Вернутся к фанфику
4 – Репетиция
2 апреля 2024, 22:19Изуку чувствует себя идиотом, когда вбегает в приоткрытую дверь студии, запыхаясь от быстрого бега. Проспать такой важный день мог только он один. Правда, у него было весомое оправдание на этот счёт: Изуку всю ночь был в порыве яростного вдохновения, которое поглотило его до самого грёбаного рассвета. Пары проспать он намерен не был, планировал просто не спать и пойти в университет, но… В итоге он стоит в студии с помятым, заспанным лицом и синяками под глазами, так как проснулся примерно двадцать минут назад.
Он действительно бежал сюда из дома.
Мидория сказал, что у него кое-что есть, и это правда. Но волнение, что внезапно окутывает его в момент осознания того, что этим нужно делиться с остальными участниками группы, начинает мешать его и без того воспалённому мозгу предпринимать какие-либо действия. Он так и стоит посередине студии, держа в руке этот несчастный блокнот, и моргает, пытаясь собраться с мыслями.
— Тебе нужно подыграть? — спрашивает Денки, вставая с пола, и Изуку вздрагивает.
— Это же по нашим записям, верно? — заинтересованно спрашивает Эйджиро.
Мидория неуверенно кивает в ответ.
— Мидория, — хочет что-то сказать Тодороки или просто зовет его по имени. Он любит называть людей по имени без какого-либо продолжения.
Изуку хлопает глазами. Он растерялся, как только зашёл сюда, но внутри него происходил целый ураган из творческого хаоса и неуверенности.
Да, точно. Песня.
Он трёт переносицу и оглядывает ребят вокруг. Недовольное, хмурое лицо Кацуки как всегда выделяется среди остальных. Забавно. От мысли о том, что это главный вокалист группы, в которую он пытается попасть.
Почему он делает это всё? Для чего? Сонный, почти не соображающий разум Изуку задаёт неуместные вопросы.
А все ответы лежат на поверхности, просто он не готов принимать это всё.
— Ну? — спрашивает Бакуго и слегка наклоняет голову.
Мидория смотрит на то, как чёлка падает ему на лицо, и внутри него колыхает необъяснимое ощущение того, что всё это нереально.
— …А, — он приходит в себя. Он пытается. — Да, я написал это по вашим наработкам, точнее по одной из них. Я подумал, что эта песня была бы неплохим стартом для меня и вас всех, — он говорит быстро, стараясь перекрыть дрожащий от волнения голос, и агрессивно теребит вейп в кармане бледно-жёлтого худи.
— Как ты хочешь показать то, что ты придумал? — спрашивает Эйджиро, подойдя ближе и положив руку на плечо Изуку. Увидев промелькнувшее в зелёных глазах замешательство, красноволосый ухмыляется, — Чуваак, да расслабься ты! — он поправляет свою бандану и ставит вторую руку на другое плечо. — Если ты переживаешь из-за Бакубро, то тебе вообще не надо париться! Он так ждал тебя, что пришёл на два часа раньше! — у него уверенный, но добрый взгляд, от которого у Изуку появляется ощущение того, что он не заслуживает такого хорошего друга, как Киришима.
Но он не успевает додумать мысль, так как понимает смысл сказанных слов. Каччан… ждал его? Что за…
— Чё ты там вякнул Дерьмоволосый?! — от Изуку Киришиму тут же оттаскивает Кацуки, оборачивая к себе за плечо, и угрожающе смотрит ему в глаза. Кажется, он вот-вот взорвётся. — Ещё раз ты вот так откроешь свой рот, и я вышвырну тебя из этой студии вместе с твоими ебучими барабанами! — он говорит это всё, безболезненно тыча пальцем ему в грудь, в то время как Киришима улыбается самой тупой улыбкой.
В это же время Каминари с удовольствием пародирует Кацуки, тыкая в грудь Шото, который на удивление слегка этому улыбается.
Всё это помогает хотя бы немного расслабиться, и Изуку внутри себя бесконечно благодарен Киришиме за его простодушность и понимание.
—…Ладно-ладно, не кипятись, Бакубро. Как говорится, не кипятись, кипяточек! — уверяюще успокаивает блондина Эйджиро и снова поворачивается к Изуку. — Ну так что там с песней, чувак?
Мидория трёт нос и думает пару секунд, прежде чем прочистить горло и начать говорить:
— Мне кажется, вам следует начать её так же, как и на записи, а я продолжу на своей части, когда партия Каччана закончится. Я не сильно переделывал составляющую, но так как там нет барабана и гитары, можно будет попробовать с-сымпровизировать, — он сжимает свой блокнот крепче и подходит к Тодороки. — Тодороки, ты помнишь свою партию с одиннадцатой записи?
