиночный выстрел. Чонгук замер, но потом услышал знакомые шаги — тяжелые, уверенные. Никто, кроме Тэхёна, не умел так ступать по льду.