Первый год обучения. Нанами. Глава 17

Вступление

(от лица Накамуры) Я стирал пот с шеи, лениво сжимая полотенце. В спортзале, как всегда вечером, пахло тяжёлым воздухом: татами, потом и старым деревом. Обычный день. Почти. Ямамото-сэнсей шёл вдоль зала. Медленно. Не в его стиле. Он что-то тихо сказал одному из ребят — тот кивнул, но как-то… странно, будто не до конца понял, что ему велели. А может, просто не решился переспрашивать. Ямамото остановился у стены. Плечи напряжены. Взгляд — в пустоту, не на нас. Сквозь нас. Я вдруг поймал себя на мысли: он уже несколько тренировок не подаёт голос, как раньше. Не делает замечания. Не поправляет стойку. Просто наблюдает. Слишком пристально. «Сегодня — свободная практика», — сказал он, не глядя на нас. Голос… не громкий, не тихий. Ровный, но с чем-то глухим внутри. Я переглянулся с Ивата. Тот пожал плечами и ушёл к боксу. Я остался. Наблюдал, как сэнсей сел на скамью в углу. Его пальцы — напряжённые. Он их… сжимает. По очереди. Раз, два, три. Потом снова. Как будто считает. Или — успокаивается. Кто-то из ребят случайно толкнул стоящий инвентарь — раздался грохот. Ямамото вздрогнул. Ненадолго. Но я это заметил. «Аккуратнее», — сказал он, не поднимая головы. Я смотрел ещё минуту. Потом взял сумку и вышел в коридор. Дверь за спиной закрылась мягко, но холод от зала ещё держался в позвоночнике. Что-то… с ним не так.

Общежитие. Квартира Йоши

(от лица Йоши Хаякавы) Я закрыл за собой дверь. В квартире было тихо. Я не включал свет. Прошёл по коридору, положил пиджак на спинку стула и сел. Боль в боку напомнила о себе короткой вспышкой — пульс, сжатие, выдох. Рука — всё ещё в повязке. Я провёл пальцами по виску. Молчание — как стеклянный купол над всем происходящим. Я обдумывал слова Акайо. Его взгляд. Сумму, переведённую на счёт. Всё, что я сделал сегодня, было необходимо. Но ощущалось… как шаг в сторону. Я достал из ящика карту, которую купил. На ней было множество пометок о привалах, скалах и рощах. Никто не знает, что приближается масштабный экзамен. Но я знаю. И я готов поставить всё ради своей победы. Даже человечность. Дверной звонок раздался негромко. Раз, потом второй. Я замер на секунду. Убрал карту в ящик. Встал, подошёл. Открыл. Куросава стояла в дверях. В обычной одежде. Без школьного пиджака. Волосы чуть растрёпаны. В руках — маленький свёрток. Она смотрела на меня спокойно. «Я подумала, ты не должен быть сегодня один», — сказала она. Я отступил в сторону, пропуская её. Она вошла, поставила сумку у стены. Помедлила. «Ты ел?» «Нет», — ответил я. Она кивнула, как будто ожидала. Я сел обратно, наблюдая, как она включает свет на кухне, ставит воду. Движения аккуратные, собранные. Она не смотрела на меня. «Я знаю, ты хочешь делать всё один», — проговорила она. — «Но я больше не хочу делать вид, что это нормально». Я молчал. Когда еда была готова — ничего сложного, просто лапша и тёплый чай — она села напротив. Мы ели молча. Только в конце она заговорила: «Ты ведь опять не скажешь, что случилось. С тем, что было после… того как ты ушел утром.» Я посмотрел ей в глаза. «Я сделал то, что нужно было сделать.» «Ты заплатил за это чем-то. Вижу по глазам», — тихо сказала она. Пауза. «Я не прошу объяснений. Только честности. Хоть немного.» Я кивнул. Один раз. После ужина она встала, осмотрелась по комнате. Остановилась у окна. «Йоши», — сказала она, не оборачиваясь. — «Можно я останусь на ночь?» Её голос был ровным. Не уязвлённым, не просящим. Просто… спокойный выбор. Я не ответил сразу. Повернулся, встал, сделал пару шагов. «Почему?» — спросил я. Она обернулась. «Потому что я волнуюсь. Потому что кто-то должен быть рядом, когда ты решишь, что можешь всё сам.» Я смотрел на