Вернутся к фанфику

Глава 1 «Спокойная ночь»

5 ноября 2023, 00:00
Чем черт не шутит Огни гранитного метрополитена Погасли вместе с благовонием свечи, Остались в поезде и дома, в памятной ночи, И в щепках и ветвях лесного тлена. И в розе в стеклах голубых фасадов, Далеких грез и самых ясных перспектив. В панельном отражении Эреба угасает сколотый массив, И жжется в вене темной поперечник адов. И в терпкой свежести июльских вечеров, Когда в глуши коробки черепной витает нега, Цветут под окнами весенние шиповника побеги, И на щеках цветет нектарное лукавство чьих-то слов... Заснеженная скейт-площадка на фоне Тихого океана. Темно-зелёные нивы стыли под выброшенными гневной стихией льдинами. Они были рвано разбросаны по берегу, солёные и грязные, длинными талыми монументами увязающие в песке. Воды Охотского моря коротко серебрились в дали, под портовыми огнями. Золотая пороша корочкой оседала на тротуаре, колола опухшее лицо Валентина Бедакова. Морская стужа забивалась к нему под шарф, прозрачным инеем покрывала ресницы и брови. Ветра неистовствовали на побережье вторые сутки. Они вьюгой огладили снежные вехи, широкими дюнами пустив их к морю. Вале представилось наблюдать их короткие витые изгибы из иллюминатора, при затянувшейся на пару кругов посадке авиалайнера. Всего день назад он сидел в просторном и светлом зале, в зоне ожидания Аэропорта Домодедово, скрючившись на одном из стульев узкой железной секции. Справа, заняв целое сиденье, покоился его большой рюкзак, на нём — альбом с крафтовой бумагой. В этом альбоме хранилось чье-то сердце и множество засушенных цветов, эскизов, выведенных неаккуратно и броско мягким графитом и столько же коротких заметок, с признаниями, между прочим очень откровенными, которые Валя бы ни за что не высказал. Он нес эти признания с собой и теперь, повторяя беззвучно сам себе, воображая чьи-то жесты, витые петли лица и стоки фигуры. Валя брел вдоль мрачного обледенелого переулка, пряча лицо глубоко и надежно под флисовыми складками бафа. За плечами сжался от холода разобранный рюкзак, на его дне свернулся альбом, такой же замерзший и угрюмый. Валя никак не мог оставить мысли о предстоящем воссоединении. Где-то на краю света у Вали есть люди, чьими голосами звучали его сны, по чьим несчастьям он плакал. Валя вспоминал об этих людях каждый день, каким бы трудным и долгим он ни был, и конечно теперь, когда время до встречи с теми людьми можно было отсчитывать шагами, все клятвы и признания невольно забывались. По стылым улицам тëмно-синими чернилами разлилась ночь, кромешная и укромная, сферически-рваная, обжигаемая тусклыми дворовыми фонарями и оконными звездами. В мороз под минус тридцать возвращаться в родной город Вале было на удивление тепло: щеки заливались румянцем не от ледяного ветра, бьющего словно крапивой по покрасневшей коже, а ноги неуклюже подкашивались не скользя по заиндевевшему асфальту. Валю охватило лихорадочное предвкушение, он ждал целую осень, грезя о встрече, которая произойдёт уже совсем скоро. Уже за поворотом, через один узкий дворик, через пару собачьих следов и мимо пары бесцветных прохожих. Расплывчатыми синими тенями мельтешили по углам и под окнами бродячие собаки. Вале казалось, они сопровождают его немой конвой, отрывистым свистящим дыханием перешептываясь между собой, неся с собой новость, короткую сплетню из разряда «между прочим», о его возвращении. Он плотнее сжал в карманах кулаки, плечом стирая с губ сопли. Мглистая прохлада, очень густая и очень мокрая, словно туман, мантией накрыла город, протянулась от самого берега к центру и зацепилась за окаймляющие частный сектор дороги. Кожа порозовела и продрогла. Валя, одолевая напор сквозняка, распахнул тяжелую дверь и завалился в подъезд. Желтоватое свечение лампочки, ябеднически обнажающее неровности плохо отштукатуренного потолка, ярко контрастировало с полумраком, царящим за пределами тамбура, на лестничной клетке. Тяжесть рюкзака, наполненного