Вернутся к фанфику
or the theorem
10 июня 2025, 00:00Юнхо раздражённо закрывает все вкладки на компьютере и, отъехав на кресле подальше от стола, откидывается на спинку. В голове ещё гудят звуки игры, вскрики персонажей и свист оружия, а перед глазами мелькают яркие вспышки.
Вместо привычного расслабления после напряжённой, но чаще всего удачной игры он чувствует гнев и бессилие. Сегодня всё было не так — и солнце светило прямо в глаза, и мышка, которую Юнхо купил только вчера, оказалась слишком чувствительной, и сокомандники попались какие-то криворукие. Может, конечно, и сам Юнхо был виноват — что скорее всего, — однако в сухом остатке у него осталась только горечь от проигрыша.
И больше сегодня играть Юнхо не хочет. Мог бы отыграться, да только спина уже ноет от старого кресла, и колено, которое Юнхо потянул на прошлой неделе в зале, от долгого сидения вновь начинает болеть, а ещё пить и в туалет хочется жутко.
Юнхо разминает плечи, стараясь отогнать невесёлые мысли о последних строчках турнирных таблиц. Мышцы кажутся каменными.
Ему бы, вдруг думает Юнхо, под руку бы что-нибудь помягче и поприятнее, чем собственная шея, которая предательски напряжена последние полчаса. Он невольно вспоминает о рисовых булочках, что вчера приволок Минги после работы, и об их тёплых, бледных бочках, на которых остаются следы от пальцев, если нажать посильнее.
Сам Минги, впрочем, из головы не выходит тоже — вот кто бы точно смог помочь побороть гнев Юнхо в считанные секунды. Его глупые шутки, его хриплый хохот, его горячие ладони на бёдрах, его ласковые, почти невесомые поцелуи на щеках и сгибе челюсти. Юнхо прижал бы его к себе тесно и крепко, чтобы до дрожи жарко и до боли глубоко.
Сердце щемит, когда под закрытыми веками снова возникает образ Минги — ровно такой, каким нарисовало его воображение Юнхо мгновение назад.
Такой родной, спокойный, нежный и необходимый.
— Устал?
На плечи ложатся ладони — действительно горячие, как Юнхо и думал, и он ощущает это даже через ткань футболки. Руки у Минги всегда вот такие — широкие, обжигающие. Юнхо неосознанно наклоняет голову вправо, чтобы сначала дотронуться щекой до тыльной стороны ладони Минги, а потом слепо поцеловать в костяшки.
От одного его присутствия у Юнхо, кажется, начинается тахикардия.
— Мгм. Дурацкий день, — тихо отвечает он, жмурясь сильнее. — Я проиграл.
— Вот как, — так же еле слышно хмыкает Минги. — А я подумал, что мне показалось, — его голос разносится ближе, и уже в следующий миг на шее оседает дыхание — ровное и прохладное. От него кожа покрывается мурашками, поэтому Юнхо открывает глаза, тут же натыкаясь взглядом на лицо Минги. Как всегда прекрасное, даже если на подбородке виднеются крошки от печенья. — Давай обниму, — Минги опускается ниже и обхватывает Юнхо за шею, погружая этими объятиями в тепло своего тела. Запах их геля для душа щекочет нос.
Юнхо позволяет обнимать себя и наслаждается этим прикосновением, неожиданно чувствуя себя счастливым. Никаких глупых игр, никаких криворуких сокомандников, никаких проблем — только Минги, его домашняя мягкая футболка, тяжесть его рук на груди и монотонное почти что мурчание — он очевидно мычит какую-то песню, которую наверняка услышал сегодня по радио, прерываясь изредка, когда у него не хватает воздуха в лёгких. Юнхо его и его привычки выучил на зубок.
— Так лучше? — интересуется Минги, и его вопрос тоже остаётся где-то у ключиц Юнхо, потому что чужие губ практически достигают растянувшегося ворота майки.