неё. Долго. Потом слегка кивнул: «Останься.» Она подошла ближе. «Кровать одна», — сказала с лёгкой полуулыбкой. — «Я не против. Если ты — тоже.» Я чуть отступил, показал рукой на комнату. «Проходи.» Когда мы легли — я первым, она — позже — между нами было пространство. Не неловкость, не страх. Просто пространство. Как граница, которую оба знали. Она лежала на боку, ко мне спиной. Я — на спине, глядя в потолок. Шум улицы за окном. Лёгкий ветер. Ткань простыни касалась раны, как напоминание, что всё было по-настоящему. Прошло минут десять. Тишина держалась — крепко. Потом она сказала: «Ты ведь знал, что они нападут.» «Нет», — ответил я. — «Но был готов.» «Ты всегда готов, Йоши?» «Приходится.» Она повернулась ко мне. Я услышал, как скрипнула ткань. «А когда ты позволишь себе… не быть готовым?» «Не знаю.» «Я хочу, чтобы ты знал. Что можно не держать всё на себе.» Я не ответил. Только выдохнул. Она придвинулась чуть ближе. Не резко. Просто ближе. «Если ты завтра исчезнешь — мне будет больно.» Я посмотрел на неё. Она смотрела прямо в мои глаза. «Ты ведь это понимаешь?» — спросила она. Я не моргнул. «Понимаю.» Она потянулась — медленно — и легла ближе. Не касаясь. Но границы исчезли. «Я останусь до утра», — сказала она. — «А потом — посмотрим.» Я закрыл глаза. Не потому что хотел спать. А потому что впервые за долгое время почувствовал, что за закрытыми веками — всё тише. И мне не нужно держать нож под подушкой. Я проснулся первым. Комната ещё не успела наполниться светом. Лишь слабые отблески раннего утра расплывались на потолке. Воздух — прохладный, чистый, будто ночь всё ещё не ушла до конца. Куросава спала рядом. Тихо. Спокойно. Без напряжения. Она лежала на боку, ближе ко мне, укрывшись только наполовину. Её дыхание — ровное, лёгкое, почти незаметное. Тёмные волосы рассыпались по подушке, несколько прядей упали на щёку. Один локоть чуть согнут, ладонь — рядом с моим плечом. Совсем близко. Я не двигался. Просто смотрел. В этом лице не было ни упрёка, ни строгости, ни защиты. Только — тишина. Словно она позволила себе быть просто человеком, не идеальной ученицей, не собранной партнёршей. Просто — собой. Мне вдруг стало ясно, что в этот момент она чувствует себя в безопасности. И это ощущение — почему-то… задело. Я отвёл взгляд, уставился в потолок. Боль в боку притупилась, но рука ещё гудела. Зато внутри — было тихо. Спустя пару минут она пошевелилась. Я услышал лёгкий вдох — тот самый, когда человек впервые осознаёт, что проснулся, но не открывает глаза сразу. Потом — лёгкий выдох. Она потянулась, медленно перевернулась на спину. И открыла глаза. Первые несколько секунд — просто смотрела в потолок. Потом — повернула голову. Увидела меня. Мы встретились взглядами. Ни один из нас не улыбался — но в этой паузе не было отчуждения. «Ты уже не спишь?» — тихо спросила она, немного охрипшим утренним голосом. «Давно», — так же тихо ответил я. Она моргнула. Потёрла глаза тыльной стороной ладони, немного потянулась. «Странно… обычно я просыпаюсь раньше всех.» «Здесь можно — позже.» Она села. Подтянула ноги, убрала волосы за ухо. Сидела в тишине. Несколько секунд. Потом — посмотрела на меня. «Ночь прошла спокойно?» Я кивнул. Она улыбнулась — очень мягко, почти невидимо. «Значит, это работает.» Я сел тоже. Медленно. Спина отозвалась болью, но она была уже привычной. «Что именно?» «Присутствие», — сказала она. — «Иногда всё, что нужно человеку, чтобы заснуть — это знать, что кто-то рядом.» Я не спорил. Она немного помолчала. Потом вздохнула и встала. «Я сделаю чай. Ты пока… полежи ещё. Не геройствуй.» Я посмотрел на неё. Она — в домашней одежде, босиком, немного растрёпанная, с тихой уверенностью в каждом шаге — смотрелась здесь