нехитрыми сувенирами и многочисленными мамиными передачками Вале в этот момент совсем не докучала, — он легко преодолел несколько лестничных пролётов, в миг оказавшись перед заветной дверью. Сердце отчаянно колотилось в груди, в предвкушении встречи или из-за стремительного порыва и вдохновленное, только ускоряло свой разгоряченный ритм. Валя на секунду застыл, смутившись то ли раннего часа, то ли шума, которым потревожил ледяную тишину серого дома, прежде чем коротко коснуться кнопки звонка. У него имелись ключи, но Валя счел не лишним предупредить о своем визите, предвосхитив реакцию обитателей квартиры. Здесь, в укромной тьме и стуже, среди домов, построенных на вечной мерзлоте и скованных на веки льдами и предрассудками из «вне», здесь, на краю света, невероятно легким и блаженным представлялось спрятаться. Укрыться за тяжелой железной дверью в тишине, которую даже трелью домофона страшно нарушить. «Через два года. Через два года.» — Гласила прощальная надпись, толстым бордовым маркером оставленная Валей в одну другую, как прошлая жизнь далекую зиму, на стене между этой и соседней входными дверьми. Конечно, прошло уже гораздо больше двух лет, но без конца назначать этот срок и грезить об исполнении всего на свете через два года, Валя не прекращал. Надпись стала рубежом между жизнью, кипящей сейчас у Вали под носом, за тонким кирпичным массивом, и тоской, хранящейся в соседней квартире, пустующей которую зиму, оставленной им и его семьей мирной обителью, где однажды и навсегда сбылась самая заветная мечта. Раньше, чем через два года и позже, чем он пообещал. По ту сторону, из квартиры, послышались шуршащие шаги. Тонкие тапочки часто и хлестко шлепали по линолеуму и Валя слышал их глухое шипение, когда ноги затормозили перед дверью. Затем в замке заскрежетал ключ, и ручку с той стороны нетерпеливо задергали. Валя задержал дыхание, слабым мановением покачнувшись назад. Сердце билось о грудь изнутри, каждым ударом отсчитывая мгновения до встречи. В глазах засаднил приглушенный свет из узкой пыльной прихожей, а затем... Сноп искр. Оранжевый огонь ударил в глаза, лоском и каракулей опалил ресницы. Теплая грудь и мягкие щуплые плечи прижались к груди и плечам Вали, он ощутил на своей шее дыхание, влажное и невесомое, как раннее утро в июне, с росой, оседающей на рассаде под жёлобом и мягкими солнечными лучами, запутавшимися в волосах. Руки Вали дрожали, когда он касался талии, гибкой и обтекаемой, когда он тянулся к шее, чувствуя вырез на спине и голую кожу. Пара выступающих позвонков, совсем мелких, узкие и подвижные, словно крылья, лопатки, под пушистой и лëгкой, яростно-рыжей гривой волос, беспорядочно вьющихся и спадающих пламенем до поясницы. – О, Лета, от тебя пахнет красками. Лета Пролетарская прижималась к Вале жарко и плотно, раскрываясь перед ним вся, теплая и податливая. Он же касался ее тела с мальчишеским трепетом, бережно и невесомо цепляясь за плечи, заплетаясь узловатыми пальцами в волосах. «Я скучала». Ее голос, ломкий и тихий, журчал слабым лесным родником, остужающим в знойный день. Лета этим голосом произносила множество слащавых нежностей и честных отпущений, она очаровывала и заклинала им, просила и прощала. Валя не был способен сопротивляться зову ее голоса. «Я тоже». Объятия Леты расплелись, так нежно и скоро. Ее тесный солнечный жар отступил и Валя вдруг ощутил холод, кусающий его шею и лицо все это время, особенно остро. Ее руки утянули его в прихожую, домашнее тепло тут же требовательно укутало Валю, словно распаренным махровым полотенцем, удушливо-жарким на контрасте с трескучий стужей улицы. Он осторожно повёл плечами, стряхивая рюкзак и неуклюже завозился, пытаясь стянуть мокрые массивные сапоги. Лета исчезла в сумеречной черни кухни, Валя лишь мог различить отблески света из прихожей на синем кафеле и беззвучно мигающую точку на электронных часах, отсчитывающую секунды с его прибытия. В квартире было неприлично тихо для этого вечера — через четыре часа забьют куранты, а пыль, кажется, даже не думала ещë оседать на полках стеллажа и стопках старых журналов в тумбочке. И свет нигде за пределами коридора не был зажжён, и даже маленькая елочка, которая умещалась на одном стуле, неловко замерла в тени, словно сама чувствовала себя здесь неуютно. Она была столь хрупкой, что стоило потревожить воздух вокруг неё, тонкие ветви роняли свои иголки в испуганном трепете. — Иди сюда! Твоя мама предупредила, что ты принесешь что-то, что немедленно следует убрать в холодильник. Лета позвала его совсем негромко, но Валя мог отчётливо различить каждое слово в звенящей тиши помещения. Все пространство здесь казалось чуть искажённым, вытянутым и двухмерным. Валя уже успел позабыть, как это, находится в стенах дома Леты и теперь ощущал себя словно в тумане, под лёгким передозом снотворного, будучи непрерывно сопровождаемым головокружением и наблюдая всë как будто под желтизной старых фотографий. Он вдруг поймал себя на том, что неподвижно стоит, словно скованный параличом и бесцельно пялится во тьму кухни, а между тем электронные часы уже сменили несколько цифр на минутной строчке. Валя зубами стягивает перчатки и легко скидывает обувь, поспешно избавляясь от иллюзий, навеянных этим домом. Должно быть, здесь затаилась ностальгия, или раскуренная еще после прилёта печаль по людям, которых он оставил, ведь прежде сам был ими позабыт. На кухне, в полусумраке ночи всей покрытой синевой, все осталось так же, как Валя помнил. Будто бы он вернулся на пол года назад, посетил свое воспоминание, чтобы снова уловить старую грёзу, развидеть сквозь пламя фантазий и воплощений нечто, на что действительно стоило надеяться и что обязательно должно обернуться в явь. Низкий широкий подоконник, больше похожий на ступеньку или порог перед дверью, ведущей прямиком в ночь, круглый дубовый стол на массивной резной ножке, узкая каменная столешница вдоль кухонной гарнитуры, мелкая голубая плитка на фартуке и небольшой блестящий холодильник, возрастом превосходящий самого Валю, на котором словно дедушкины ордена и медали блестели многочисленные сувениры, — все здесь словно было покрыто лёгким слоем кружевного инея, расплываясь приторным сиянием в софите уличного фонаря. Валя опустил рюкзак на хрупкий садовый стул, временно служивший заменой прохудившемуся креслу. Эта условность, как и все другие, осталась нетронутой с тех пор, как Валя был здесь в последний раз. Прежней осталась и местная хрустальная тишина, каждый звук в которой отдавался звенящим эхом, придающем квартире странную незащищенность, прозрачность... — Мама передала плов. И пару устных пожеланий, вроде «не болейте и одевайтесь теплее». — Как мило с ее стороны, — заметила Лета, принимая от Вали замерзшие контейнера в фольге, последний из которых оказался к тому же завернут полотенцем. — А это — «свежие горячие булочки», я полагаю? — Они правда были горячими... — Разумеется. Вот только теперь мне кажется, что их скорее придётся размораживать, чем холодить... Лета вздохнула, с досадой шлепнула дверью холодильника и легко подтянувшись, села на стол. Ее глаза цеплялись за стёртые растянувшиеся колени и локти Вали, за впалую грудь, по-девичьи узкие ногти, неровно подстриженные и успевшие испачкаться, внимательно изучали длинный острый кадык, горбатый нос, бледные веснушки, рассыпавшиеся по втянутым щекам. Вале становилось неловко в знойной зелени ее глаз. От чего-то в тот миг она показалась Вале необычайно красивой: пушистые пряди ее волос спадали на плечи и лоснящимися кончиками дотягивались до живота, неаккуратно загибаясь. В ореоле ледяного голубоватого блеска, между отражениями в прозрачных створках шкафчиков и на глади панелей, Лета оказалась словно посреди всей зимы и стужи. Здесь она светила единственной звездой в бездонном омуте неба, чернильными сгустками туч обвившегося вокруг ее свечения, но не способного его затушить. Душистая тёплая прелесть Леты заключалась в