Вернутся к фанфику
Экстра. Зарево хвоста и острые когти
16 марта 2025, 16:43 Свечи тускловато освещают комнату. Подрагивают волнующимися колосками, словно с ними играется невидимая кошачья лапа, так и старающаяся словить диковинную игрушку. Только тлеющие благовония смешиваются с терпким солоноватым запахом, до тошнотворного кома бьющим в нос.
Раздражение — едкие уколы — плещется совсем на поверхности, вырывается из тела потусторонней густотой, постепенно заполняющей небольшое пространство комнаты. Кэйа недовольно притаптывает ногой, посылая по деревянному полу тонкие вибрации, а тени, покачивающиеся на пушистом рыжем хвосте, сжимаются в клубок. Они, всегда ужасно надоедливые и игривые, не шевелятся — покорно замершие под давящей мощью, способной мановением руки разодрать в клочья.
Тихий всплеск. Грязная и помутневшая вода небольшими каплями стекает по рукам — очерчивает прохладными поцелуями костяшки, запястья, вены; Кэйа дёргает рукава-фонарики выше, закатывая почти до локтей, но ткани, успевшие чуть повлажнеть, проносятся по телу холодной дрожью. Тишина закладывает уши. Её рвёт только привычный гул с улицы — рокот и лесное дыхание — и болезненное пыхтение рядом.
Смоченная в чаше с водой тряпка снова проезжается по свежим ранам. Красные, воспалённые, сочащиеся — и явно останутся несколько длинных шрамов. Уже размолотая трава, превращённая в липкую кашицу, так и норовит соскользнуть с кончиков пальцев.
— Больно! — шипит, стоит только прикоснуться к одной из ран.
— Не дёргайся, — командует Кэйа. Злость плещется на кончике языка невысказанными словами, мерцает алым пламенем в глазах — вырвется и пожрёт, оставит только груду обугленных костей.
Аякс прижимает чёрные уши к голове. Нахохлившийся, как индюк; только кончик хвоста покачивается из стороны в сторону. В ответ он фырчит, вертит головой в попытке обернуться — закатив глаза, Кэйа слегка давит ему на затылок, стараясь зафиксировать в одном положении. Глубокие отметины тянутся вдоль бледной спины, украшенной мелкой россыпью веснушек. Нет никаких сомнений, чьих лап это дело — уж отметины от этих когтей Кэйа узнает где угодно.
— Ты меня сейчас прикончишь, — недовольничает Аякс.
— Ты сам себя прикончишь, — шипит низкой хрипотцой Кэйа, резким движением стряхнув с пальцев воду. — Тебе кто, скажи, мозги отбил? — добавляет он, не позволив вставить ни одного слова. Это же надо додуматься: с гулями драться полезть! Одного или двух он, может, одолеть сможет, но начать цапаться с почти целой стаей — идиотизм, какого свет ещё не видел. С тем же успехом Аякс может отправляться размахивать хвостом в ближайшую деревню или сразу в столицу — печальный итог в любом случае будет точно такой же. Зачем прятаться от людей, так и видящих, как всё грешное горит в очищающем пламени, а потом бросаться с голыми лапами на голодных трупоедов?
Кто бы только знал, что с детьми так сложно. Хочется дать ему хороший щелбан, но вместо этого, будто сжалившись, Кэйа продолжает накладывать повязки. Он ведь не лекарь — особо не знает, как правильно латать живую плоть. До появления Аякса в этом доме пределом знаний было как наложить повязки на порезы-царапины, чтобы не пошла по телу какая-нибудь лихая зараза; после ритуалов, в которых требуется кровь, самое оно.
Аякс скалится, демонстрируя острые клыки.
— Они пытались украсть нашу дичь.
— Это трупоеды, — снова ругается Кэйа, — чего ты от них хочешь? Что разрешения спросят и в ноги с поклонами упадут?
— Зато теперь на ужин будет мясо.
— О-о, — певуче тянет, — премного благодарю за оказанную милость, — завязывает крепкие узелки на бинтах, чтобы удержать на месте хлипковатую повязку. — Ты прям добытчик.
Аякс глухо шипит сквозь стиснутые зубы:
— Туго.
— В самый раз.
— Туго, говорю.
Тяжёлый вздох рвётся изо рта.
— И слушать не желаю.
Магия давит. Ложится камнями на плечи; Кэйа возвышается над его головой, щедро поливая растрёпанную рыжую макушку могильным холодом и жаром алого, как кровь, пламени. Призрачный сквозняк заползает сквозь крепко запертую дверь, сочится острой песочной крошкой в окна и завывает мертвецами, восставшими из могил по хозяйскому приказу. От цепкого взгляда не укрывается, как богатая на хвосте шерсть встаёт дыбом; как Аякс неуютно ёрзает на хлипковатом табурете, притащенном с кухни, но не сбегает, словно примороженный.
Травы должны плотно прилегать к повреждённой плоти, заполнять её мелкой терпкой крошкой, иначе толку никакого нет — всё размажется, скатится и осыплется, иссохнув.
