Три

Назначение нового Архонта в Натлане – событие относительно нечастое. На одну человеческую жизнь приходится четыре-пять правителей в среднем; если за столетие было всего три Архонта, можно смело говорить об аномально мирном времени. История знала периоды, когда за пятьдесят лет Архонт сменился десять раз. Назначение нового Архонта в Натлане – событие относительно нечастое. Но рождение целого нового бога? Такое происходит раз в цивилизацию, если не реже. Поэтому, когда приходит сообщение о том, что новорожденный лунный бог собирается пройтись по всему Тейвату, познакомиться официально с Архонтами, и что в Натлан он придет такого-то числа, Натлан реагирует единственно возможным образом – с присущим ему рвением начинает готовиться к масштабнейшему пиру в истории, по размаху равному лишь всенародным гуляньям, которые устроили в честь окончательной победы над Бездной в прошлом – боги, уже год прошел – январе. Место выбирают быстро – то же самое, что и на январский пир, чуть к востоку от Стадиона, чтобы вместить все шесть племен разом, делегацию из Нод-Края и отряд Фатуи в придачу, и после этого Мавуику захлестывает делами по макушку: стройку объектов согласуй, поставки материалов организуй, охрану места выстави, еще Селестия весть что сделай; она на месте будущего фестиваля едва ли не ночует, от рассвета и до глубокой ночи курируя происходящее и решая рабочие вопросы – дел невпроворот. Но это и прекрасно. И зимний натланский воздух такой легкий, свежий, нежаркий, а ночью и вовсе прохладный, и сладко пахнущий ветер треплет женщине огненные пряди, когда она возвращается с площадки домой, и Мавуика нет-нет да и останавливается, задирает голову и смотрит на луну – на новую, настоящую, Инеевую Луну, сверкающую, словно снег с далекого Драконьего Хребта, на который Люмин ее один раз сводила – и дышит – глубоко, с наслаждением, смакуя каждый вдох и каждый выдох; и в пустой груди магниевыми огоньками колются лимонные искорки, сдавливают ребра и легкие, и воздуха не хватает – от восторга, от радости, от душащей нежности ко всему вокруг – и Мавуика улыбается зубасто от уха до уха, пока скулы не заболят, и спешит домой. Дни до праздника тянутся почти мучительно долго и летят быстрее пламецикла – и в конце концов этот день настает. ...музыка льется-звенит-стучит отовсюду – где-то неподалеку народ собрался в круг и играет на барабанах, и Мавуика различает голубую макушку Муалани, мелькающую то тут, то там меж вычерченных факельным огнем силуэтов окруживших ее людей – а потом к ней присоединяется еще одна, на этот раз черноволосая с зелеными проблесками, и Архонт не может не ухмыльнуться с теплым ехидством: все, Кинича вытащили танцевать в кругу. Удачи ему оторваться от фонтейнского электровеника в лице его подруги. В другой стороне Дети Эха устроили соревнование по брейкдансу, и Шилонен стоит за своим диджейским пультом, расслабленно чуть покачивая головой в ритм; она, почувствовав на себе взгляд, отрывает глаза от пластинок и салютует подруге, затем кивает в сторону соплеменников – пойдешь? – Мавуика коротко мотает головой, и Шилонен жмет плечами: как скажешь. Народ разбивается кучками вокруг специально устроенных или спонтанно организовавшихся развлечений, и группки, парочки и редкие одиночки перетекают между ними, болтают, утаскивают друзей танцевать или посмотреть на что-нибудь, машут кому-то в толпе, заметив знакомых, сидят на земле и пытаются расколупать никак не поддающийся злакофрукт; ветер треплет ленточки на фонарях и мягко покачивает флогистоновые гирлянды, растянутые меж деревьев и камней. Мавуика слышит знакомые голоса и видит незнакомые лица: кто-то из курьеров Потомков Крон объясняет небольшой компании в чужеземных нарядах – нод-краевцы, методом исключения догадывается женщина – как правильно использовать крюки, как находить в воздухе достаточно плотные для зацепления скопления флогистона и как за них хвататься, и у самого храброго из компании даже получается ухватиться крюком за ближайшую флогистоновую каплю – когда он с четвертого раза все-таки сдюживает этим крюком правильно выстрелить; слышится знакомое недовольное пищание, и Мавуика оборачивается на звук – Паймон парит перед Люмин, сердито уперев руки в бока и