отчаянном стремлении скрыть все наружные черты, казавшиеся ей уродливыми. Прилежность девушек в таких второстепенных заботах, как уход за ногтями или формой бровей казалась Вале очаровательной. Но Лета, по натуре небрежная и нетерпеливая, в моменты замешательства становилась истинно красивой и утончённой для Вали, не смотря на мелкие проявления неряшливости. На газовой конфорке, чье пламя нежно волновалось брисом, похрапывал чайник, порой по-детски шмыгая носиком. На его эмалированных лазурных боках Лета с Валей в детстве изображали цветы пахучим акрилом. Когда рисунок наполовину стерся и подкоптился снизу, мама Леты сообщила, что цветы завяли. — Какой чай тебе заварить? Лета вытянула ноги, пальцами обогнув ручку шкафчика под столешницей и дернула дверку на себя. Нехотя синяя тень сползла с насиженного места, явив глазам Вали стопками сложенные пакеты чая, поверх круглых металлических коробков и банок. Из шкафчика доносился тяжёлый пряный аромат, под зеленью и травностью которого, словно от душистого озорства и нежности Леты, топился толстый ледяной наст местной безнадёги. — У нас есть много всего, фруктово-сладкого, ягодно-кислого или цветочно-аптечного... — Прости, мне не часто приходится пить чай в последнее время, я не уверен в том, чего бы я хотел, — Валя смущённо окинул Лету взглядом, но остался не в силах посмотреть ей в лицо, — То есть, ты только не подумай, что я не хочу, просто мы так давно не виделись... — Не до чая? Лета усмехнулась, обращаясь к Вале с щадящей нежностью, благодаря чему его нервозность постепенно угасала. Цветочные веяния из чайной кладовой, почти что видимые в морозной пустоте, вились вокруг Вали, нетерпеливо, играючи, щекоча рецепторы, отзываясь в памяти чем-то невыносимо далеким и сладким. — Верно, — ответил он, — Я бы предпочёл что-нибудь по твоим рекомендациям, — Валя застенчиво улыбнулся, — Можем выпить твой любимый чай. Лета пожала плечами и отпустила ручку, притянув ноги обратно к себе. Дверца глухо захлопнулась, сотрясая шкафчик и морозную кухонную тишину. Чудесный аромат стих. — Как долетел? Твоë сообщение из аэропорта, по прилёту, не выражало никакого самочувствия. — Я спал как будто целую вечность, но все равно чувствую себя уставшим. Лета сочувственно поморщилась, а её ласковая улыбка приобрела странную снисходительность. С таким выражением лица она обычно почесывала за ухом кошек. Лета распахнула руки в стороны, приглашающе потянувшись к Вале. И ему не хотелось сопротивляться нежному порыву. Стоило только окунуться в ее лесной июньский зной, уткнуться носом в розовую кожу и крепко зажмурить глаза, как тот час тревога и слепое безучастие, свистящее под крышей вьюгой, притупились, уступив всеобъемлющей теплоте. На миг они оказались в хвойной свежести лета, между тесных зарослей благоухающей рощи, прямо посреди бескрайней тайги. Густые кудрявые облака величественно проплывали над их головами, словно дирижабли, и кружевные ветви низких елей, цепляясь друг за дружку, смыкали вокруг них двоих свой мохнатый хоровод, плотно обводили их тесное единение, позволяя лишь пестрому небу наблюдать переплетённые надёжно и крепко объятия Леты: еë руки, пухлые и мягкие, еë шея, обретшая запах хвои, или, напротив, оставившая его шлейфом через всю квартиру, шерстяные кудри и пушистые ресницы, еë подсохшие губы... Согревающее, давно позабытое блаженство махровой тяжестью улеглось где-то в груди Вали, укрыло своим непоколебимым равнодушием все страхи и беспокойства, мучившие его в это полугодие. Осталась лишь тьма, надёжная и непроглядная, в густоте и нежности которой Валя ощутил себя словно погружённым с головой в озерную воду, по плотности своей напоминающую парное молоко. Резкий свист закипевшего чайника, обиженно всхиповавшего в синим угаре, растворил поцелуй, успевший только слегка опалить губы Вали, мгновенно развеял расплывшуюся по кухне эйфорию и прекрасные иллюзии. Лета легко соскользнула со стола, как будто сама она являлась быстро