— Да, — резко выдыхает Юнхо. По спине ползёт дрожь — от груди по животу, от рёбер до позвоночника и поясницы. Он жмётся теснее к Минги и доворачивает голову до конца — чтобы уткнуться носом в шею Минги и втянуть его приятный аромат поглубже в лёгкие. Живот наполняется теплом и бабочками — теми самыми, которые в начале отношений лишь пугали своим обилием, зато сейчас, кажется, дарят примерно половину тех эмоций, которые возникают у Юнхо, когда он видит Минги.
С бабочками или нет, но Юнхо его любит до бесконечности.
Он касается губами мягко проступающих под кожей связок — легко, непринуждённо, как делал уже тысячу раз до этого. Насытиться получается лишь на какие-то жалкие часы — и то те, которые Юнхо спит в обнимку с Минги после долгих объятий на диване или медленной, томной ласки в душе до тех пор, пока не становится нестерпимо жарко.
— Иди сюда, — шепчет он, отталкиваясь ногой от пола и раскручивая кресло. Минги поддаётся, когда Юнхо разворачивается к нему лицом и тянет на себя, вынуждая сесть на колени. — Я соскучился.
Стул скрипит, пока Минги устраивается удобнее. И без того короткие шорты задираются на его бёдрах — Юнхо удобно устраивает ладони на покатых рельефах. Кожа к коже, уставшие от щёлканья по клавиатуре пальцы прямо под тонкую ткань, чуть выше до кромки белья и до горячих упругих ягодиц. Юнхо сжимает плоть быстрее, чем успевает подумать.
Минги выдыхает шумно через нос, замирая на секунду, а затем придвигается близко-близко, садясь чуть ли не на живот Юнхо.
— Когда-нибудь оно сломается, — ворчит он, и Юнхо тихонько смеётся ему в грудь — тычется носом прямо в солнечное сплетение, потом целует коротко несколько раз, пока прижимает Минги к себе предплечьями, как и хотел — тесно и крепко.
— Не сломается, если… — Юнхо проводит кончиком носа выше — до растянутой горловины между ключиц, где пахнет уже не порошком и гелем, а самим Минги. — Если мы будем аккуратны. Главное не увлекаться.
— Ты… сам-то себе веришь? — Минги усмехается и начинает ёрзать на Юнхо будто бы специально — вверх и медленно вниз, притирается плавно и умеючи, так, что бабочки в животе быстро сменяются на что-то жгучее и острое.
— Я вообще просто пообниматься хотел, — словно в подтверждение своих слов Юнхо сдавливает Минги ещё сильнее и застывает так. — Правда соскучился. Думал о рисовых булочках и тебе, какой ты тёплый и домашний, и… — он сглатывает внезапный ком в горле — отчего-то возникающий слишком часто, когда речь заходит о Минги. Порой Юнхо не может подобрать ни одного более-менее подходящего слова, которое могло бы описать его чувства к Минги хотя бы отчасти.
Всегда не больше чем две трети или половину — так он ощущает. Всё остальное хранится только внутри, в душе и сердце, куда путь открыт всего одному-единственному человеку.
— Врунишка, — внезапно шепчет Минги и, обхватив лицо Юнхо ладонями, поднимает его вверх.
— М? — Юнхо рассеянно хлопает глазами, пока смотрит на крошки от печенья и на сминающиеся в трубочку пухлые губы.
— Опять думал о том, как сильно любишь меня, я это твоё выражение лица знаю вдоль и поперёк, — Минги целует его в нос, а затем расплывается в лукавой улыбке. — Я ведь прав?
Юнхо прячется у него в сгибе шеи, слыша почти беззвучное хихиканье у себя под ухом. Минги большой, горячий и тяжёлый, но Юнхо упрямо жмётся к нему, начиная задыхаться и желать овладеть каждой его частичкой.
Да, он потерян.
— Прав, — ведёт ладонями сначала вниз, почти до коленей, а потом поднимается обратно вверх — минует шорты, сминает майку в складки, чтобы добраться до узкой, чуть влажноватой от недавнего душа талии. Вдавливает пальцы в поясницу, чтобы чуть погодя скользнуть ниже и подхватить под ягодицами. — Ты хорошо меня знаешь.