что-то ей громко втолковывая, пока сама Путешественница, зажатая на узеньком бревнышке меж пиро-агентом и пиро-мушкетером, сгибается пополам от срывающегося на сип хохота, как и ее новообретенные товарищи. Мавуика фырчит сама себе и оглядывается по сторонам. Так. А виновник торжества, собственно говоря, где? Не найдя его глазами – что, справедливости ради, не настолько удивительно, как звучит; при всех своих двух с хвостиком метрах роста и общей похожести на обсидиановую скалу, Траин поразительно хорошо сливается с окружающей средой при необходимости или желании, – Мавуика моргает, переходя на духовное зрение; мир окрашивается всеми оттенками индиго и вспыхивает радугой аур от Глаз Бога и Глаз Порчи всех мастей, и краем глаза женщина вновь замечает Люмин – нежно-золотое, светлее и чище, чем охра гео, свечение Путешественницы искрит шестью цветами, только бледной голубизны крио недостает, – и вновь озирается, высматривая серебряные следы. И находит. Полупрозрачный платиновый дымок стелется по земле, растворяется в воздухе, вьется ленточкой меж празднующих, уводя дальше, дальше, прочь с пира в ночную тишь – и Мавуика следует за ним. Женщина лавирует в толпе, салютует зовущим ее натланцам и чужеземцам – она минует троицу из Фатуи, и электро-цицинка, уже заметно нетрезвая, искристо улыбается Архонту и вскидывает крохотный стеклянный стакан (стопка, кажется? Так это Люмин называла?), чуть расплескав черно-бордовую жидкость (даже в нескольких метрах от нее пахнет тяжелой жгучей сладостью меда; пепельниковая наливка – ядреная вещь, с уважением замечает богиня), и ее подруги, статная красавица-зеркальная дева и укрывшаяся в полутени крио-цицинка, салютуют своими напитками следом: первая – с аристократическим изяществом, вторая – с одобрительно-принимающей кривой полуухмылкой самым краем бледных губ. Мавуика благодарно улыбается в ответ. Фестивальная поляна огромная, и народу на ней тьма тьмущая – весь Натлан да северяне в придачу, – и потому у женщины уходит больше времени, чем ей бы хотелось, на то, чтобы выскользнуть с праздника относительно незамеченной: относительно потому, что где-то на полпути она натыкается на пьяную вдребезги Ситлали, наполовину сидящую на стуле, наполовину улегшуюся на стол – ее подруга что-то с жаром втолковывает красному, как лава Толлана, Оророну и спокойному, как удав, Ифе с Какуку на голове, по-старчески потрясая указательным пальцем и иногда в порыве чувств взмахивая рукой (ее бедные духи спешно отодвигают ее кружку на другой конец стола, чтобы ту не смахнули ненароком, но шаманка тут же притягивает ее обратно на место), а потом замечает Мавуику, по-птичьи резко разворачивается к ней, облокотившись на стол, щурится на нее – то ли выглядывает в ней что-то, то ли пытается собрать два силуэта в один, то ли все сразу – а потом многозначительно хмыкает, скалится с беззлобным ехидством и тычет пальцем ровнехонько – а ведь у нее глаза потусторонним крио ни разу не полыхнули, она все обычным зрением смотрит – туда, куда ведет серебряный дым. Мавуика кивает и продолжает путь. Шею самую-самую малость жжет смущение. Ситли, ну не при всем же честном народе ронять подружеский авторитет! Наконец, празднество остается за спиной, за кустами и редкими деревьями, выпустив ее в тишину. Мавуика останавливается на несколько долгих секунд и просто стоит, закрыв глаза, и дышит глубоко, медленно, пробуя на вкус прохладно-сладковатый воздух. Тянет водой с усыпающих округу озерец, разнотравная цветочная пряность оседает на нёбе и языке и забивает нос, нежный ветер вплетается в волосы и обнимает вуалью за плечи, а с неба льется голубое серебро, рисуя тушью густые тени на синей траве – извечное полнолуние мерцает искрами, поросшее инеем, и морозные папоротники вьются-завихряются по белокаменному лику юной луны. Она видит его на пригорке – в духовном зрении он мягко, небольно светится льдистой белизной, и платиновый туман плащом стекает с плеч – и сердце екает. Вжимается в лопатки, сминается в кашу между позвоночником и схлопнувшейся вовнутрь грудной клеткой – и больно, и сладко, и нежно, и губы сами растягиваются в улыбку от уха до уха, и Мавуика выдыхает-всхлипывает тихо – и от жгучего счастья ни вдохнуть, ни выдохнуть, и