***
Вся группа сидит полукругом, каждый за своим инструментом. Барабанная установка, за которой сейчас сидит Киришима, слегка сдвинута к центру комнаты. Тодороки снял свой синтезатор с ножной подставки, положив его на расписной ковёр, а сам устроился над ним в позе лотоса. Возле него на диване расположился Каминари со своей электрогитарой. Кацуки стоит возле единственной стойки с микрофоном, а Изуку неловко переминается с ноги на ногу возле него, ожидая своей очереди. …Да, они немного не подумали о том, что у них был всего один микрофон. Первые две попытки Кацуки вместе с Шото вспоминали текст и звучание песни, сверяя исполнения друг друга и подстраиваясь под ритм. Вживую это звучало гораздо эффектнее, нежели чем на записи. Изуку едва подавлял взгляд восторженных глаз, стараясь сосредоточиться на своей партии и недостатках звучания в целом. На третий раз к ним осторожно присоединился Эйджиро, стараясь попасть в ритм мелодии, пока Каминари, высунув язык, поджидал своей очереди, царапая чёрным ногтём скользкую поверхность медиатора. Эта песня должна быть их вводным произведением, и в какое-то из очередных повторений Изуку начинает сомневаться в том, что его текст сочетается с тем, что сейчас исполняет группа. Песня весьма динамичная, а его голос может сбить всю эту энергию злобы и неприязни. В голове тысяча и один конфликт, но Изуку вовремя вспоминает, что пообещал себе забыть об одностороннем мышлении. Он не должен повторять мысли Кацуки, потому что эти мысли ему не принадлежат. Эти слова — это слова Бакуго, его личный крик души, а его собственные должны иметь особый противовес, который сделает из их песни настоящее противостояние. Его сомнения окончательно отходят на второй план, когда спустя время игра музыкантов звучит ещё более целостно. Теперь это действительно походит на отрывок полноценной песни, и Кацуки в конце последнего повторения удовлетворённо бормочет «Вот это уже лучше». — Наверное, Мидория уже может вступать, — полуутвердительно говорит Каминари, смотря на участников группы. Бакуго бросает на Изуку всё ещё сосредоточенный взгляд и спрашивает: — Вступишь после меня или до? От того, что этот человек в принципе считается с его мнением, у Изуку происходит некий переворот в желудке. Он быстро напоминает себе, что это часть командной работы и это совсем ничего не значит. Разве что совсем чуть-чуть. Изуку немного думает и спрашивает в ответ: — А твоя партия это начало, середина или конец песни? У меня есть наработка припева, который, по идее, должен начинаться после твоих последних строчек… — Какая разница, какая это часть? Мы всегда можем добавить что-то или убавить, — просто отвечает он, но всё-таки немного задумывается. — Начало может быть немного другим, это больше походит на переход. — Тогда давайте попробуем сыграть переход вместе с припевом Мидории, а по ходу разберёмся с куплетами, — предлагает Тодороки, который собирает волосы в маленький хвостик. Они соглашаются, и ребята начинают по новой, но уже более уверенно. Вступление уже привычно проигрывается, начинаясь с синтов Шото и ударных Эйджиро, после которых уже идёт проигрыш Денки. Изуку смотрит на Кацуки, который приготавливается к своему входу в игру, сердито смотря вниз и расправив плечи. Его профиль заедает в мозгу веснушчатого, когда он осознаёт, как же Каччан повзрослел. Прошло всего ничего — каких-то десять месяцев, но этот парень явно выглядит куда массивнее, хоть и с всё ещё идеальной талией. Уму непостижимо, каким образом устроено его телосложении. Его взгляд красных глаз наполнен большей осознанностью и молчаливой строгостью. Изуку сглатывает перед вступлением Кацуки, и студия разрывается высоким расщепляющим звуком, от которого, кажется, трясутся стены. Его партия быстрая, наполненная злостью, что кажется Мидории уже чем-то своеобразно-естественным. Он всегда был в центре внимания. И всю жизнь стремился быть кем-то особенным. В этом и есть весь Каччан. Изуку не зря написал об этом, ведь у всего есть свои последствия. Даже такого человека, как Кацуки, когда-то настигнет карма. Сейчас он вступит. Вот сейчас. Уже сейчас. Вот уже… Бакуго допевает последние строчки и быстро передаёт микрофон Изуку во время того, как синтезатор и гитара замолкают на пару секунд, оставляя лишь одни барабаны, по которым громко стучит Киришима, кричащий «Раз, два, три, давай!» Голос Мидории разливается под заигравшие вновь инструменты. Изуку полностью сосредоточен на исполнении своего текста и не больше замечает абсолютно ничего вокруг.***