— Равно как и то, что короткие шорты на моей заднице восстанавливают твои нервные клетки, — довольно проговаривает Минги, отчего все самые нежные, искренние и светлые чувства Юнхо резво окрашиваются в неоново-алый. Он чувствует, как они буквально начинают прожигать грудную клетку и обдавать внутреннюю сторону ладоней — ту, что касается тела Минги, — жаром. — Ты всегда успокаиваешься, стоит мне посветить задом.
Юнхо издаёт высокий, возмущённый звук.
— Во-первых, ничего подобного — не задница твоя виновата, а ты весь целиком, — он хлопает Минги по правому бедру наотмашь, вынуждая его подпрыгнуть от неожиданности. — А во-вторых, кто тебе сказал такую глупость? Как я могу успокоиться, когда ты — в этом — находишься в поле моего зрения? — Юнхо кусает Минги за плечо. — Я ношу очки, но я не слепой.
— Но ты ведь успокоился, — заискивающе отвечает Минги, притираясь грудью к груди Юнхо. — Работает, значит.
— Я просто переключаю внимание на более важные вещи.
— Приятно знать, что моя попа важна для тебя.
— Попа, — Юнхо бодает Минги в нижнюю челюсть, в сам стискивает в руках округлые, мягкие, утянутые в ткань шортов половинки. — Да, точно, — трёт двумя пальцами между ягодиц совсем чуть-чуть, хотя этого хватает для того, чтобы взгляд Минги потемнел. Загустел, как патока, и потяжелел, засвицовываясь. — Попа хороша.
— Только она? — Минги слегка отталкивается от спинки кресла, опускаясь. — Больше ничего?
Юнхо надавливает сильнее, вырывая тем самым из груди Минги низкое гудение.
— Богатый, эм, внутренний мир? — спрашивает он, сосредотачиваясь.
Минги вместо какого-либо ответа или смеха лишь продолжает двигаться на Юнхо, словно притираясь к его пальцам и вынуждая поддаваться на его разгорающееся желание. Теперь неоново-алый мигает ярко, иногда доходя до фуксии, а иногда до чернильной темени. От тяжёлого дыхания, раздающегося прямо рядом с ухом, у Юнхо отключаются все его собственные предостережения — что кресло под ними двумя может развалиться в любой момент, что шторы не задёрнуты, что руки следовало бы помыть хотя бы водой, если он хочет продолжить, и что в туалет хочется действительно сильно.
Он только находит наощупь ухо Минги и прикусывает мочку, когда тот наваливается на его лицо окончательно, оттопыривая задницу. Минги на это маленький, дразнящий укус стонет громче. И выше.
У Юнхо от него такого кровь закипает в жилах.
Он сминает плоть крепко, прекрасно зная, сколько места занимает его ладонь, и в красках представляет раскинувшегося на кровати Минги — как он помогает Юнхо взять больше и достать глубже. Как сам растягивает ягодицы пальцами, как дотрагивается подушечкой среднего до краёв влажного, тёмно-розового входа, пока Юнхо толкается языком прямо между складок.
Перед глазами мутнеет.
Минги сейчас такой разнеженный и податливый, отзывчивый на каждое прикосновение Юнхо, мозг которого продолжает отключаться по частям — в голове не остаётся ничего, кроме Минги.
Мин-ги-Мин-ги-Мин-ги.
— Какова вероятность, — хрипло начинает он, — что твоя задница полна смазки прямо сейчас, Минги-я?
Минги цепляется за плечи Юнхо, когда тот снова вжимает пальцы между ягодиц. Он близко — очень, — и полы футболки щекочут Юнхо нос, поэтому от отвлекается на секунду, чтобы поднять подол и открыть себе обзор на мягкий, бледный живот Минги. Его кожа бархатистая и нежная, Юнхо не отказывает себе в удовольствии прикоснуться к нему губами ласково около косточки и мазнуть по ней языком.
— Большая, — словно опомнившись, отвечает Минги. Его голос низкий из-за сбитого дыхания, и возбуждение, которое Юнхо чувствует каждой клеточкой своего тела, проникает в него всё стремительнее.