— Но-
— Прокляну.
Аякс фырчит и обиженно дует губы.
— Понял, — бубнит себе под нос, — не дурак же.
Кэйа качает головой. Не проклянёт в действительности — слишком радикальная мера и жестокая расправа, это — не больше, чем громкие слова, обрастающие угрозой, и Аяксу об этом не нужно знать. Наверное, это единственная мера, способная заставить его стушеваться и остановиться. Притормозить.
Имя его — хаос; всполохи раздора везде, куда ступает лапа, а тени лишь ждут часа, чтобы рассмеяться заливисто.
Кэйа так много хочет высказать — слова зудят на корне языка, сглатываемые обратно. На этот раз Аяксу повезло достаточно легко отделаться и выйти почти сухим из воды, но нет ни одной гарантии, что так будет в следующий раз. Глупая лиса испытывает запас удачи, не думая, что однажды он иссякнет, забирая вместе со своими последними крупицами и жизнь — вытягивая её из тела, как дымную струйку. Кэйа поджимает губы; даже думать не хочется о том, что могло произойти, если бы он не обеспокоился долгим отсутствием дома и не пошёл проверить ловушки.
Сейчас на деревьях сгорает последний осенний жар — и ветер становится кусачее, злобнее. Гули начинают голодать, бросаясь на едва дышащее мясо, а на запах лисьей крови, ароматными каплями пролитой на медленно замерзающую землю, прибежало бы ещё больше. От них трудно отбиться и в здоровом теле, а раны, сковывающие движения — прямой путь в адские пучины.
Кэйа устало трёт кончиками пальцев переносицу.
Аяксу уже полгода. Ещё пару месяцев — и станет здоровым лбом, хоть какая-то понималовка последствий должна работать.
Нужно выяснить, когда у Дайнслейфа выходные дни, и позвать его в Лес. Кэйа, конечно, не может похвастаться, что и сам был идеальным ребёнком — путал чертями надоедливых учителей, когда хотелось скорее сбежать с нудных уроков; гувернантки часто жаловались, что он слишком непоседлив для будущего короля — ругали после, сетовали на ребячливость: не подобает так вести себя наследнику! Но вся эта дурь достаточно быстро вышла из головы, осела на плечах тяжестью правящей мантии. Большие обязательства — не перед одной семьёй, а перед целым королевством, которое должно было перейти в его руки — осветить ладони светом чёрного солнца.
Это, разумеется, ни разу не равно ситуации Аякса — Кэйа знает. Но, всё же думается ему, непоседливость не должна приводить к опасным для жизни стычкам. За рыжим, как закатное небо, хвостом следует хаос — тенями покачивается на самом кончике, сейчас опасливо прижатого к ногам. Однажды Кэйи может не оказаться рядом. Только как это вложить в чужую голову?
— Ты должен быть осторожнее, — вновь и вновь повторяет он. — Я это твержу уже столько, что, кажется, мозоль на языке будет.
— Я осторожен, — шмыгает носом. — И я бы выиграл, если бы тот трупоед не выскочил на меня из кустов.
Кэйа ещё раз дёргает плечом. Раздражение скапливается едкостью, сочащейся по жилам.
— Будь благодарен, что он был один.
Аякс тихо фырчит. Горбится, будто хочет стать меньше. Травяная кашица прячется под последним оборотом размоченного в воде бинта — через пару часов снова нужно будет менять все повязки, чтобы совсем не присохло к ранам — иначе и отдирать будет слишком больно, и может снова начать кровить.
Кэйа не сдерживает тяжёлого вздоха, а Аякс — своего языка:
— Вздыхаешь, как дед старый.
— Ага, — соглашается кивком, — седые волосы видел? Вот всё из-за тебя.
— Вау, — угрюмо тянет Аякс, ковыряя деревянный пол носком сапога, — ничего себе честь.
Магия вьётся вокруг. Призрачным туманом лижет пальцы, льнёт полупрозрачной дымкой тьмы к ногам; кошкой ложится на плечи, крепко держась за одежду когтями. Кэйа не признается — вслух, по крайней мере, точно, — но он волновался. Переживал. Думал, что опоздал, когда увидел землю, политую кровью, и Аякса, бездвижно на ней лежащего.
Ответственность сжимает горло.
Лесные ведьмы — страшные адские монстры, им неведомо сочувствие и крепчающая привязанность. Задача Кэйи простая: обучить, вырастить, а затем отпустить в вольное плавание — и забыть всё, что было. Забыть, как сон. Лес принимает Аякса, как своего родного сына, вышедшего из тёмной рокочущей утробы; признаёт лисий дух, шаловливо снующий меж деревьев в поисках очередного приключения на свой рыжий хвост. Но привыкают к нему даже пугливые дриады, поначалу скоро прячущиеся от посторонних глаз, а затем — жалующиеся Кэйе на яркий ураган. Как будто, морщится он, работы было мало.