Кацуки пристально смотрит на Изуку, не отрывая взгляда. Он внимательно вслушивается в то, о чём поёт этот веснушчатый придурок, и вздрагивает, когда его тело внезапно покрывается неприятными, щекотливыми мурашками. Он тут же пытается сбросить их с себя, агрессивно дёрнув ногой и потерев плечо. Отвратительно.***
Изуку совсем не жалеет о том, что поменял в тексте мужское местоимение на женское. Так будет лучше, ведь это так странно — петь парню о другом парне. Изуку предпочёл бы оставить эксперименты и нововведения на будущее, а пока заострить внимание на чем-то более важном, чем раскрытие своей ориентации на всю публику. Тем более всё было бы более чем очевидно, если бы он пел иначе. Ведь этот припев о Каччане, о, конечно же он о нём. Спокойный, но знающий, как яд, медленно проникающий под кожу. О том, кем Кацуки был, есть и будет всегда. Жаждущим победителем. Разумеется, его пороки не вечны. Он был тем, кто сиял, сияет и будет сиять до тех пор, пока не сгорит до самого тла. И ему вовсе не нужно, чтобы Каччан знал, что всё это пелось о нём. Он просто хотел выразить это здесь. В их первой песне. Он ведь может сделать это лишь в одной песне, ведь так? Никто не запрещал ему, так что всё в порядке… Когда он заканчивает припев, он тут же смотрит на Кацуки, который стоит и смотрит на него с недовольной рожей. —…Что такое, Каччан? — спрашивает Изуку под завершающий бой струн от Каминари. Его немного потрясывает, послевкусие первого пробного пения заставляет испытать небольшой тремор и целую бурю волнения, которая еле держится у него под кожей. — Ещё раз. — …Что? — Сыграем ещё раз. Дерьмо вместо мозгов, Пикачу, придумайте проигрыш после этого или что-то типа того, я продолжу сразу после припева, — он отбирает у Изуку микрофон и снова смотрит на музыкантов. — Чего вы все уставились? Работайте, олухи! Тодороки молча проходится по новым синтам, пробуя разные ноты. — Так… тебе понравилось? — почти без волнения спрашивает Мидория, в ту же секунду услышав фырканье. — То, что я хочу повторить, не означает, что мне понравилось, идиот, — он отвечает даже не поворачиваясь. Профиль его лица застыл, взгляд смотрит в одну точку. Каччан задумчиво оттягивает уголок рта в сторону, прежде чем добавить немного тише и твёрже. — Я хочу ответить. Изуку замирает на месте. Возможно у него сейчас остановится сердце. Ответить… на что? Он что, всё понял? Но… Изуку не успевает испугаться, как его вдруг накрывает волной возбуждения. Но так даже интереснее. — Бакуго, как же с тобой сложно… — воет Денки, заправляя пряди за уши. Каскад делает своё дело, не позволяя волосам долго задерживаться за ними, и пряди снова лезут ему в лицо. Может, ему стоит заплести косички? Джиро наверняка будет над ним смеяться. Изуку безуспешно старается отвлечься от собственного воспалённого мозга.***
Когда они прогоняют песню в третий раз, после окончания припева Изуку, Денки с Эйджиро не останавливаются, продолжая проигрывать свои уже изменённые в ходе песни партии. Бой гитары звучит уже более низко, резко и грубо, прерываясь так же внезапно, как и заканчиваясь, пока барабаны отбивают быстрый бой бочек с медленными ударами о тарелку. Спустя два таких повторных проигрыша Кацуки кричит совершенно новые строчки, который режут уши Мидории не своей громкостью, а самим смыслом слов. That kiss meant nothing at all! Don’t I sound just like you? В момент у Изуку в голове пульсирует осознание с нарастающим гневом. Ничего не значил, да? Звучал прямо как он? Для Изуку это ничего не значит, да? Да это грёбаное издевательство. Это ответ, который рвёт его на части от несправедливости. That could have been anyone …И это поёт Бакуго Кацуки с выпускного вечера? Изуку одним ловким движением берёт Кацуки за запястье, поднос и микрофон к своим пересохшим от гнева губам и допевает четверостишье своей вставкой. Does it hurt when I quote you? Музыка останавливается, пока