Он, слыша такой ответ, запускает руки под шорты и стягивает их вниз, на бёдра. В таком положении неудобно, но Минги помогает, дёргая за ткань так резко, что швы, кажется, трещат.
— Кто-то тоже скучал по мне в душе, — бормочет Юнхо, выцеловывая голый живот Минги и оставляя на нём влажные следы. Ему кажется, что он каждый свой поцелуй ощущает на собственном животе — может слишком ярко представить, как чувствуются губы Минги на его коже, как она проминается от его зубов и как долго хранит укусы с засосами.
— Ты так долго играл… сначала я просто ждал, а потом опять залип на то, как твои пальцы… они… — Минги прерывается, потому что Юнхо разводит его ягодицы в стороны и с силой сжимает. Выдыхает судорожно, поскуливая. — Ты знаешь, — всхлипывает он напоследок.
О, да, думает Юнхо.
Он знает.
Он знает, как Минги тает, стоит ему прикоснуться к нему, и знает, что он совершенно не может сопротивляться Юнхо, становясь плавким, как олово, и мягким, как пластилин. Юнхо может вылепить из него любую фигурку — нуждающуюся, голодную, скулящую от безысходности и капризную настолько, что помочь может только ремень.
Юнхо шлёпает Минги по ягодице сначала один раз, а потом тут же второй. Мнёт горячую кожу между пальцами, сдавливает в горсть, пока Минги мычит ему в ухо почти бессвязно — ах, да, ещё, возьми погрубее, хочу кончить от твоих пальцев внутри себя, пока ты отсасываешь мне, хён.
От последнего прошептанного в страстном бреду слова у Юнхо, кажется, намокли трусы. Он перед таким Минги тоже слабый, чем тот пользуется со слишком завидной частотой.
— Постой-постой, Минги-я, — шепчет Юнхо в кожу живота, чувствуя, как Минги отталкивается руками от плеч и пытается насадиться на пальцы. — Надо… — кусает под пупком, благодаря всю свою удачу, что член Минги всё ещё скрыт шортами — топорщится явно, но хоть не маячит перед голодным ртом. — Надо помыть руки.
— Ну-у-у, хён, нет, — протестующе мычит Минги. — Не хочу, нет.
Юнхо и сам понимает, что «нет» — это хороший выбор, когда в венах вместо крови плещется возбуждение и сперма. Но он, к сожалению, ответственный взрослый, даже если сейчас наплевать хочется на всё и на всех.
— Да, милый, — он снова стискивает упругую плоть в ладонях, и на этот раз опускается губами чуть ниже — до натянутой донельзя резинки бедных шорт, что сдавливает сейчас бледную кожу Минги до красных отметин. — Выпусти на минутку.
— Нет, — Минги капризно жмётся к нему, поскуливая и ёрзая.
Ощущая укол раздражения, Юнхо в отместку накрывает ртом зажатую тканью головку члена и сдавливает губы. Минги воет протяжно, когда Юнхо двигает головой вперёд и назад, а пальцами продолжает разминать ягодицы, будто и не предлагает сам прерваться хоть на чуть-чуть.
Воздуха становится катастрофически мало — Минги наваливается всем весом на грудь, подол его футболки накрывает Юнхо целиком, перекрывая обзор. Мозг начинает нещадно плавиться от концентрации запахов и желания, забивающихся в нос.
На ощупь он находит руку Минги и заводит ему же за спину — если свои пальцы использовать он не может, что ж, будут довольствоваться тем, что есть. Чуть позже Минги точно скажет, что это не считается, что пора бы Юнхо найти совесть где-то в закромах, чтобы отработать, как следует, но пока сам Минги вот такой — непослушный и нуждающийся, — Юнхо может делать что угодно.
Он обхватывает два пальца Минги своими и надавливает ими мягко на плотные мышцы.
— Нечестно, — всхлипывает Минги сверху, однако ожидаемо Юнхо чувствует, как пальцы под его собственными напрягаются и входят до половины. — Нечестно, хён.