алая ниточка льется кровью и флогистоном из груди, и сплетается с белой дымкой, и тянет-тянет за собой – и женщина повинуется. Подходит. Встает по левую руку. Задирает голову и смотрит на луну – молча. Руки жгутся. Он – он же вот он. Рядышком совсем. Ближе, чем руку вытянуть; вытянуть – коснуться – плеча, локтя, пальцев; сцапать, переплести со своими, накрепко, как удавочный узел. Он же – вот же он, подними руку да схватись, притяни к себе, спрячь в объятья, спрячься в них сама – а неуверенность все одно грызет сердце: а если он ее забыл? А если даже тогда, год назад, ей только почудилось, что он подтвердил ей – иносказательно, как смог, но подтвердил – что да, это я, неживой-немертвый, не тот, что раньше, не ищи меня во мне? Что если он не помнит ее? Что сказать ему? Ей хочется, до сведения рук, до тянущей боли под ребрами хочется обнять его, сказать – с возвращением, счастье мое, не беги от меня больше, я тоже не убегу, хочется поблагодарить его – за Натлан, за себя, за то, что вернулся, и вроде бы причины все достойные, и вроде бы нужно только вдохнуть и выдохнуть «спасибо», и дальше все само пойдет, но слова все равно застревают в глотке – – Я благодарил вас всех еще на празднике, но мне хотелось бы повторить – лично, – Траин поворачивается к ней и полуулыбается ей мягко-мягко, и он такой светлый, изнутри светящийся ирминсуловым серебром, что у Мавуики сердце сжимается – хотя, казалось бы, куда уж сильнее, – вы спасли меня. Ты спасла меня. Пока я есть, я этого не забуду. Мавуика чуть смущенно улыбается в ответ. – Благодарить надо не меня, а Путешественницу, Шилонен и Ситлали с Владычицей, – отнекивается она с веселым фырканьем – мужчина вопросительно вскидывает брови, – Ситлали и Владычица Ночи собирали тебя по свиткам и артериям земли, Шилонен ковала имя, а Путешественница принесла его тебе. Я-то тут при чем? – Путешественница поведала мне, что идея, что меня надо спасти и как именно это сделать, пришла как раз тебе, – парирует Траин с теплым прищуром. Мавуика побежденно жмет плечами. Она могла бы ответить – а что еще мне было делать; в тот же миг, как мне Люмин сказала, что Фатуи собрались сделать из тебя новую Луну, я поняла, что ни за что не отдам им тебя на поругание, не дам им сделать из тебя безмозглую марионетку – вопрос «спасать тебя или нет» для меня никогда не стоял, потому что как я могу не попытаться тебя спасти, если у меня есть шанс, если однажды я уже выпустила тебя из рук, и мы оба помним, что вышло? Она могла бы ответить – а что еще мне было делать; Луна, полностью подчиненная Фатуи, это слишком сильное чудовище, и я не могла подвергнуть ни Тейват, ни тем более Натлан такой опасности – от того, вернутся ли к тебе твоя память и личность, зависела судьба мира, и каким бы я была Архонтом и правителем, если бы не сделала все, чтобы этот мир защитить? Но она отвечает: – Ты спас Натлан. Ты спас меня. Я перед тобой в неоплатном долгу. Я не могла оставить тебя на произвол судьбы. – Нет никакого долга, Мавуика, – тихо выдыхает мужчина, поджав губы – а Архонт смотрит-смотрит и налюбоваться не может – а ты все так же ни единой эмоции скрывать не умеешь, а ты все такой же, – Натлан приютил меня и моих солдат, когда весь мир считал нас прокаженными. Я не мог оставить его на произвол судьбы. Богиня фырчит – поглядите, кто дразнится – но с груди как камень, о котором она даже не знала (или знала, просто настолько привыкла к нему, что уже не чувствовала?), сваливается, и женщина выдыхает легко-легко. – Тогда – как скажешь. Будем считать, что мы квиты. Траин тихо угукает. Между ними повисает тишина. Посеребренная трава колышется под невесомым чуть прохладным ветром. – Ты остаешься Предвестником? – пробует поднять более бытовую тему, раз разговор на философские не клеится, Мавуика. – Да, – коротко кивает Траин – под ребрами колют и призрачное разочарование, и горьковатая нежность – конечно же ты останешься, там твой отряд, твои солдаты, если бы мог их бросить, я бы тут рядом с тобой не стояла, – но только до тех пор, пока цели Царицы не подвергают Тейват или Нод-Край необоснованной опасности. Мы с ней сходимся в желании свергнуть Селестию, уничтожить Орден Бездны и навсегда победить саму Бездну, но во всем остальном