Горячность медленно гаснет. Возможно, из него и правда не самая лучшая лесная ведьма. Вот старуха-наставница — да, та действительно вселяла одним лишь своим присутствием неподдельный страх на всё, что способно двигаться. Они никогда не разговаривали действительно по душам; не успели — Кэйа ещё так много хочет узнать и спросить, что голова от зудящих вопросов лопается. Померла она где-то спустя год после того, как нашла его, лежащего и истекающего кровью в сырой канаве; оставила обрывки ведьминых знаний и талмуды своих книг, которые приходится с особой тщательностью изучать. А затем экспериментировать — познавать магию через пробы и ошибки.
Кэйа прикусывает губу. Если бы только покойная матушка могла научить его хоть чему-то, передать мудрость рода, теперь канувшую в небытие.
— Аякс, — зовёт строгим голосом и наконец делает шаг назад. Аякс осторожно приподнимает уши, улавливая тонким звериным слухом все окружающие звуки; шевелится с живым недовольством на лице, что его запеленали, едва ли не как человеческого младенца, но больше против ничего не говорит. Ждёт только, разворачиваясь к хмурому Кэйе лицом; случайно царапает когтями угол скрипнувшего табурета. — Ты всё понял?
Он поднимает взгляд. Медленно, будто топит в озёрной глади; носом шмыгает и разные слова на языке катает. Огонь, танцующий на фитиле, обжигает яркие рыжие волосы, подсвечивает их, как разгорающийся костерок.
— Аякс? — повторяет Кэйа.
— Да понял я, — бурчит тихо, опустив голову. — Понял, слышишь?
Рука падает на чужую макушку; пальцы утопают в рыжине, взлохмачивают короткие прядки ещё сильнее, превращая лежащие в беспорядке волосы во взъерошенное гнездо. Аякс гортанно урчит, пытается уйти от прикосновения, но лишь мягкими чёрными ушами проезжается по ладони.
— Я тебе пальцы откушу, — фырчит, нос морщит и острые клыки показывает.
Кэйа чувствует, как грудь стискивает желанием отмщения за потраченные нервы, — и треплет непокорные вихры ещё сильнее.
***
И всё же, Кэйа никогда бы в своей жизни не подумал, что с детьми — особенно с подрастающими — может быть настолько тяжело. Иногда ему кажется, что вот-вот — и с ума сойдёт. Не так давно гостивший в Лесу Дайнслейф мудро обмолвился, что учиняемые неприятности — лишь противный этап взросления, который Аякс совсем скоро переживёт, учитывая, что его возраст течёт быстрее людского. Кэйа тогда только глухо хмыкнул в ответ и руки на груди скрестил. Чуется ему, что это — не этап вовсе, а пожизненная тяга ввязываться в проблемы. С течением времени он, конечно, немного поуспокоился — к трупоедам драться уже не лезет, просто гоняет тупых увальней подальше от ловушек, расставленных для мелкой дичи. Он вздыхает, снова и снова перечитывая одну и ту же строчку в книге. Пожелтевшие от старины страницы кажутся ветхими, хрупкими, как крылья парящей бабочки. В уголках остаются небольшие уголки-заломы, сделанные случайно, стоит только неаккуратно протянуть руку, чтобы достать ещё не полностью законченный амулет. Простой, деревянный — тонкие, но прочные веточки сплетены между собой, обвязаны уже заговорённой верёвкой. Тронет кто посторонний, желая хозяину навредить, — тот и вздёрнется, утянутый голодными чертями в мир иной. Входная дверь скрипит. Осенняя прохлада заползает в дом пронырливыми змеями и разбегается сквозняком по комнатам, будто ищет, кого бы куснуть первыми морозами. Сегодня ранним утром, когда Кэйа выбрался на улицу до небольшой пристройки, то в сонной случайности наступил на неглубокую лужицу, а та — разбежалась затрещавшей паутиной. Промчится ещё пара недель и по Запретному лесу стукнут первые зимние морозы. Удивительно, что в столице, как и по всей территории королевства (кроме северных регионов и Драконьего хребта), до сих пор стоит душная жара. Скопление потустороннего всё же здорово влияет на погодные условия — и ледяная мёртвость, пришедшая к ним в мир из-за границ, могильно остужает округу. Будто твари не могут существовать в тепле — и Кэйа знает, что это не так. Нечисть вообще ужасно неприхотлива; ей главное, чтобы было, кого пожрать. Тихие шаги давят на половицы. В дверном проёме показывается любопытный и красный нос, вплывающий в небольшую кухоньку. Кэйа не поднимает головы, зная, что прийти мог только Аякс — потустороннее давно усвоило, куда можно соваться, а куда — нет. Пытаются иногда, и разбиваются о прочную защиту. — Чего ты мнёшься, будто не свой? — хмыкает он, перетягивая веточки на амулете ещё одной тонкой верёвкой для большей верности. — Всё