утихающим ароматом и в миг оказалась подле плиты. — Значит будем пить кофе. С ромом, — едва отдышавшись, заключила она, — Всë равно ночь ожидается длинной... Лета решительно поставила на стол две большие чашки и залила их кипятком. — Новогодние ночи короткими не случаются. *** «The day, the night, to me are just the sa-a-ame I see your face, it burns me like a fla-a-ame...» — Напевал тихонько новый, блестящий в золотистом ажуре гирлянды и ветхого бра магнитофон. Валя, к полуночи так и не успевший опьянеть, зато чувствовавший невесомый флер сумасшествия, с каждой минутой становящийся все отчётливее и навеянный отнюдь не ромом, был абсолютно солидарен с лирикой магнитофона. При всяком, даже нечаянном взгляде Леты, блестящем прозрачной мутью тинистого пруда и не менее навязчиво в себя затягивающим, топком, Валя всё ниже склонялся к своим коленям, начиная чертить что-то невнятное в блокноте совсем быстро, тяжело нажимая на карандаш. Густой жар опалял его уши и шею, от чего Валя не мог даже притронуться к горячему кофе. Они сидели в спальне, на железной кровати Леты, податливо изогнувшейся под их весом. Большой электрический обогреватель служил им подставкой для чашек. Он стоял у самой кровати и Лета, устроившись в изголовье у себя на подушках, аккуратно сложила поверх него ноги. Самодельный балдахин на длинных тонких балках, сплетённый из хлопковых летних занавесок, оттенял их неплотным древесным куполом, туманным швом соприкасающимся с пределами потолка, с сумеречным пурпуром стен и желтой тусклостью пыльной гарнитуры. Их молочное небо отливало на складках пряными звёздами, вышитыми из пайеток и золотых нитей, накрахмаленная юбка искусственной луны ловила пылинки, словно метеоры в чернильной космической мгле. И чем ближе темень подбиралась к сердцевине бра, тем навязчивее и гуще делалась, обвитая золотым контрастом. – Поверни немного голову, пожалуйста, чтобы на глаза падал свет. Валя любовался нежным профилем Леты, казавшимся ему едва затуманенным по контору в мыльной полутьме. Сгустившийся над ними вечерний блёр едва царапал острые сечения волос Леты, беспощадная рыжина и объём которых пресекал любую ночь. Валя не находил способа передать этот лисий колорит на пасмурной мгле блокнота, как не старался. Руки Вали не были столь умелы, как руки Леты, на подушечках которых, в кружевных переплетениях отпечатков, казалось, извивалась спиралями магия. Лета одними красками, холодными и осязаемыми, невыносимо человеческими для Вали, была способна изобразить эмоцию, обманчивое оживление и трепет на двухмерной поверхности. Её полотна подавляли своей образностью, захватывали дух ирреальностью, однако синтетически идентичной яви. Бесцветные наброски Вали же не могли заиметь большего статуса, чем отнестись к не самым дурным академическим рисункам. Он чертил аккуратно и умеренно броско, штриховал без излишних усилий, легко, но не смея обронить лишней полосы. Он ни разу не был доволен конечным результатом и его неопределенность особенно чувствовалось в чертах, которые Валя старался исправить. В его работах не доставало некого непременного вещества, без чего они не считались истинным искусством, а с каждой правкой этого неприсутственного элемента не хватало всё больше. И пусть Валя брался за черчение целого рисунка или рассеянно выводил карандашом эскиз гораздо чаще, нежели за это бралась Лета, его резюме оставалось, как правило, всегда скуднее и обречённей. Иное дело, когда именно она выступала для Вали моделью: когда её покатые черты пыльной ретушью укладывались в блокноте, чарующая безмятежность и искренний оптимизм проникали сквозь руки и взгляды, через смех и прикосновения, в портрет. Растапливали затаившиеся на страницах апатию и скуку. – Вот так? Лета осторожно вытянула шею и выпрямилась, от чего тяжёлые рукава кардигана сползли, демонстрируя бретельки майки и светло-коричневые родинки, рассыпавшиеся по плечам. Свет разлился на розовой коже, безжалостно подчёркивая