Юнхо еле сдерживается от того, чтобы тоже не застонать вслед за Минги, который с каждой проходящей секундой становится всё громче и нетерпимее. Его бёдра, что находятся от лица Юнхо в считанных сантиметрах, дрожат от каждого прикосновения к влажному и наверняка горячему нутру.
Юнхо завидует — так — сильно.
— Выпусти на минутку, — со сдавленным стоном выдыхает он. — Это тоже нечестно. Я тоже хочу тебя почувствовать, а ты не даёшь, — он давит на руку в своей всё сильнее. — Хорошо тебе, да?
Вместо ответа Минги чуть присаживается, отодвигаясь и оттопыривая зад. Перед глазами Юнхо так и стоит картина — Минги, забравшись с ногами на несчастное кресло и облокотившись на спинку, растягивает себя, пока его член истекает смазкой на потёртый дермантин сиденья и оставляет прозрачные капли. От этой мимолётной вспышки становится так хорошо, что Юнхо свободной рукой стаскивает шорты Минги до предела, за что буквально получает членом по губам. Тот шлёпает смачно, измазывая их предъэкулятом и вынуждая алчно облизнуться. Соль вяжет кончик языка, и Юнхо жмурится до звёздочек под закрытыми веками, пока горячая головка скользит по дёснам, оттягивая щёку.
Минги толкается вперёд резко, несдержанно. Юнхо в этом жадном движении читает чересчур явное «да, мне очень хорошо, но ты не нуди, а лучше соси, как следует», на что мог бы засмеяться даже в такой ситуации, да только Минги минует, наконец, зубы и проскальзывает глубже. Мягкое нёбо проминается под давлением, Юнхо вдыхает глубоко носом, чувствуя, как глотка пульсирует.
Неоновая вывеска искрится, перегруженная ощущениями и чувствами. Юнхо стонет тихо, потому что Минги продолжает извиваться на его коленях и задевать твёрдое возбуждение, которое переходит периодически в боль и отключает здравый смысл. Сейчас бы повалить на кровать и оттрахать до потери сознания так, чтобы не только трещало за ушами, но и тело напоминало своей чувствительностью о том, как сильно порой Юнхо Минги хочет.
Сильно хочет.
Всегда мало и никогда достаточно.
Юнхо прокручивает чужое запястье, углубляя проникновение пальцев и меняя угол, и по тому, как Минги вздрагивает крупно, он понимает, что тот прекрасно справляется и сам — что, в прочем, не удивительно. Этот прохвост, растягивающий себя под монотонное щёлканье клавиш и ругань Юнхо, наверняка успел кончить разок, оттого и млеет сейчас, как ириска, оставленная на солнце.
По крайней мере сладкий настолько, что липнет именно так.
Уголки губ тянет, а глаза начинают слезиться. Юнхо делает рваные вдохи в промежутках между толчками — тоже рваными, неритмичными, оттяжными, от которых гланды уже болят. Одна ладонь удерживает бёдра Минги на одном месте, а вторая направляет его руку глубоко внутрь — до самых костяшек.
Поэтому Минги трахает Юнхо в рот безнаказанно и непокорно.
Его тяжёлая ладонь с силой ударяет кресло совсем рядом с головой Юнхо — тот мог бы испугаться, если бы Минги не начал вжиматься лобком в лицо, вынуждая упираться затылком в спинку сиденья и терять последние крохи кислорода. Член тоже упирается в горло, отчего желудок скручивает.
Юнхо шлёпает Минги по заднице, привлекая внимание, и мычит влажно, ощущая, как изо рта стекает слюна. Закашливается, когда Минги отстраняется и стягивает свою футболку с головы Юнхо.
Его взгляд абсолютно чёрный, животный. Юнхо ловит его слезящимися глазами, пока пытается выровнять дыхание, но Минги вдруг садится ему на колени и целует напористо, стискивая щёки и вылизывая.