Кацуки смотрит на него с непонятным выражением лица. Смесь удивления и гнева всегда выглядела на знакомом с детства лице забавно. Изуку нервно улыбается, хотя внутри него всё кипит. Он проговаривает сквозь зубы: — Это какая-то подлость, или ты просто издеваешься надо мной? — Я же сказал, что отвечу. — Нет, это не ответ, Каччан, — Изуку начинает злиться ещё больше, со всей силы сжимая кулаки и стискивая зубы. Старая, забытая боль просачивается сквозь сердце, напоминая о том, что Кацуки за человек. На всё это очередное представление смотрят все остальные участники группы, и лишь один Эйджиро начинает хлопать в ладоши с палочками в руках, привлекая к себе внимание. — Это же было так круто! Настоящее противостояние мужчин!***
На этом группа решает сделать небольшой перерыв, так как первая часть песни уже почти слеплена воедино. К тому же им всё ещё нужен второй микрофон. Каччан с Каминари только что вышли из студии, поехав к родителям Джиро за микрофоном для Изуку. В студии остаётся сам он, Шото и Эйджиро, которые поначалу просто сидят в разных концах комнаты. Внутри неприятно саднит, в душе бродят странные незнакомые чувства. Он начинает жалеть обо всей этой идее, так как вновь только что убедился, что Каччан — придурок — всё ещё продолжает цеплять его за живое. Да, прошлое не изменить, но Изуку надеялся, что на то оно и будет прошлым, чтобы остаться забытым страшным воспоминанием. Но нет, Кацуки нравится резать по живому. Это выглядит как своеобразный вызов, на который Изуку должен ответить. Нет, он обязан. Но если он действительно пережил это и оставил позади, то почему это так сильно его задело? Возможно, фронтмен просто напросто проверяет его на прочность или что-то вроде того. В любом случае, похоже, что эти строчки закрепились, учитывая то, сколько одобрения вызвала эта часть песни. По правде сказать, Изуку тоже понравилось то, как это прозвучало, но зная контекст и историю… В общем, он просто надеется, что это последний раз, когда его настолько сильно колят слова фронтмена. Потому что сейчас Изуку уверен в том, что эти слова посвящены исключительно ему одному. — Мидобро, у тебя всё в порядке? — спрашивает Киришима, выводя его из глубоких дум. Барабанщик полулежит на диване с открытым телефоном, с лёгким удивлением наблюдая за Изуку. — …А — Изуку поднимает голову, всё ещё цепляясь зубами за край ногтевой пластины мизинца. — О да, всё хорошо! Просто… Наверное, я не до конца привык ко всему этому… — он подгибает ноги и, вздыхая, упирается подбородком о колени. Эйджиро привстаёт, выключает телефон и поудобнее усаживается на диване. Он недолго молчит перед тем, как вздохнуть в ответ и спросить: — Я, возможно, лезу не в своё дело, но это всё из-за вашего с Бакубро прошлого, не так ли? — он выглядит так, будто действительно не хочет задеть или расстроить этими словами, и Мидория не может не улыбнуться такой осторожности. — Всё хорошо, Киришима, — отвечает Изуку, немного расслабившись. — Я думаю, да, всё из-за этого. Эйджиро понимающе кивает, и в комнате вновь зависает пауза. —…Знаешь, — вдруг снова начинает говорить Изуку. — Я вам всем немного завидую. С вами он не такой. А когда дело касается меня, то… Это какой-то взрыв, я не понимаю, почему он так… — Мидория, вам обоим нужно время, чтобы привыкнуть, — твёрдо перебивает его Тодороки, который всё это время стоит, облокотившись о стену в углу. Эйджиро с Изуку одновременно поворачивают головы к гетерохрому, который, кажется, собирается сказать что-то ещё. — Ты ведь знал, на что идёшь, когда соглашался вступить в эту группу. Так же, как и он, когда согласился взять тебя сюда, — он распускает свои идеальные волосы и скрещивает руки на груди. — Для начала просто прими уже то, что вы оба хотите работать вместе. — Ему тоже стоит это понять, — добавляет Киришима. — Чувак будто сам себя не понимает! Шото слабо кивает. — Вот именно. Так что ваше прошлое — всего лишь прошлое. А если из него строятся хорошие песни, то почему бы не стать таким же невозмутимым, как я, и просто воспользоваться этим? Это как мой шрам на лице: было больно, но девушкам нравится. Когда смысл каламбура доходит до Изуку, он испускает истерический смешок, пряча лицо под приспущенный рукав худи. — Тодороки, ты просто ужасен, — не сдерживая улыбки. — Почему? — невинно спрашивает Шото. Киришима вообще не понимает шутки и просто улыбается во все острые зубы. Наверное, ради приличия. — Потому что это самое ужасное сравнение на свете, — отвечает Изуку, но всё равно улыбается, складывая брови домиком. — Но знаете, — он задумывается, усаживаясь в позе лотоса, и шарит по карманам. — Наверное, вы всё-таки правы. Нужно время, вот и всё, — завершает он под одобрительное мычание Киришимы и достаёт вейп. Тогда у Эйджиро падает челюсть.***