каждую. Валя, коротко окинув взглядом ее шею и узкую грудь, улыбнулся: – Теперь точно да... – Ты невыносим. Смотришь так, как будто ничего там не видел, — Лета встряхнула руками, позволив кардигану сползти еще ниже, — Оставь в покое эту ткань. На камушках оголенных локтей родинки тоже осели кофейными каплями. Их сложная россыпь не уступала разбросу пылинок корицы на глади пенки их кофе. Безобразие составляющей кожи, с её вмятинами, трафаретными морщинками и порами – осколками гальки на песке, при этом сохраняющей ровность и смешанность, внушало Вале благоговейный ужас. Ни какими материалами он бы не сумел изобразить то, что ему удавалось обнаружить в организации оболочки человека. Так же, как и ни единым языковым выражением он был не описал площадь и глубину чьего-то тела, по структуре и происхождению сравнимого, разве что, с космическим кораблём, — сложенном и скомпонованном из множества деталей, в свою очередь состоящих из таких же раздробленных и склеенных кусочков мозаики. Примитивные силуэты в перспективе Вали не обретали человеческих черт, он оставался убежденным гиперреалистом. Валя снова склонился над рисунком, повторным контуром обвел линию шеи и отметил положение плеч. Непрошеное смятение никак не отпускало мысли, ему стоило всё большего труда сосредоточится на отдельной части тела. Песня, играющая в магнитофоне, сменилась. Теперь солист настойчиво напоминал Вале — «on the outside on the outside on the outside, change your mind», от чего, однако, вдохновения или усидчивости не прибавилось. Лета сидела так близко, и Валя, может быть, если бы магнитофон умолк хотя бы на пару секунд, расслышал как бьется её сердце, как устало она дышит и по-птичьи коротко и осторожно поворачивает голову, хрустя шеей. И если бы непроглядный мрак поглотил комнату, пусть только на мгновение, Валя бы мог коснуться её колена или взять Лету за руку. Увлечённый размышлениями, он не заметил, как под рукой, заместо невнятного чертежа образовалась она: во всем своём очаровании развернувшаяся настежь, Лета бесстрашно демонстрировала сердце, живое и непрерывно пылающее, цветущее в терниях неба, обвитое ночью, как звезда. Валя замер, его взгляд наконец сфокусировался на работе и к удивлению, в этот раз её окончательный вид не навевал отторжения. Он, испытывая неопределенность, коротко поднял глаза на Лету, обитающую за пределами листа, и обнаружил, что её лицо обращено к нему. – Ты уже закончил? Лета догадывалась, что её вопрос прозвучал для Вали словно звон, пока он оставался сосредоточенным на листе, поэтому сама потянулась к нему, перехватила руки, обводя собой и своим травянистым ароматом всё нутро. – Прошу прощения, — Уши Вали горели в тот момент, когда их лбы соприкоснулись и шерстяные кудри скрыли покрасневшие лица. Каждое слово Леты становилось теплее в укромной тесноте между ними, а волосы шуршали древесной кроной прямо над головой, пока кофейный дурман укладывался на языке. — А ты стал лучше. Всё ещё не перерос меня, но даже я бы не сумела таким образом разлить по коже тени. Можешь считать, что за вечер ты заработал все пять баллов, пусть они всего лишь от меня. – Я не совсем уверен, что это окончательный вид... Лицо Леты сделалось ехидным, она склонилась над Валей запредельно близко, касаясь лозами волос его ушей, едва щекоча виски. — Ну так придай своему рисунку те черты, которых ему не достаёт. Валя замер. Он не был готов к тому, что Лета ответит так, без единой определённой правки, не отметив ни одной черты в технике. Или, быть может, еë слова — всего только бессмысленный флирт? — Но, скажи, чего же именно нет в моём рисунке? Лета на миг задержала дыхание, ее пальцы корнями врезались в покрывало. Она отстранилась и заглянула Вале прямо в глаза, притесняя любые его попытки отвести от себя взгляд. Мутные тинистые воды: невозможно отмерить глубины, различить того, что в них скрывается, пока не погрузишься в ту пучину с головой. — Тебя. Валя перелистнул, затем вовсе закрыл, запечатал