я больше не могу обещать ей безоговорочной поддержки и верности, как то было раньше – и она об этом знает. В первую очередь я Инеевая Луна, псевдо-Тень Человечества и хранитель Нод-Края. Если однажды мне придется выбирать между Фатуи и Нод-Краем, выбор будет очевиден. Мавуика чуть улыбается ему и отворачивается к луне – и надеется, что он не увидит, что улыбка у нее грустная. Хранитель Нод-Края, рукотворная Тень, Инеевая Луна – и опять нас с тобой разделяет судьба, невесело хмыкает в мыслях женщина, и опять так, что не сойдемся; у меня своя земля, у тебя своя, я смертная, ты бог – да что ж такое, хочется рассмеяться, да что ж такое! А красная ниточка все одно сплетается с серебряной дымкой в единое целое, в шнурок, в веревку, накрепко, намертво, что не расплетешь назад, только рубить и остается – и у Мавуики, вот незадача, сил разрубить ее совершенно нет; и Мавуику тянет, так сильно, что еще немного – и сердце ей просто вырвут из груди – и она жмурится, проглатывая ноющую боль и вставшее поперек горла «останься». И хочется сказать – не оставайся, Инеевая Луна, иди к своим, чего ты тут один стоишь? Там твой отряд празднует, там твои люди празднуют, иди к своим, иди на пир в свою честь, иди; иди, и обещание свое невыполненное с собой забери, Мавуика тебе его еще год назад отдала, не надо оно ей больше, от него только хуже будет – все долги прощены, иди уже. Иди. И хочется сказать – останься, Траин, останься еще на чуть-чуть, на пару дней, которые длится праздник, на пару часов до зари, на пару минут до того, как нас хватятся; останься, постой со мной – ни мне больше в скором времени не умирать, ни тебе, но еще немного – и разойдемся, как в море корабли, а это почти что то же самое. Побудь со мной. Дай представить, что сейчас все, как пятьсот лет назад, только лучше – что у нас с тобой и бескрайняя свобода осужденных на смерть, и легкость тех, кому жить и жить. Не уходи. И хочется сказать – и хочется взять за руку – и обнять хочется – да только зачем теперь – и Мавуика тихонько вздыхает, тщетно силясь прогнать сдавившую грудь тоску, но луна сейчас такая красивая, как хрусталем поросшая, и за спиной доносится приглушенно веселый шум-гам празднества, и ветер так ласково обнимает за плечи, и Траин рядом, рядом, наконец-то рядом, только подними руку и коснись – да только как теперь? Глупости ты все думаешь, Мавуика, хочет она одернуть себя, все прошло пятьсот лет назад, а ты все хватаешься за тонкие ледяные силуэты и морозные призраки; не надо, остановись, а не то растают от жара твоей кожи, сломаются, неосторожно сжатые меж пальцев, и только воспоминания и горечь после себя и оставят. И надо бы вдохнуть, выдохнуть, сказать – твои люди ждут тебя, возвращайся поскорее, и уйти самой, скользнуть обратно в тепло, в голоса, в музыку – надо бы поставить последнюю точку, разойтись миром и больше никогда о них двоих не вспоминать, потому что все, что было в Палате Советников, в ставке чуть к югу от Повелителей Ночного Ветра, пока Аидзу ушел и не видит, в ее комнате, там пусть и остается – там, пятьсот лет назад; и надо бы… Надо бы. Надо. – ...человеческое упорство поистине поражает, – вдруг замечает Траин, и Мавуика, мелко вздрогнув, резко выдернутая из мыслей, поворачивается к нему и вопросительно хмыкает, – черный карлик нельзя разжечь обратно, но они умудрились сделать из него вполне сносную луну. Сердце пропускает удар. И может быть, женщине чудится, но – но у лунного бога в глазах ей видятся и нежность, и боль, и волнение, и что-то, похожее на мольбу – и она замирает, не в силах отвести взгляд. – Мавуика, прости меня, – он продолжает тише – от искренней вины в его голосе на мгновение невозможно вдохнуть, – я не сдержал свое слово. – Ничего, – выдыхает сдавленно, едва дослушав, женщина и сглатывает комок в горле. В носу жжется, – ничего. Ты умирал – ты собирался умирать, и ты не хотел лишний раз привязываться к жизни и напоминать о себе. Я все поняла. Я так не умею, но я все поняла. И твое обещание я тебе простила еще тогда. Не нужно его исполнять. Ни к чему хорошему это уже не приведет. У тебя свои обязательства, у меня свои, и – давай будем довольствоваться тем, что мы оба живы. Этого хватит. Она давит кислую улыбку в ответ на чужой беспомощный полувдох. – Но – спасибо. Что не забыл. Ей хочется отвести взгляд. Ей хочется развернуться и уйти – сбежать, честно говоря, лишь бы не смотреть, как потерянность и горечь тенью ложатся на его лицо, как он поджимает губы, хмурится болезненно, выдыхает носом, примиряясь с судьбой, как он прикрывает глаза и чуть расслабляется, а когда открывает вновь – в них отчего-то тихо-тихо горит решимость, и – Ég elska þig, – говорит он ей негромко, не отводя взгляд, и Мавуика задыхается. Ég elska þig, и у нее звенит в ушах – и она снова в Палате Советников пятьсот лет назад, прижимает его, вернувшегося с казавшейся самоубийственной вылазки, к себе крепко-крепко, обнимает так, будто хочет раскрошить ему ребра, и он шепчет ей это на выдохе – надеясь, что она не поймет, что она не знает языка, что она не догадается, и до Мавуики как щелчком, как маленьким ударом тока доходит – да он зеркалит ее! – (и ей вдруг на одно-единственное мгновение между тиками часов ясно видится – одна девушка со сломанным нимбом тянет тончайшую красную ниточку из лавовой шерсти, вторая пристально следит за нитью сотней разноцветных глаз, попеременно моргающих на распахнутых крыльях, а третья, шестиокая, наматывает нить на веретено и тянется за кинжалом на поясе – а потом поднимает взгляд на случайную нарушительницу покоя, смотрит-смотрит на нее немигающе – и с глухой усмешкой вновь берет второй рукой нить, продолжая мотать: иди, я ради чего тебя, дурную, в тот раз отпустила? Чтобы вся твоя жизнь знаменем одного твоего долга прошла? Иди, иди!) -и Мавуика беззвучно смеется, побежденная, и улыбается ему – измученно-счастливо: – Nakupenda. Nakupenda, выдыхает она ему там, в пустой Палате Советников пять столетий назад, прижавшись лбом ко лбу и закрыв глаза, когда два дыхания сливаются в одно. И ни он так и не объяснил ей тогда, что значила смазанно прошептанная ей в плечо фраза, и она не сказала ему, как переводится ее слово, но оба – по глазам, по улыбке, по сердцебиению – все равно поняли. И, может быть, прав был Аидзу, когда в день их знакомства, проводив покинувшего палатку Траина взглядом, сокрушенно покачал головой и пробурчал сам себе – зря я это сделал; может быть, он был прав, может быть, действительно зря, может быть, не знай они друг друга тогда, все сложилось бы лучше – да только чего гадать, если Траин улыбается ей от уха до уха на неверящем полувдохе и щурится светло, и лунное сияние мерцает в ясных звездно-синих глазах, и удары сердца об ребра высекают колючие искорки? Он смотрит на нее, как на величайшее сокровище, и протягивает руку. И Мавуика кладет свою ладонь поверх. И танец – это и приветствие, и признание, и обещание; шаг правой ногой вперед на раз – я не знаю, что выйдет из нас с тобой сейчас, из смертной наместницы Селестии и новорожденной Луны, но я хочу попробовать – и я хочу; скользнуть левой ногой по диагонали – как ты до сих пор любишь меня? никакая любовь не может столько прожить сама по себе – любовь стала горем, горе стало ненавистью, но потом мы снова встретились и я опять в тебя влюбился, и влюбляюсь снова, и буду влюбляться каждый день – боги, за что ты такой; приставить правую ногу к левой – как оно тебе, твое новое бессмертие? – невесомое, как настоящая жизнь. Безболезненное. Полное надежды. Я вижу сны, и в моих снах светит солнце. Остановиться, податься вперед – и нырнуть в объятья, сомкнуть руки на чужой спине, прижаться щекой к груди – Мавуика бы заурчала, если бы умела, когда Траин обнимает ее крепко в ответ, тычется губами ей в макушку и так и замирает; и вместо привычного гудения-пощелкивания-шепота механического сердца – тишина, обсидиановое перышко гонит соки по телу из белого древа совершенно беззвучно, но от этой тишины не страшно, наоборот даже – спокойно. Мавуика вжимается сильнее и душит рвущийся с дерганным вдохом счастливый скулеж. Потом – чуть отстраняется, смотрит Траину в лицо и скалится, пока скулы не заболят, кладет ладони ему на виски, чуть тянет его к себе, закрыв глаза; лоб касается лба – женщина шепчет: подыши со мной – и вздыхает счастливо, когда чужие ладони ложатся поверх ее. Два дыхания мешаются в одно. Ты дома, не говорит вслух Мавуика. Дома, не отвечает вслух Траин. Мы дома.