так, будто жила в этом пространстве всегда. Я кивнул. «Чай — хорошая идея.» Она ушла на кухню. Я остался сидеть, опираясь спиной на стену. Я услышал, как закипает вода. Звук чайника растворился в утреннем воздухе, как будто был частью чего-то большего — тишины между словами. Куросава вернулась с двумя чашками. Поставила одну на прикроватную тумбу рядом со мной. Сама села у окна, на полу, облокотившись на стену. «Без сахара», — сказала она, слегка улыбнувшись. — «Ты ведь не любишь сладкое утром.» Я кивнул. Поднёс чашку к губам. Обжёгся — чуть. Но не отстранился. «Вкусно.» «Это просто чай», — ответила она. — «Но спасибо.» Мы молчали. Несколько минут. Снаружи — солнечные пятна на стенах, шорох листвы, далёкие голоса из школьного двора. Но здесь всё было иначе. Медленнее. «Мне здесь спокойно», — тихо сказала она. Я посмотрел на неё. «Здесь — это где?» Она чуть пожала плечами. Ответ пришёл не сразу. «Там, где ты.» Слова прозвучали с долькой романтики. Я чуть опустил голову. «Ты странная.» «Ты — ещё хуже», — отозвалась она с тем же выражением, и в её голосе мелькнула та самая интонация, которой говорят тем, кого уже приняли. Пауза. Потом она встала, подошла ближе и села на край кровати. «Знаешь, Йоши…» — она смотрела на мои перебинтованные пальцы. — «Когда ты вчера не пришёл, я поняла, что не смогу просто ждать.» Я слушал. «Я даже не думала. Просто пошла. Не как стратег. Как… человек.» Она подняла глаза. «Ты заслуживаешь, чтобы кто-то был рядом. Даже если сам этого не просишь.» Я медленно поставил чашку на пол. «А ты не боишься?» «Чего?» «Что однажды я не вернусь. Что не смогу. Что исчезну. Или стану другим.» Она посмотрела на меня. Долго. Потом сказала: «Я уже это допустила. Приняла. Но именно поэтому — хочу быть рядом сейчас.» Я отвёл взгляд. Пальцы слегка сжались. «Ты знаешь, что я могу сделать больно. Не физически. Просто… исчезнуть. Закрыться. Я умею.» «Я знаю», — мягко сказала она. — «Но я не хочу спасать тебя. Я просто хочу быть рядом, пока ты учишься спасать себя сам.» Я ничего не сказал. Потом — медленно вытянул руку. Всё ещё слабую, но способную на одно простое движение. И положил её на её руку. Не крепко. Просто — касаясь. Она посмотрела вниз. Её пальцы немного дрожали. Но она не отдёрнула руку. «Останешься ещё немного?» — спросил я. «Сколько нужно», — ответила она. — «Я ведь тоже устала.» Мы просто сидели. Окно было открыто. Ветер слегка шевелил штору. Утро тянулось долго. Но впервые — хотелось, чтобы оно не заканчивалось. Куросава встала первая. «Я… приготовлю что-нибудь. Не уходи.» Я только кивнул. Она подошла к кухонному уголку, склонилась над продуктами. Движения аккуратные, но в них читалась неуверенность. Она, кажется, сама не была уверена, зачем это делает — но делала. «Ты умеешь готовить?» — спросил я, подходя ближе. «Теоретически», — коротко ответила она. — «Мы в детстве с мамой иногда делали онигири. Но…» «Но?» «Это было давно.» Я смотрел, как она достаёт рис, нори, контейнер с лососем. У неё немного дрожали пальцы — не от страха. Просто… непривычно. Быть рядом. Делать что-то вместе. Простое. Она попыталась сформировать первый шарик — он получился кривой, рис крошился. «Слишком сухо», — сказал я. — «Дай я попробую.» Она молча подала миску. Я обмакнул ладони в воду, как учили когда-то. Пальцы чуть дрожали от слабости, но хватило, чтобы сформировать ровный, плотный треугольник. «Ты умеешь?» — удивилась она. Бывало. В TCoG нас учили выживать. Включая готовку. «Умею» Она смотрела, как я делаю второй. Не с восторгом. С интересом. «Ты не похож на того, кто делает еду.» «Потому что я не делаю её для себя.» Молчание. Потом она снова взяла рис, повторила моё движение. Получилось — лучше. Почти ровно. «Неплохо», — сказал