принёс? Аякс издаёт нечитаемый звук. — Всё принёс, — отвечает, положив рядом небольшой хлопковый мешочек. Ножки выдвигаемого табурета взвизгивают, протащившись по дереву. — Ты что, посыльного нашёл? Личного слугу? Мы же не во дворце. Кэйа замирает от резкого звука, резанувшего по ушам, и медленно поднимает тяжесть взгляда на хлопающего глазами Аякса. — Ты это специально, да? Всю мебель решил разгромить? И вообще, — склоняет голову к плечу, — а чем тебе не дворец? Ну да, мелковат слегка, — бегло обводит взглядом крохотную кухню, — но чем богаты. Да и я, — посмеивается, — всего лишь изнеженная ведьма. Состроив постную рожицу, Аякс потягивается — вытягивает руки вперед, подвинув в стороны тонкие свечи, сжимает и разжимает пальцы, царапнув стол когтями. — Какая-какая, прости, ты ведьма? — поражается он, дёрнув чёрным ухом. Кисточка на кончике забавно дёргается. — Меня, видимо, слух подводит. Дом давно на нечисть проверял? А то мерещится всякое. — Прощаю, — великодушничает Кэйа. — Конечно, тут есть нечисть, — хитро щурится, — прямо напротив меня сидит, дом громит. Никак совладать не могу. — Конечно, куда тебе, — в том же тоне поддакивает Аякс. — Где я, нечисть лесная, а где просто изнеженная ведьма. — Смотри-ка, как к тебе быстро вернулся слух. Диву даюсь. Аякс закатывает глаза. — Да брось, тут, — взмахом руки указывает на всю кухню, — уже многое просится стать растопкой для печи. Кэйа любопытно — возмущённо — вскидывает бровь: — Это что же, позволь поинтересоваться, ремесленник лесной? — Гляди, — чуть отъехав назад, он показывает на вереницу трещинок-царапин, увивающих тонкими лозами табуретный угол. — А ты за своими когтями следи внимательнее, — хмурится Кэйа, — и мебель сохраннее будет. Видимо, Аякс не остановится, пока не победит в своей войне с табуретами: если память не изменяет, то это всё тянется едва ли не с самого его здесь появления. Постоянно жалуется, что стулья слишком узкие, напрочь забывая, что и они созданы для людского зада, а не чтоб всей лисьей тушей дрыхнуть без задних лап. Испортит, обещает себе Кэйа, будет сидеть на полу, как сторожевая собака. Может тогда хоть немного усвоит, что нельзя ломать что душе не нравится. Всё же, если посмотреть правде в глаза, здесь не королевские хоромы, а весьма скромная лесная лачуга, дающая обогреться, отъесться и отоспаться. — Ты всегда можешь пожить на улице, — замечает Кэйа. — Ты мне ещё собачью конуру предложи. — Лучше, — тянет гласные со сквозящей угрозой, — предлагаю старую добрую нору. Но раз так просишь конуру, то кто я, чтоб отказывать? Сколотим, одеяло тебе какое-нибудь, так и быть, с королевского плеча отдам. А ещё, по воле случае, напомню, что их, — кончиком указательного пальца постукивает по табурету, — своим руками собирал Дайнслейф. Не нравятся? — Кэйа щурится, а голос его становится ниже, бархатистее — журчание морских волн. — Вот ему прямо в лицо и скажи уже. Аякс издаёт звук, полный искреннего недовольства; жуёт нижнюю губу, но замолкает, помахивая пушистым хвостом из стороны в сторону. Не скажет — удивительно, но Дайнслейфа, в отличие от Кэйи, Аякс слушает лучше. То ли видит в нём куда больший авторитет, дёргает Кэйа плечом, то ли у Дайнслейфа есть какие-то скрытые рычаги воздействия на неугомонную душу. Чёрный коготь тыкает в один из сплетённых амулетов. Связанные друг с другом деревяшки покачиваются, как затихающий маятник, и вновь становятся неподвижным оберегом. Лисий нос шумно принюхивается, вбирая в лёгкие воздух, пропитанный слабой затхлостью, морозом и травяной густотой. — Хватит сидеть и глазеть, — снова привлекает к себе внимание Кэйа. — Займись делом. Аякс бросает на него ещё один бесцветный взгляд. — Я же правильно понимаю, что тебе осталось только верёвки воском запечатать? — Кэйа согласно кивает, делая один из последних узелков. — А какого лешего я тогда всё утро коренья из-под мёрзлой земли выкапывал? — Хочу вечером попробовать одно зелье сделать. Вроде оно наводит морок на того, кто выпьет, — замирает, резко поднимая взгляд с амулета на Аякса, чьи уши забавно стоят торчком. Он слушает — и только лазурь в глазах с интересом плещется, как гладь озёрная, где играют громкие наяды. — Сделаем тебя похожего на человека. Кадык на чужой шее взволнованно двигается. Задумчивость погружает кухоньку в мягкую тишину — заворачивает нежно в саван, позволяет небрежно соскользнуть с треклятого табурета и, задев белым мохнатым кончиком по ноге Кэйи, подскочить к неглубоким ящичкам, где