— Урод! — Кацуки пинает стоящий у тротуара мусорный бак, который, к счастью, был приделан к асфальту. Он идёт быстро, параллельно сверяя номера стоящих впереди машин. — Ненавижу! — он шипит себе это под нос, пока Каминари пытается нагнать его, ускоряясь. — Эй, Бакуго, да остынь ты уже! Что такого он тебе сделал-то? — недоумевающе спрашивает Денки более высоким запыхающимся голосом. — Прошлое, безмозговый, — загадочно отвечает он, когда находит нужное такси и садится на заднее сиденье. Каминари присаживается следом за ним. Они здороваются с водителем, а тот молча выезжает с обочины на дорогу. В салоне пахнет хозяйственным мылом и старостью. Кацуки морщит нос в отвращении, в то время как Денки понимающе ему кивает. — …Ушастая не могла просто отправить его нам доставкой или что-то вроде этого? — бурчит он уже из вредности, ведь запах в машине действительно невыносимый. — Кьёка сегодня работает в дневную смену, так что её нет дома, — объясняет он, когда они стоят на перекрёстке. — Нас встретит мисс Джиро. — Её предки не умеют пользоваться телефоном? Они же дружат с аппаратурой, что с ними не так?! — Эй, — Денки недовольно пихает вокалиста в бок. — Не оскорбляй моих тестя и тёщу! — Идиот, ты даже не сделал ей предложение, — отвечает Бакуго, отвлекаясь от вида на сменяющиеся дома и улочки. — Пока нет. А ты думаешь, мне стоит поторопиться? — Денки всегда отличался своей легкомысленностью. — Нам всего девятнадцать, вся жизнь впереди! — А ты что, не уверен в своём чёртовом выборе? — приподнимая бровь, спрашивает Кацуки, будучи явно недовольным таким мышлением друга. — Я-то уверен, просто… — он начинает оправдываться, отводя взгляд, но потом останавливает себя и смотрит на Бакуго с удивлённым осознанием. — Стой, чего это я вообще должен оправдываться перед волком-одиночкой? А ты у нас что, однолюб? — Тц, — Бакуго лишь неопределённо цыкает и отворачивается от него, опуская заднее окно машины. — Не твоё дело, проехали… — Лучше объясни-ка, что происходит между тобой и Мидорией, — продолжает Денки, тыкая его в плечо. — У вас определённо была какая-то злая искра буквально несколько минут назад! — Пикачу, ты совсем не тот человек, с которым я готов обсуждать это. Отвали. — Отвали, отвали… — передразнивает гитарист, закатывая глаза. — Да как с тобой вообще общаться? — он откидывается на спинку сиденья и скрещивает руки на груди с дутой мордой. — Точно не об этом задроте, — всё так же не смотря на него, отвечает Кацуки. — Смешно, как будто все текста наших песен были не о нём, — он видит, как на это заявление Бакуго слегка дёргается, и победно ухмыляется. — А я догадливый парень, да? Угадал, да? — Тебе повезло, что мы в машине.***
Шото на диване молча поедает холодную собу, любезно приготовленную его мамой. Киришима болтает с Изуку на ковре, перепрыгивая с темы на тему. — Ну так что, договор? — уточняет Эйджиро, протягивая Изуку руку. Мидория немного медлит перед тем, как протянуть свою в ответ. Эйджиро только что поделился с ним тем, что он и Кацуки регулярно ходят в зал, абонемент в который достался им бесплатно, благодаря тому, что лучший друг отца Киришимы работает там тренером. По словам Эйджиро, они могут приходить туда практически когда им угодно, но обычно они придерживаются определенного графика. И теперь он зовет и Изуку. Барабанщик утверждает, что таким способом он сможет сблизиться с Каччаном и получить даже больше коннекта, чем на репетициях. Само предложение для Мидории звучит очень заманчиво, так как уже давно хотел набрать массу и подкачать слабое тело, но никак не решался в силу отсутствующих ресурсов. Теперь у него была и возможность, и