Часть 1

      Париж осенний, подобный старой гравюре, выцветшей от времени и копоти, дышал сыростью речных испарений и густым дымом очагов. Сена, серая и тяжелая, несла в своих водах отражение Вечности – Собора Парижской Богоматери. Гигант каменный, чьи горгульи, изваянные в муках творческого экстаза неизвестными мастерами, взирали на суету Площади с холодным презрением бессмертных. Их окаменевшие взоры видели все: и золотое тщеславие купцов, и алый пот нищих, и тусклую пошлость повседневности, что клубилась, как пар над навозом, у соборного подножия.       На этой самой Площади, под сенью колосса, чьи шпили пронзали низкое, свинцовое небо, толпился народ – пестрое, шумное, вечно голодное создание, именуемое Городом. Оживленная толпа рокотала и ворчала, смеялась и перекидывалась бранью, ненароком топчась по чужим ногам. Здесь, у подножия южного портала, где каменные апостолы застыли в немом удивлении перед людской глупостью, стоял скромный столик. За ним восседала цыганка Мари, дочь ветра и кочевий, семнадцати весен отроду. Глаза ее, темные, как ночь над Камаргом, где кочуют ее соплеменники, блестели умом не по летам и дерзкой искоркой вызова ко всему оседлому миру. Пальцы ее, гибкие и быстрые, словно пляшущие под дудочку заклинателя змейки, скользили по ладоням горожанок и горожан, вычерчивая линии судеб за пару су – жалких кружочков бледного золота. Рядом, прислонившись спиной к шершавому, веками намоленному камню собора и уставившись в никуда с тупым упорством юности, стоял Клопен, брат ее, отрок пятнадцати лет. Мечты его витали где-то меж дымами костров Двора Чудес и героическими, но смутными подвигами, а не здесь, среди вонючего, как он считал, люда и сестриной балаганщины. Люди приходили к столику и уходили от него, получив желанное предсказание. Пускай все они были туманны и порой ввергали получившего провидение человека в тяжелые рассуждения о собственной судьбе или судьбе его близких, желающих заглянуть в святое святых своего будущего не убавлялось. Наоборот, люди толпились возле столов провидцев и провидиц, случайно затаптывая кого-то в давке и бранясь громче, чем в любом другом месте площади.       Мари практически не смотрела в толпу, полностью поглощенная своей работой. Ее пальцы касались линий на ладонях посетителей, ее брови то хмурились, замечая не самые благоприятные обстоятельства в чужой судьбе, то заинтересованно поднимались, когда она видела что-то хорошее или светлое.       Но вот толпа расступилась, как будто освобождая дорогу кому-то, кто сильнее всех тех, кто стоял в очереди. Это обстоятельство отвлекло Мари от работы, а Клопена от размышлений о своем великом. Девушка слегка нахмурилась, пытаясь получше разглядеть нарушителя покоя.       И наконец тень упала на столик. Длинная, угловатая, искаженная косым светом умирающего дня, но неоспоримая в своей тяжеловесности. Тень судейской мантии. Мари подняла глаза.       Перед ней стоял Клод Фролло, Судья Прево Парижский. Сорокалетие уже отложило печать суровости на его челе, прочертило морщины у рта, сжатого в привычную складку неприязни к миру. Но то была не старость, нет. Это был расцвет могущества, отлитого в холодный металл воли. Лицо его, строгое, с резкими скулами и тонким, словно лезвие ножа, носом, могло бы сойти за лицо средневекового аскета, не будь глаз. Глаза! Два осколка зимней Сены, черные, пронзительные, лишенные малейшего тепла, но пылающие изнутри холодным огнем интеллекта и неутолимой жаждой порядка. Порядка, который он видел в четкости законов, в молчании подчиненных, в неподвижности камня. Рассудок его, крепость неприступная, уже давал первые, едва заметные трещины – тонкие, как паутинки на стекле, но глубокие, как пропасти. Они зияли в глубине этих ледяных озер, готовые поглотить все. Мари сразу узнала этот известный своей суровостью образ: Фролло никогда не слыл добросердечным или, не дай бог, мягкотелым. Эти эпитеты, примененные к нему, звучали бы скорее оскорблением, плевком в сторону правды, нежели комплиментом.       – Нагадай и мне, цыганка, – прозвучал его голос. Он не повышал тона, но этот тихий, металлический тембр, отточенный в судебных залах, резал шум площади, как нож пергамент. – Что сулит грядущее служителю Фемиды в сем граде Париже? Предскажи судьбу судье. – На столик упала горсть потертых монет. Запуганная толпа терпеливо стояла, не шелохнувшись и не выказывая недовольства за то, что судья бессовестно оттеснил очередь.       Рука его, бледная, с длинными пальцами аристократа, но с силой в жилах, привыкшей сжимать рукоять меча (пусть и метафорического), протянулась вперед, ладонью вверх. На перстах его блестели кольца, украшенные тяжелыми дорогими камнями, что ловили своими гранями лучи догорающего солнца. Цыганка, заметив, какой вороватый взгляд Клопен бросил на эти драгоценности, тихо шикнула на него, чего было достаточно для того, чтобы он вновь вернулся к своим рассуждениям о великом, которые теперь были помрачены образом жестокого судьи. Линии судьбы – открытая книга. Мари ощутила, как Клопен замер за спиной, как сжался его страх перед обладающим властью человеком, острый и звериный (пускай он и не помешал юноше допустить мысль о том, чтобы обворовать такую редкую добычу. Девушка же почувствовала не страх, но вихрь – вызова, любопытства, невольного трепета перед этой сконцентрированной мощью, пускай эта самая мощь и могла отправить ее на виселицу силой всего нескольких слов. Девушка осторожно взяла его руку. Кожа была прохладной, сухой. Линии – глубокими, четкими, как выбитые резцом на камне.       Ее пальцы коснулись холма Юпитера, линии Жизни, пересекающей ладонь могучим потоком. И тут тень скользнула по ее сосредоточенному лицу. Линии говорили не только о власти, не только о несгибаемом уме. Они кричали о мраке, сгущающемся в самой глубине души, о страхе, гложущем изнутри, как червь яблоко, о... насилии, дремавшем в потаенных уголках, но готовом вырваться наружу. Она подняла глаза, встретив его испытующий, ледяной взор. Взгляды их скрестились, словно шпаги двух готовых для следующего удара дуэлянтов.       – Мессир Клод Фролло, – начала она, и голос ее, обычно столь гибкий и теплый, зазвучал торжественно, как колокол над кладбищем. – Тень вашей власти... она величественна, как тень этого собора. Она покрывает весь стольный град, но... – Она сделала паузу, ощущая, как его пальцы едва заметно дрогнули в ее руке. – ...но именно эта тень... она и поглотит вас. Она затянет в бездну, из коей нет возврата.       Она увидела, как зрачки его сузились, как в серых глубинах вспыхнул крошечный огонек – не гнева, но первобытного ужаса перед прозрением. Она продолжила, и голос ее не дрогнул перед яростным величием Фролло, а слова ее падали, как капли расплавленного свинца:       – А Творение Божье... – Она снова посмотрела ему прямо в глаза, и в ее взгляде была странная смесь пророческой ясности и человеческой жалости. – ...оно, ничтожное и неприметное, как мох на камне, станет ключом... ключом к вратам вашей погибели. Оно отомкнет их, понимаете меня?       Тишина. Шум площади, крики торговцев, смех пьяниц – все отступило, словно смытое внезапным ливнем, лишь шепот прокатился волной по очереди. Клод с отвращением вырвал руку, как от прикосновения раскаленного железа. Он сделал шаг назад, отшатнувшись в толпу от злосчастного стола предсказательницы. Лицо его, обычно маска ледяного спокойствия, исказилось. Бледность сменилась пятнами гнева на скулах, а в глазах загорелся настоящий, неконтролируемый огонь – ярости, смешанной с тем самым ужасом, который она угадала. Предсказание ударило в самое сердце его существа – в его фанатичную веру в контроль, в его ужас перед хаосом, перед непостижимым промыслом Божьим, перед собственной, тайной слабостью. Творение Божье? Ключ к погибели? Это звучало как кощунство, как насмешка над всем его упорядоченным миром!       – Ересь! – прошипел он, и голос его сорвался на хрип, потеряв всю судейскую выверенность. – Мерзостная ложь цыганского отродья! За такие речи не только в тюрьму угодишь – кнута и виселицы мало для твоего вороватого племени!       