лежит большая часть свеч и кресало. Всю жизнь прятать Аякса в запретной чаще — не то, что хочется. Да, с недавних пор он начал носиться до Спрингвейла — самой близкой к лесу деревушке — и таскать с доски объявлений местами корявые, неграмотные, но записки, где люди рассказывают о своей беде. Вот у одной семьи в доме дух завёлся — ходил, бренчал, хозяев пугал до бледных пятен, поползших по лицу. Рассказывали они о беде односельчанам, совета просили — кто отмахивался, кто не верил, а кто-то пытался помочь. Даже, если Кэйа не ошибается, сестёр из Собора звали, чтобы те пришли, поколдовали молитвами, и унесли проклятущую нечисть с собой. Всегда забавно смотреть, как люди, мечтающие увидеть его гибель в пламени, от отчаяния обращаются за помощью. Наверняка потом будут квасить лицо, будто болотную воду после утопленника глотнули, желать очиститься от греха, а за закрытыми дверьми благодарностями сыпать. Кэйа усмехается. И дух тот — так, притащенный в случайности неупокой, которого глава семьи удачно подцепил в городе после какой-то пьянки. Скоро Кэйа и фантома изгонит восвояси, и амулеты отдаст — по одному на каждое помещение. Более сильные твари, конечно, пролезут, а вот мелочь не сможет. Аякс подаёт зажжённую свечу. Тонкий колосок, воск которого начинает медленно плавиться, собираясь в полупрозрачные капли. Крупные, как слёзы, стекают вниз, попадая на кожу пальцев; закусив губу, Кэйа медленно наклоняет её вбок. Огонь на фитиле нервно дёргается, словно чует алые блики, замерцавшие адской силой на ониксовом дне зрачков. Жаркий мандариновый язык лижет свою белую плоть, как кошка лакает воду, и первые кляксы срываются вниз. Приземляются на ветки, на тонкую, но прочно обвязанную верёвку, скрепляют их вместе в сильное и нерушимое, как накладываются древние магические печати. — Кладбищенская земля ещё нужна будет, — тихо проговаривает Кэйа. Аякс замолкает. Прищуривается. Смотрит сначала на стол, где разбросана колдовская утварь, а затем снова на Кэйю. — Я тогда эту дрянь в рот не возьму. — А это и не для тебя, — сдувает чёлку с лица. — Когда я ходил в Спрингвейл, чтоб разузнать про дружочка, — кивает на амулет, — то почувствовал ещё что-то. Где-то от колодца примерно. — Не думал, — приземляется на скрипнувший табурет, — что тебя так сильно будут людские жизни заботить, — скрещивает руки на груди. — За это же не заплатят даже. И что там? Утопленник? Бес? — Мысли шире, — цокает Кэйа языком. — Если переведётся весь Спрингвейл, то откуда мне основную работу брать? Воду из колодца пьёт вся деревня — и зараза, соответственно, пройдёт по всем. А вот утопленник или нет — черти его знают, — пожимает плечами. — Но несёт будь здоров. Когда пойдёшь за землёй, не забудь отдать Хозяину кладбища подношения. — Да понял я, — по-звериному морщит нос. — Подумаешь, один раз забыл, так теперь всю жизнь напоминать будешь? — Не один раз, — поправляет его Кэйа, — а минимум трижды. И я же потом за тебя отхватываю. Аякс цокает языком. — И всё же... несёт, так понимаю, в магическом плане? Мёртвую гнильцу даже человеческий нос учует. Кэйа кивает: — Тела там нет. Может, кого притопили ночью, труп закопали где-нибудь, а озлобленный дух, зацепившись за место смерти, остался. И я хочу, чтобы ты пошёл со мной. Аякс ещё что-то бурчит себе под нос, но не берётся спорить. Кэйа с тяжестью вздыхает: потащить его в Спрингвейл — дело, которое разом прикончит несколько зайцев. Аяксу нужно научиться понимать, как пахнет разная смерть — живя бок о бок с различной нечистью это просто необходимый навык. Возможно, Кэйа судит больше по себе — по тому, что он ведьма, человеческий сын; твари иногда попадаются слишком изворотливые, слишком хитрые. Если к нему уже не испытывают судьбу лезть, то к Аяксу — запросто. И, кроме того, это отличная возможность испытать зелье на деле. Если что-то пойдёт не так, то Кэйа будет рядом, чтобы прикрыть лисий зад. Они ещё какое-то время сидят над кропотливым плетением амулетов. Время течёт быстро — и солнце начинает неумолимо крениться набок, озаряя небо алой рыжиной. Положив на место заговорённые верёвки, Аякс лениво стекает с табурета, широко махнув хвостом — Кэйа бросает ему в спину злой взгляд, обещающий скорую расправу, если хоть что-то полетит вниз. Сквозняк завывает снаружи. Протяжно, тоскливо, зовуще; как одинокий мертвец, пытающийся достучаться хоть до кого-то. На улице стремительно вечереет, становится холоднее и неуютнее. Долгие прогулки под кусачим ветром обязательно