Стон срывается с губ Юнхо, едва губы Минги встречаются с его собственными — после грубых толчков они кажутся сейчас самым настоящим спасением, такими воздушными взбитыми сливками на свежайшем брауни или тёплой молочной пенкой на кофе. Язык движется грязно и широко, слюна хлюпает громко, словно они отнюдь не целуются.
Сладкие всхлипы достигают ушей — такие сочные и такие мокрые, что дух захватывает.
Юнхо не сразу понимает, что звуки эти принадлежат не Минги, но замирает, как только тот отрывается от его губ и сдавливает щёки ещё крепче.
Минги рывком поднимает подол футболки и зажимает его зубами, открывая живот и нижнюю часть рёбер, чем Юнхо, тем не менее, не успевает насладиться. Минги всё ещё очень голоден, всё ещё намерен взять своё, пока Юнхо ему это позволяет, — большой палец скользит внутрь рта и надавливает на язык, поощряя открыть челюсть пошире. Лишь когда Юнхо осоловело моргает, замечая, как Минги начинает размашисто дрочить, он понимает, чего именно от него хотят.
Возбуждение бьёт по темечку бейсбольной битой. Юнхо едва успевает прикрыть глаза, как громкий скулёж Минги заполняет всё пространство комнаты. На лицо оседают тёплые обильные капли, Юнхо чувствует их на волосах, веках и лбу, облизывает губы, сразу же ощущая лёгкую горечь, и ждёт, пока Минги, так нагло пользуясь своим положением, выдоит себя до суха. Его стоны — чистейший мёд, и Юнхо мечтает о том, чтобы получить их в качестве отдельного трека на спотифае.
Он бы заслушал его до дыр — и ладони стёр, наверное, тоже.
— М-м-м, блять, — Минги ослабленно опускается на колени снова. Его рука всё ещё покоится на лице Юнхо и поглаживает короткими движениями по губам, явно размазывая сперму по ним. Юнхо разлепляет глаза, надеясь, что на ресницах нет того, отчего могли бы возникнуть проблемы. Минги весь взмокший, сидит, сгорбившись, прижимая стояк Юнхо к его животу, но не обращая на него никакого внимания. — А я же ведь… тоже только пообниматься пришёл.
Юнхо, несмотря на весь тот разврат, что творится сейчас на его лице, чувствует, как при виде такого Минги — уставшего, затраханного и довольного — в горле снова собирается ком. Не оттого, конечно, что его только что отодрали по самые гланды, как в последний раз, а оттого, что человек в его руках сейчас такой нежный и беззащитный.
Он обнимает Минги за талию крепко-крепко и прячется у него на груди, игнорируя тот факт, что футболку теперь точно только стирать. Юнхо хочет Минги любым, неважно, насколько он несносный и жадный — всё равно весь его, даже если горло будет болеть у кого-то из них несколько дней.
От приливших к сердцу чувств Юнхо превращается, кажется, в сгусток энергии. Он подпрыгивает от нетерпения, прижимая Минги к себе и мечтая, чтобы этот момент растянулся как минимум на долгие годы.
Кресло под ними скрипит жалобно, а потом падает резко до минимально возможного уровня — Юнхо подхватывает Минги под бёдра и вскрикивает от испуга, потому что дыхание снова обрывается на секунду.
— Твою мать, — ощущая облегчение от того, что пострадал, кажется, только подъёмный механизм, а металлический штырь остался — к счастью — лишь в ножке кресла, Юнхо откидывается на спинку. Сердце колотится, словно бешеное, Минги в руках Юнхо трясётся от смеха, или страха, или ещё чего-то непонятного, но тоже хватается за грудь и ругается громко.
— Блядская штуковина, я чуть коньки не отбросил.
— Ну, — Юнхо проглатывает смешок, — на тебе потрахайся, ты, может, тоже не слишком доволен будешь.
Минги прищёлкивает языком, закатывая глаза, а затем стягивает с себя футболку — расправляет плечи пошире и льнёт к груди Юнхо, опять вдавливая стоящий колом член в живот, на этот раз, очевидно, нарочно.
— Я намерен это проверить, хён.
И Юнхо идёт у него на поводу, даже если знает, что проверки ему не требуются.
600
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!