альбом, догадываясь, что Лета имеет ввиду вовсе не недостающие черты в устройстве рисунка, а некое символическое свойство. Он не понимал, никогда не был способен понять отношение Леты в этом мастерстве. То, как она характеризовала чьи-либо работы, было слишком прозрачно и никакие ее слова не выдавали чёткого мнения. Валя давно привык к своеобразному образу мысли художников, с которыми был знаком, но о видении мира Леты даже понятия не имел. В вопросах искусства она как будто переставала быть человеком, живым, осязаемым существом. — Ты хочешь сказать, что у меня нет выраженного стиля, оттого работа кажется сырой, — догадался Валя, — На самом деле, все, кому приходилось рассматривать мои гравюры, отмечали это. Ему и в правду часто приходилось выслушивать рассуждения о тривиальности и хаотичности своих рисунков. Валя давно перестал сокрушаться по поводу чужих комментариев, но выслушивать критику от Леты было невыносимо. — Кто это — «все»? Не слушай их. Ты о людях, которые ищут в искусстве красоту. Как жаль, но у них ничего не выйдет. — В таком случае, какого меня ты желаешь увидеть в собственном портрете? Попсовая мелодия сливалась с рокочущим гулом снежной бури, подавляя уединенную сдержанность между ними. Оголтелое стальное одиночество, чем неприкрыто Валя себя терзал и за что себе сочувствовал, и было непрестанной долей пустоты в его альбоме. Чистых страниц оставалось вдвое меньше, чем исчерченных, но Валя не умел и так и не стал приспособлен заедать свой непорядок ими. Бесчисленные наброски на тёмном крафте, попорченные скукой и поседевшие от невнимания к себе, они забывались столь же быстро, сколько чернели свежими. — Ты омрачен своей непревзойденной красотой, не воспетой ни чьими стихами. Но я бы солгала, если бы сказала, что тебе удастся нарисовать себя, потому что ты непременно обозлишь свой образ уличением в человечности. Ты никак не можешь понять, что будучи художником, хоть и при всех биологических признаках, ты перестаешь являться человеком, как и я, как и любой объект перестает находится собой, а значит не может быть красивым или не красивым. Её тихие объяснения походили на птичий щебет и доносились до Вали так же смутно, как он мог воспроизвести в памяти песню хоть одной птицы. — Но всё же, — Лета обреченно выдохнула, произнося каждое слово с оголенной нежностью и глядя тепло и тонко, не обременяя противоположным смыслом голос — Ты мне красив и одиноким, и подле нескончаемой толпы. И для меня ты, человеком в ипостаси художника или художником с определенной ипостасью, остаешься неизменно любим. В глаза ударило пламя, а все мрачные домыслы и убеждения развеялись в тот же миг, когда Лета обвила шею Вали руками, и мутно-зеленые топи глаз заслонили искры. Валя больше ничего не видел, а Лета ничего не говорила. Валя больше не боялся, а Лета так и оставалась по прежнему, благословенно-успокаивающей. На бра с шелестом упорхнул лоскут полога, спровоцировав лунное затмение, и звезды остановили своё неторопливое подмигивание, сделавшись неподвижными свидетелями темноты. Валя позволил Лете мягко уложить себя в сугроб одеяла на спину, и хотя обогреватель работал совсем слабо, а форточка уверенно затягивала в комнату через ночное поднебесье стужу, ему никогда еще не было так тепло. Ледяной коматоз охватил голову, парализовал конечности и Вале казалось, будто все тело стыло под наркозом или на самом деле было сделано из ваты, и лишь места, тронутые Летой, ее губами, ладонями, протяжным дыханием, обладали чувствительностью. В цветастых терниях одеяла и на пропитанных весною и духами складках простыни, Их руки заплетались словно ветви, а ломкие тростинки-пальцы испуганно цеплялись друг за друга. Под обжигающими поцелуями топились обморожения, в душистой нежности розовой шеи пропадали и забывались все остальные ароматы, а гладкими полумесяцами ногтей рвались путы стыда и беспокойства. «Я скучал» «И я тоже»
100

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!