мотивация, оставалось лишь перебороть лень и страх перед таким частым контактом слюдьми. Нет, Киришиму, как друга, он полюбил с первой встречи и уверен в том, что готов пойти с ним хоть на край света, но вот насчёт Каччана… Тут всё было сложнее. А если тот будет против? — Чувак, хорош бормотать, если он не был против твоего вступления в группу, то уж против качалки сто процентов не будет! — О-ээ, опять я всё вслух… — Изуку неловко чешет затылок. — Ты прав, Киришима, просто я отвык от такого активного образа жизни. Но, наверное, мне стоит попробовать? — он поднимает голову и встречается с алыми глазами, чей взгляд сияет пониманием и дружеской любовью. Изуку не может сдержать ответной улыбки и всё-таки протягивает руку в ответ, в ту же секунду чувствуя, как она хрустит под сильной хваткой барабанщика. Эйджиро довольно лыбится, оборачиваясь к Шото. — Эй, Тодобро, не хочешь с нами? Тодороки мотает головой, не отрываясь от пищи. — Приятного аппетита, Тодороки! — Приятного, бро! — Угу. Мидория смотрит на барабаны, впервые разглядев их внимательнее. Их основной цвет — красный, что неудивительно, учитывая то, кем был владелец. На передней части белого бас-барабана нарисован красивый китайский дракон. Изуку подмечает, что инструмент каждого участника отражает в себе что-то, свойственное обладателю. Теперь, зная Киришиму получше, он с лёгкостью мог сказать, что эта установка действительно идеально ему подходит. — Как давно ты играешь? — Я? Ну… не то чтобы очень давно. Наверное, начал со старших классов, — Эйджиро задумался, смотря куда-то в потолок. — Мой отец любил музыку, а эти барабаны достались мне от него. — …Любил? — осторожно спрашивает Изуку, надеясь, что не заденет парня за живое. — Ага, — он медлит перед тем, как добавить. — Когда мне было десять, его не стало, — теперь его взгляд опущен, а на лице появляется грустная улыбка. Та, от которой у Мидории сжимается сердце. — Тогда мне пришлось очень нелегко… Как морально, так и физически. Мне приходилось помогать маме с сестрёнкой настолько усердно, насколько это вообще возможно, — он останавливается, и его глаза слегка загораются, когда он продолжает. — Хорошо, что тогда рядом оказался дядя Тайширо, тот самый тренер и лучший друг отца. Без него я бы наверное сошёл с ума, — он усмехается, наверняка поддаваясь не самым приятным воспоминаниям в жизни. — Благодаря ему я стал тем, кто есть сейчас. Он сделал из меня мужчину. Сначала Изуку даже не знает, что ему ответить. Сожаление с сочувствием ему не чужды, но у него никогда не было отца, чтобы знать какого это — потерять его. Да и к тому же, он настолько отвык от открытой человеческой поддержки, что не сразу подбирает слова. — …Мне очень жаль, Киришима, наверное, мне не стоило спрашивать, мне просто стало интересно и… — он пытается и проявить сочувствие, и извиниться, но выходит довольно сомнительно. Благо Эйджиро всё равно его перебивает, махнув рукой. — Не переживай, сейчас уже всё хорошо! Тяжёлые времена прошли, я вырос, окончил школу. Как раз, когда у меня появилось больше свободного времени, я решил пригреть себе батины барабаны, — он с любовью смотрит на свой инструмент, и Изуку прослеживает за его взглядом, снова обращая внимание на эту красивую установку. — А потом и с Бакубро познакомился, так что моя жизнь полна мужества и приятных вещей. А дракона сам нарисовал, круто, правда? — Это очень круто, Киришима… Ты такой сильный человек. Повезло мне с тобой познакомиться, — Изуку улыбается ему и чувствует себя немного неловко. Отвык он уже от таких нежностей с окружающими. Если вообще привыкал когда-либо. — Да ладно тебе! Мы все тут не с простой жизнью. Просто у кого-то она интересна по-другому, — и вот к ним опять возвращается старый добрый зубастый Киришима со своим бесконечным позитивом. — Одна история Тодобро чего стоит! Тодороки давится, но продолжает есть, уже почти заканчивая. — Хах, это правда… А что насчёт учёбы? Ты сейчас где-то… — Не, я поступать никуда не стал. Работаю в ночную смену охранником клуба. Один живу прямо над залом, в который как раз хожу с Бакубро! — О-о, наверное, это весело, — кивает Изуку, радуясь тому, что узнаёт всё больше и больше о новом друге. — А жить рядом с