я. — «Ещё три — и ты сможешь конкурировать со школьной столовой.» «Звучит как проклятие.» «Возможно.» Мы делали завтрак молча. Но в этой тишине было ощущение чего-то правильного. Руки касались риса, пальцы — друг друга. Один раз наши ладони пересеклись. Она не отдёрнула. Я — тоже. Вскоре на столе лежало несколько простых онигири — с лососем, с солью, один с кусочком сливы. Я сел. Она — напротив. Пока мы ели, она посмотрела на меня. В её взгляде было спокойствие. Усталость. Но и лёгкое — очень лёгкое — счастье. «Так должно было быть?» — спросила она. — «Вот так — утро. Завтрак. Просто… вместе.» Я кивнул. «Наверное.» «Знаешь, ты всё ещё выглядишь так, будто держишь мир на расстоянии.» «Так безопаснее.» «Для тебя — или для остальных?» Я не ответил сразу. «Для всех.» Она положила онигири, облизала пальцы — небрежно, почти по-домашнему. Это движение было… неожиданно живым. «Но я же здесь», — сказала она. — «Ты уже впустил кого-то. Хоть немного.» Я посмотрел на неё. Спокойно. Но… не отстранённо. «Это пугает.» «Меня — тоже», — сказала она. — «Но я не жалею.» Завтрак продолжался в тишине. Утро медленно текло по стеклу окна, и впервые всё это — комната, еда, она — казалось не чужим. А своим... Домом. Когда мы доели, она сложила пустые чашки, отнесла их к раковине. Шум воды был тихим, размеренным. Почти медитативным. Я сидел за столом, наблюдая, как она вытаскивает полотенце, вытирает пальцы. Спокойная, как утро, которое ей удавалось удержать в своих руках чуть дольше обычного. Потом — подошла ко мне. «Мне пора», — сказала она. — «Уроки всё-таки никто не отменял.» Я кивнул. Не потому что хотел отпускать. Потому что понимал. Она взяла свою сумку, накинула рубашку, пиджак. Пальцы задержались на застёжке — на секунду дольше, чем нужно. Повернулась ко мне. «Перед тем как уйду… можешь…» Пауза. «Можешь называть теперь меня по имени?» Я посмотрел на неё. Без удивления. Но с долей молчаливого признания. «Нанами», — сказал я. Просто. Без интонации. Но с полным вниманием. Она кивнула. Почти незаметно. Взгляд — в пол. Но губы дрогнули. Чуть-чуть. Потом подняла голову. «Спасибо», — сказала она. На выходе она обернулась. «Я вернусь. Позже.» «Хорошо.» И всё. Дверь мягко закрылась за ней. Я остался один. В комнате всё ещё пахло чаем и рисом. Воздух был тёплым — не от температуры, а от неё. Он оставался даже после того, как шаги по коридору затихли. Я сел на край кровати. Всё было тихо. Очень. В этой тишине было что-то, что невозможно было купить за баллы. И всё равно я чувствовал: слишком долго я не могу себе это позволить. Я закрыл глаза. В груди — лёгкий отклик её слов. Её взгляда. Имени. Нанами. Я прошептал это про себя. Беззвучно. Как будто отпуская. Или, наоборот, впервые принимая. На кухне — запах риса. Едва тёплый воздух. Пара крупинок осталась на столе, я смахнул их пальцем. Склонился к раковине, промыл чашки. Медленно, не торопясь. Звук воды — один из немногих, что не раздражал. Потом прошёл в ванную. Закрыл за собой дверь. Щёлкнул свет. Зеркало встретило меня привычно — молча, как всегда. Я смотрел на себя. Лицо… было прежним. Но в нём что-то изменилось. Повернул голову. Повязка на боку, следы от бинтов на ладони. Следы не боли. Следы того, что я выжил. В который раз. Жизнь — не подарок. А ставка. Близость — это не слабость, а риск. Я смотрел в свои глаза. Они были такими же пустыми. Но в этом зеркале — я уже не чувствовал одиночества. Оно как будто начало отступать. Я не улыбнулся. Но что-то внутри дрогнуло. Не надежда. Не страх. Просто… осознание. Я выключил свет. В комнате стало темно. Прошёл в спальню. Лёг. Сел на кровать, не заправленную после вчерашнего. Сейчас — тишина. И я в ней. Один. Но уже не такой, как прежде.