Но Мари не отступила. Цыганская кровь, горячая и гордая, взыграла в ней. Она не опустила глаз. Напротив, уголки ее губ дрогнули в усмешке, дерзкой, вызывающей, освещающей ее лицо внутренним огнем свободы, столь ненавистным для Клода.       – Тюрьма для правды, явленной на ладони самим Провидением? – прозвучал ее голос, чистый и звонкий, как удар стекла о камень. – Дивные порядки водятся в вашем правосудии, господин судья! Или, быть может, вы страшитесь собственного отражения, явленного вам в зерцале судьбы?       Клод фыркнул, звук был резким, как щелчок капкана. Его раздосадованность, его уязвленная гордость, его страх – все смешалось в кипящий котел эмоций, столь чуждых его природе. Не столько слова, сколько ее бесстрашие, ее непокорность, ее свет, бросающий вызов его тьме, выбили его из колеи. Он, побежденный, но не желающий того признавать, резко развернулся, мантия взметнулась черным крылом летучей мыши, и он зашагал прочь, расталкивая толпу невидимым полем презрения. Клопен выдохнул, шумно, как мехи кузнечные, явно радующийся осознавать минувшую опасность.       – Ну и ну, сестренка, – пробормотал он, пряча истинный страх за напускной бравадой. – Вон какого вельможу спугнула! Теперь-то уж точно всех нас в яму пересадит, как крыс! И первым – меня, будь уверена!       Мари, не глядя, слегка шлепнула его по затылку ладонью. Клопен замолчал, обиженно потирая ладонью ушибленное место.       – Цыц, болван! – отрезала она, но голос ее слегка дрожал, выдавая внутреннюю бурю. – Ворчун старый, да еще и грозный, как цербер. Не до него нам. Подумаешь, как будто мало нам говорят проклятий и угроз. Одним судьей больше, одним меньше - погоды это нам не сделает! – Она суетливо перебирала карты, стараясь не смотреть туда, где скрылась мрачная фигура. Но взгляд ее, вопреки воле, словно притянутый магнитом, метнулся вслед. Она поймала его профиль – резкий, как гравюра Дюрера, его прямую, негнущуюся спину, его волю, что читалась в каждом его движении.       А Клод, уже повернув за угол Гревской площади, где виселицы стояли пугающим монументом его власти, внезапно остановился. Он ощутил этот взгляд на своей спине. Физически, как прикосновение раскаленной иглы. Он нехотя обернулся на поле боя, где минутой ранее был сражен рукой судьбы и насмешкой цыганки. Его орлиные, холодные и зоркие глаза пронзили толпу, пространство, туманную дымку вечера и... встретились с ее взглядом. Темные, огромные глаза Мари, уже без усмешки, но все еще дерзкие, пытливые, полные непостижимой смеси страха и... интереса. Вызова. Чистого, незамутненного вызова.       В душе Клода Фролло, в той крепости, что казалась неприступной, гулко рухнул камень. Не любовь, не страсть – нечто иное. Азарт. Холодный, расчетливый азарт хищника, столкнувшегося с дичью, которая не бежит, а смотрит в ответ. Раздражение от пророчества, унизительного в своей точности, смешалось с ледяным любопытством ученого перед необъяснимым явлением и щекочущим нервы ощущением битвы. Битвы воль, битвы за душу, за право быть сильнее Судьбы.       “Вызов принят”, – пронеслось в его сознании, четко и гулко, как удар колокола Эммануэля над его головой. – “Так и быть, цыганка, я покажу тебе, что бывает с теми, кто обращается со мной без должного уважения!” Под тяготой двусмысленной мысли тонкие, бледные губы его дрогнули, изогнувшись в подобие улыбки, лишенной малейшего тепла, улыбки человека, нашедшего достойного противника в игре, где ставка – сама жизнь. Он медленно, как бы нехотя, повернулся и растворился в сгущающихся осенних сумерках, его черная мантия слилась с тенями узких парижских улочек. Над ним, вечный и безмолвный, возвышался Нотр-Дам. Гаргульи на карнизах, эти каменные демоны, застывшие в вечном гримасничанье, словно пристально наблюдавшие за судьей, возвышались над площадью, их каменные зрачки, казалось, следили за исчезающей фигурой. И в их немом хоре, в свисте ветра между шпилями, в глухом гуле города пронеслось одно лишь слово, написанное кровью грядущих событий на скрижалях судьбы: Рок. Игра, из которой нет выхода, началась. Ставкою в ней были не су, не золото, но души человеческие, обреченные на столкновение под равнодушным взором каменных исполинов.