залом, я думаю, очень удобно. — Не всегда весело, но в целом не жалуюсь, — честно отвечает он. — Я всё равно человек без вредных привычек, так что мне удобно присматривать за весельчаками. Я и без выпивки могу быть таким! — Я заметил, — улыбается Изуку и оборачивается назад, на звук стука в дверь. — Я открою, — Эйджиро встаёт с места и идёт открывать красную железную дверь гостям. Сначала Изуку думает, что это вернулся Каччан вместе с Каминари, но затем видит, как барабанщик приподнимает в объятиях какого-то худощавого брюнета. — Бро! Я думал, ты умер! — восклицает Эйджиро, опуская гостя на место. — Как видишь, живее всех живых, — отвечает блёклый, но весёлый голос незнакомца, в то время как Изуку наконец может разглядеть его лицо. Он понимает, что видит его далеко не впервые. —…Серо? Брюнет с рваным каре и мефедроновой чёлкой смотрит за плечо Эйджиро и, прищурившись, изучает удивлённое лицо Изуку. — Погодь, Мидория, эт ты? — он смотрит то на Эйджиро, то на Изуку и явно не может понять чего-то. Словно какая-то деталь не даёт ему покоя. Изуку снова чувствует дискомфорт. Уютное ощущение недавнего диалога тут же испаряется, принося в голову новые переживания. — Ага, я… Эм… Как дела? — он неловко машет ему рукой, не понимая, для чего вообще это делает. Сегодня какой-то явный день флэшбэков из прошлого. Боже правый… Ну зачем? — Дела? Да лучше всех! — бодро отвечает Ханта, расставляя руки на узких бёдрах. Его худое тело обтягивает белая футболка Suck My Brain и огромные рваные джинсы. — Твои-то как? Сколько ж тебя не видел… наверное, почти год, верно? С того самого выпускного… — смешок вылетает без особой радости. — Да всё в порядке, вот, как видишь, знакомлюсь тут со всеми. Я, вроде как, теперь второй вокалист в группе, — Изуку звучит уже не так дружелюбно, как бы он этого не хотел признавать. Серо поднимает брови, всё ещё не понимая, как так вышло, что задница Изуку вообще находится в этой студии. Не говоря уже о том, что он стал частью группы Кацуки Бакуго. — …Ах, вот оно что. Любопытно, но весьма неожиданно! — его улыбка выглядит фальшиво и неуверенно, что особо не удивляет Изуку. — А где же сам взрывной главарь? — Ушёл за микрофоном с Камибро, должны вот-вот уже подойти, — отвечает Эйджиро, не обращающий внимания на повисшее в воздухе напряжение. Тодороки так и молчит, складывая приборы в уже пустую ёмкость. — Отлично, я подожду, — говорит Ханта, всё ещё стоя у порога, облокачиваясь об открытую дверь. Его взгляд находит Шото и внезапно смягчается. — Тодороки, солнышко, ты покушал? Тодороки безобидно кивает и машет ему рукой. — А ты то зачем пришёл сегодня? — спрашивает добряк-Эйджиро. Изуку изучает их динамику, чтобы проанализировать, в каких они отношениях. — Да я так, после работы заглянул просто. Давно вас не видел. — Ну тогда милости просим, амиго! — отвечает Киришима, делая приглашающий внутрь помещения жест. — Ох, благодарю! — Ханта театрально подносит руку к груди и слегка кланяется. Затем немного думает, смотря уже на Изуку, и говорит. — Слушай, Мидория, не хочешь выйти на перекур? Ты, вроде как, не куришь, но, может, составишь компанию, м? Всё-таки давно не болтали о том о сём… Изуку абсолютно ничего не нравится, но кто его вообще спрашивал? Он соглашается и выходит за ним на улицу. Они молча поднимаются по ступенькам наверх, захлопнув за собой дверь, и останавливаются прямо возле спуска, а точнее — у мусорки с пепельницеобразной крышкой. Серо достаёт пачку тонких ментоловых сигарет, беря оттуда одну штуку. Он всегда курил именно эту марку ещё в старших классах. Невзначай, для приличия, Серо предлагает закурить и Изуку, но тот лишь рассеянно качает головой, отказываясь. Пока Ханта не торопясь поджигает кончик сигареты, Мидория смотрит на город. Закат вот-вот накроет крыши домов. Прохладно, но вполне терпимо, даже приятно. Усталость смешивается с непонятными чувствами. Чего Ханта от него хочет? Это был человек, с которым, по всей правде, он хотел связываться даже меньше, чем с самим Кацуки, но… Стоит просто поговорить, верно? — Так что такое, Серо? — спрашивает он в момент, когда тот делает первую затяжку. Ханта удивлённо моргает, быстро выдыхая струю дыма в сторону. — М? — он вскидывает