закончатся соплями по колено. Семья Аякса, вероятно, не знала, что в них течёт немного людской крови, делая из обычных зверей тварей другой стороны. Вся ответственность снова ложится на Кэйю, поднимающегося следом. — Стой, — останавливает Аякса, любопытно поднявшего уши торчком. Кэйа быстро ныряет в единственную спальню; скрипит выдвинутый резким движением ящик, а пальцы подцепляют тёплую вязь шарфа, спрятанного от чужих глаз. Дом погружается в тишину — только дрова приятно потрескивают в горячей, как адские глубины, печи. Упавшие на пол тени путаются под ногами, трогают щиколотки, но не карабкаются выше, снова отступая назад, как морские волны. Аякс принюхивается, глядит большими озёрами-глазами, а Кэйа, не сдержавшись, тяжело выдыхает. Человеком, может, он и стал, а как по-человечески жить — ещё учить и учить, по крупицам вталкивая в лихую голову прописные истины. Например, те, в которых нельзя поздней осенью или зимой выходить в одной лишь лёгкой одежде. Посещая не так давно столицу, он как чувствовал, что нужно прикупить вещицу, а не проходить мимо к лавчонке со специями. Изящным движением Кэйа ловко набрасывает на чужую шею шарф: яркий, красный, как закатное пламя, ежедневно загорающееся на небе; как кровь, проливающаяся на девственно-чистый снег. Аякс вопросительно мычит — высокий совсем, достающий Кэйе уже до плеча; ещё немного пройдёт времени — и спокойно будет смотреть в лицо, не задирая головы. Поколебавшись, он медленно ощупывает подушечками пальцев мягкую ткань, тёплой шалью обернувшуюся вокруг незащищённой уязвимости — кончиком острого когтя случайно задевает крупноватую петлю, путается и тихо фырчит, а Кэйа не удерживает в себе смешок. — Теплее? Аякс отводит взгляд. Молчит, катая подвижные мысли в голове, щупает невозможно мягкую пряжу. И, неловко помявшись с ноги на ногу, согласно кивает: — Теплее. — Так бы сразу, — скрещивает руки на груди Кэйа. — Поэтому, будь так добр, носи его. — Но- — Или шарф, — ставит перед фактом, — или отвары из полыни. Аякс сразу сникает, тушуется, фырчит недовольно: — Понял я, — носом утыкается в согревающую вязь, принюхивается, улавливая знакомый запах дома — запах терпких трав и свежести.***
Кэйа вздрагивает от неожиданности, когда на плечи падает тяжелое одеяло. Пальцы цепко хватают его, сильнее натягивая на себя, но холод продолжает мелко пронизывать каждый кусок тела. Кажется, что внутри — сплошной лёд, и он не тает, сколько бы не было попыток согреться. Адское пламя продолжает ярко полыхать на дне зрачков. Он не видит этого, но чувствует. Противная сонливость пытается снова сомкнуть веки, сделав их ненормально тяжёлыми. Кэйа передёргивает плечами, пытаясь хоть немного сбросить её, такую надоедливую — и так спал без задних ног почти сутки, поднимаясь лишь для того, чтобы выхлестать стакан воды в несколько глотков, и снова забывался сном. Во рту сухо, а с языка никак не исчезает омерзевший привкус болотной тины. На улице самое начало осени, ещё совсем тепло. Деревья покрываются слепящим золотом, постепенно всё сильнее опадающим вниз. Насекомые, ползающие в траве, громко стрекочут. Ночь густо накрывает весь Запретный лес, который кажется умиротворённым и совсем тихим. Только где-то вдалеке, если прислушаться, можно услышать шорохи и скрежеты от просыпающейся нечисти. Аякс падает на небольшую скамейку рядом. Острый запах жареной рыбы ударяет по обонянию, скатывается к желудку, сжавшемуся от голода. Кэйа сводит взгляд с тёмных верхушек деревьев, замечая глубокую тарелку, наполненную свежим, только сготовленным мясом, от которого поднимается тонкая струя пара в воздух — как ниточка, ведущая далеко ввысь. Здесь только мягкие кусочки — никаких голов и костей, которые всегда приходится вытаскивать изо рта. Взмахом рыжий хвост задевает поясницу. Смешно поредевший и уже начавший линять, чтобы к холодам обогатиться мягкой пушистостью. Когда Кэйа окончательно придёт в себя, то, он уверен, шерсть в доме будет встречаться на каждом шагу. Аякс — уже повзрослевший двухлетний лоб — наверняка попытается умыкнуть от уборки в свою нору. Время идёт, но, к огромному сожалению Кэйи, лисье желание нажить неприятностей на хвост меньше не становится. Лесные ведьмы не ведают любви так же, как не ведают жалости. Их сердца — куски чистого льда, вечная зима и гиблые холода. Кэйа прислоняет руку к груди, а оно, вопреки всему, продолжает противно биться — совсем по-человечески, опутанное крепкими привязанностями. От них не избавиться — только выдрать вместе со всеми внутренностями, пролить свою же проклятую кровь. Смешно — и только. — На, — протягивает Аякс тарелку прямо под нос. — Ты же скоро ноги протянешь на своих овощах. Семья. Вновь обретённая — немного косая, кривая, но семья. Кэйа поправляет волосы, собранные в густую косу. Концы шёлковой ленты теряются в одеяльном ворохе, цепляются за что-то — кажется, за пуговицы на брюках. Наверняка выглядит он сейчас невозможно паршиво — с тёмными кругами под глазами, бледный, как поганка, с адским пламенем, ярко полыхающим на дне зрачков. Кэйа шмыгает носом. Высовывает руку одеяла, коснувшись воздуха, но не чувствуя ни тёплого ветра, ни согревающей ночи. Маленький кусочек рыбы живо отправляется в рот — мягкая, почти тающая. Совсем тёплая, местами горячая — Аякс, видимо, вышел сюда сразу, как только доготовил. На кухне снова будет полный беспорядок, а часть вещей переложена с привычных мест. Живот, в котором много времени не было ничего, кроме воды, громко — радостно — урчит. — Не надейся, — возражает, — до тебя же как-то не протянул. — Ага, — кивает Аякс, покусав нижнюю губу. — Вот я и не могу понять, как ты вообще дожил до этого момента. Если не овощи, то спишь и пьёшь. А, — закатывает глаза, — ещё агрессируешь на всё, что видишь. Кэйа нечитаемо мычит. После сложных ритуалов никакая еда в горло не лезет. Аякс это знает, но всё равно его голос — скрытый звон волнения. — Брось, — вытягивает длинные ноги перед собой, — я сама прелесть. Ответом становится фырканье. — Ты отвратителен. — Прокляну. Холод. Не помогает ни тёплая одежда, ни одеяло, в которое Кэйа сам не замечает, как кутается едва ли не с головой. Пытается отогреться, почувствовать хоть призрачную каплю тепла, но всё, что есть — потусторонний холод, пронзающий уставшее тело ледяными иглами. Кажется, он мелко дрожит, будто стоит совсем раздетый на зимнем холоде, а согреть может только очищающий огонь — сжечь дотла, обуглить кости на потеху народу, радующемуся, что в мире на целого грешника меньше. Потребуется явно ещё несколько дней, чтобы восстановить затраченную энергию, а затем нужно будет начинать разбираться со всем, что успевает произойти за пропущенные часы. Аякс тихо цыкает: — Помру со смеха, если-таки появится хоть одна душа, кроме меня и Дайнслейфа, способная терпеть твой скверный характер. Кэйа ухмыляется. — Нечисть меня любит. — Нечисть тебя боится. — Это называется уважение. — Ты действительно отвратителен, — морщит нос Аякс. — А я действительно тебя прокляну. Рыжий хвост снова мягко ударяет по пояснице, оглаживая белым кончиком ненавистный шрам сквозь слои тканей. Тишина приходит вместе с ласковым тёплым ветром — дыхание лесной чащи; её рокот, её бьющееся сердце, а корни деревьев, испещряющие проклятую землю — сосуды. У Кэйи вырывается широкий зевок; по нос прячется в одеяле, прикрывая рот, но в уголках глаз всё равно выступает противная влага. Поняв, что его не переспорить, Аякс опускает уши, тоже вслушиваясь в окружающие звуки. Чаща кажется совсем свободной, вольной, как птицы, парящие высоко в небе. Удивительно, что безопасность можно почувствовать только в таком по-настоящему гиблом месте. Быть может, всё же ведьмы в своей проклятой сущности не так далеко уходят от нечисти. Твари, может, Кэйю и боятся, но это те, что здесь, в Запретном лесу — они знают его запах, его магический след и густую силу, вьющуюся беспокойно вокруг. За пределами границы потустороннее в разы наглее и смелее, бросается практически на всё, что можно сожрать, будь то человек, скот или себеподобные. И работать за пределами Спрингвейла опаснее и намного рискованнее — местные плюются, крестятся, но терпят постоянное ведьмино вмешательство. Может, хотя бы последней извилиной понимают, что Собор ничем не поможет, не спасёт их лицемерные душонки от пронырливых чертей, заливающихся громким хохотом от людских глупостей. Судьба — неотвратимость. Кэйа знает это. Понимает. В этот раз именно она привела в другую деревню, стоящую прямо у подножия гор Драконьего хребта. Шло всё гладко — он нашёл причину бед поредевшей семьи в простом бесе, во всю жрущим живую энергию до тех пор, пока её не останется, а человек — не сгинет. Мелкая сущность, которую раскусить — легче простого, но хитрая и резво прячущаяся, будто играющаяся, как кот с мышью. Никакой сложности — и Кэйа закончил бы ритуал нормально, если бы не треклятые рыцари, явившиеся в самый неподходящий момент. Позорно, но первыми мыслями было то, что отряд пришёл именно