тонкие брови. — А что не так? — Явно что-то не так, я же вижу, что ты не просто пообщаться меня позвал, — с лёгким раздражением отвечает Мидория, накидывая капюшон на голову. Ханта усмехается, но не выглядит при этом враждебно. Изуку не поддаётся. — Ну, ты верно подметил, — он облокачивается о кирпичную стену дома. — Не просто так. Знаешь, наверное это личное, но, как-никак, я был свидетелем всех ваших тёрок с Бакуго и не совсем понимаю, что теперь происходит, — слова просто выходят из его рта, между предложениями он глубоко затягивается. — Этот агро придурок никогда не объяснит мне это нормально, а вот ты адекватный. А мне просто интересно, — он улыбается во все свои идеально ровные зубы. Так ему просто любопытно? Почему-то Изуку это злит даже больше, чем если бы это была какая-то другая причина. Он настолько изгой, что не достоин новых знакомств? Новой жизни? Он настолько ничтожество, что так и должен был оставаться тем самым Деку из средней и старшей школы? Он медленно задаёт вопрос: — Тебе интересно, что я забыл в этой группе, или почему Каччан решил продолжить общаться с таким ничтожеством, как я? Серо тут же откашливается, видимо, поперхнувшись дымом. В ответ он выглядит поражённо, чёрные глаза выдают помимо удивления замешательство. Он пытается связать хоть два слова, но сразу ничего не выходит. — …Мидория? Я же не это… — растеряно пытается ответить он, но Изуку перебивает быстрее. — Ну да, конечно, а что же ещё ты, блять, имел в виду, а, Серо? — он суёт руки в карманы, голос звучит неестественно, будто его горло сжимает невидимая рука. — Как будто я не помню того, что случилось в последний день. Изуку уверен, что Ханта всё понимает. Он всё прекрасно понимает. — Но ты ведь сам тогда… — непонимающе протягивает Серо, опуская руки. — Я? — Изуку усмехается, тыча самого себя в грудь указательным пальцем. — Я сам тогда что? — смешок. — Ударил его? А ты помнишь, почему я сделал это, а? — улыбка пропадает, и Мидория медленно задаёт последний вопрос. — Или память из-за отходняков подводит? — Чувак, успокойся, по-моему ты всё неправильно понял… — Ханта, всё ещё зажимая меж пальцев тлеющую сигарету, выставляет руки вперёд, выглядя совсем потерявшимся. — Я всё понял уже очень и очень давно, — холодно отрезает он. — Кстати, как там у тебя самого дела, Серо? До сих пор нюхаешь в туалетах? Из уст Ханты не произвольно вырывается высокий смешок. — Да я так-то… После того раза я вообще ни ноздрёй в эту дрянь, ты за кого меня принимаешь? Это было всего один раз. — Вам, видимо, тогда обоим одного раза хватило, — уже тише говорит Изуку, отводя взгляд куда-то в сторону. Заебало флэшбэчить. Тут они оба слышат, как с другой стороны к ним кто-то идёт. Изуку поднимает взгляд и видит идущих к ним навстречу Кацуки с Денки. — Плосколицый ублюдок? Чё ты тут делаешь? — в руках у Бакуго чёрный пакет, по всей видимости, с микрофоном. Денки выглядит как всегда весёлым, а Каччан — раздражительным. Но при виде этих двоих почему-то не становится легче. Ну да, это же Каччан. — Здаров, Бакуго, — приветствует Ханта, по тону которого можно понять, что брюнет всё ещё отходит от недавнего диалога. Серо тушит окурок, бросает последний полный непонимания взгляд на Мидорию и идёт к лестнице вместе с Кацуки. — Ты в порядке? — спрашивает подошедший к Изуку Денки. Он бросает на него расфокусированный взгляд, автоматически пряча лицо за волосами. Ну вот опять. — Ага, я скоро вернусь, — единственное, что он может пробормотать в данный момент. Краем глаза он видит, как Каминари стоит возле него ещё пару секунд, неуверенно переминаясь с ноги на ногу, но затем всё-таки идёт к остальным, быстро спускаясь по лестнице. Изуку остаётся на улице один. Вот и первая репетиция. А ведь впереди ещё целый вечер. Целый, чёрт возьми, фестиваль. Он глубоко вздыхает, смотря в небо, и думает. Обо всём. Вроде обо всём… но в голове в основном пульсирует лишь одна мысль — «Всё зря». Он чувствует, как на нос капает первая капля весеннего дождя, и жмурится с непривычки. — Какого хуя мой вейп всё это время лежал на ебучем диване?! — внезапно раздаётся знакомый возглас с подвала. А может и не совсем зря…Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!