по его грешную душу. Деревня та совсем крохотная — соседи наверняка знали о странностях, происходящих в одном из домов, а когда увидели подозрительную личность — быстро позвали ближайший патрульный отряд. Но ведьмина чуйка, чуть успокоившись, начала упорно подсказывать, что рыцари здесь, скорее всего, лишь проездом — наверняка возвращаются в столицу, в свою крепость доблести и благородства. Кэйа хочет как следует проплеваться. Руки крепко сжимают одеяло до призрачного треска, а раздражение подступает к горлу жаркой волной. Во всём виноваты орден и Собор. И королевский дворец — чтоб все они по кирпичу рассыпались. Просочись в действительности хоть один слушок о прибытии странного господина — и тащили бы уже Кэйю на столб, приговаривая про его место в горящей преисподней. Случись такое однажды — Варка с папенькой, наверно, хороводы от счастья будут водить вокруг площади для казней. Зато, Кэйа дёргает плечом, можно будет напоследок от души плюнуть им под ноги. Кэйа знает: сам виноват, что отвлёкся на рыцарей во время сложного ритуала. Тварям нельзя показывать замешку и уж тем более нельзя поворачиваться спиной. Промах, который мог стоить жизни. Да, ведьмы долго не живут — тоже его дорога, написанная ярко мерцающими звёздами в небе, но настолько глупо сдохнуть не хочется. Даже огненная казнь звучит в разы почётнее. — Кэйа, — зовёт, тяжело вздохнув. — Вообще себя не щадишь. Какого лешего тебя потянуло колдовать ещё, когда и без того приполз домой на грани? — Так нужно было, — отмахивается Кэйа. — Ритуал не был правильно и до конца завершён. И, чтоб ты знал, — хмыкает, позволив налитой венозности сверкнуть ещё ярче, — не тебе, собирающему неприятности на зад, говорить мне про осторожность. Кто на прошлой неделе чуть не попался, когда залез в курятник? А ведь ещё около месяца — и начнётся сезон охоты. Сколько раз говорю быть осторожнее? Тени под ногами недовольно изламываются, будто раскрывают зубастые пасти, а затем пугливо сжимаются до небольших точек. Аякс строит рожицу, замолкает на несколько мгновений, чтобы после — ловко перевести тему: — Снова думаешь про скорое представление наследника? Кэйа до боли стискивает зубы. — С чего бы мне? — Ты всегда сидишь здесь, когда хочешь о чём-то подумать. Проницательно. — Остаётся несколько месяцев, — сдавшись, Кэйа шмыгает красным носом. — Братишка станет достойной заменой стареющему отцу, продолжит его бравое дело по искоренению греха и порока. Тьфу, — морщится, — черти с ними. Меня их венценосные дела не касаются. Аякс тихо урчит. Хочет ещё что-то сказать, но вместо слов наугад тыкает острым когтем в тарелку с рыбой, нанизывая один кусочек сочно прожаренного мяса. Дёрнув бровью, Кэйа хрипло посмеивается: — Видел бы тебя сейчас Дайнслейф. — Ага, — ёжится, — и я бы снова слушал о манерах. Хотя какие мне манеры, — демонстративно накалывает ещё один кусок, — я же лиса. Живу в норе. Хорошо, что он сегодня в Мондштадте. Кэйа по-прежнему считает, что Дайнслейф — святой человек. — Я непременно поведаю о твоём этикете. — Не посмеешь. — Почему нет? — откровенно дразнит Кэйа. — Я же ведьма. Мне положено творить злодеяния. Лицо Аякса озаряет жгущаяся хитреца: — Попробуй. И он сразу же узнает, каким твоим состоянием закончился последний ритуал. Густота появившейся злости немного рассеивается, позволяя ещё раз почувствовать всю неотвратимость собственного пути, лежащего перед глазами. Единственная тропа, по которой можно пройти — и она пролегает не туда, где королевский дворец острыми шпилями рвёт облака, а в самую глубь рокочущего Запретного леса. Тени, срываясь с рыжего хвоста, копошатся под ногами, а Аякс дуется, как мышь на крупу. Кэйа ехидно смеётся, чувствуя, как вибрирует вся грудная клетка. Изо рта вылетает облако пара; холодные, озябшие пальцы полностью прячутся под одеялом, создавая слабую иллюзию тепла, проходящего сквозь продрогшее тело. Немного правее, среди деревьев, громко ломается ветка. Взгляд, по привычке остротой метнувшийся на возникший шум, замечает часть уродливой туши — высокой, тощей до будто бы проступающих костей. Тварь что-то тихо булькает, стремительно скрываясь из виду — сливается с кромешной тьмой, становясь её неотъемлемой частью. Судьба есть судьба. Кэйа наконец позволяет себе мягко улыбнуться. — Аякс, — помолчав, зовёт он. — Не надейся, что я так просто помру. И от судьбы, в конце концов, не уйти. Но Кэйа будет бороться — изо всех сил, что есть.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!