Главу 13. Зеркало Лжи

То, что когда-то звалось тропой, давно испарилось, растворившись в хаосе горной пасти. Теперь это был лишь коридор кошмара, вырубленный в самой плоти скал безумием и отчаянием. Под ногами скользили осыпающиеся склоны, острые, как зазубренные лезвия сланца, готовые в любой миг отправить путника в свободное падение. А внизу, в разломах, зияла синева пустоты – холодная, бездонная, дышащая ледяным дыханием небытия. Воздух не просто гудел – он стонал, низкий, протяжный, гнетущий гул, будто древние титаны, скованные в недрах, корчились под незримой тяжестью вечности. Дар Бранха, их единственный компас в этом аду, превратился в изощренное орудие пытки. Видения накатывали, не прося позволения, волнами безумия: Скалы, крошащиеся как печенье именно там, где секунду назад маячил спасительный выступ. Призрачные пропасти, зияющие черными ртами там, где под ногой должна была быть твердая, надежная земля. Внезапное, как удар ножом, лицо Феба – но искаженное до неузнаваемости гримасой первобытной ярости и ледяного предательства, замахивающееся тяжелым посохом на него, Бранха. И везде, прошивая реальность кровавой нитью – мертвый заяц. Его маленькая тушка, растягиваясь в мучительном искажении, превращалась в бесконечную, дрожащую стрелу, указывающую в бездну никуда. Бранх шел, стискивая челюсти до хруста кости, соленый привкус крови на языке был единственным реальным ощущением. Каждую накатывающую галлюцинацию он просеивал сквозь решето воли, как учил Феб. Искал трещины в иллюзии: несовпадение теней, неестественный угол падения света, отсутствие знакомого скрипа подошвы Феба о камень. Он цеплялся за якоря реальности: шершавые мозоли от посоха отпечатки на ладонях Феба, когда тот втаскивал его на следующий выступ; непреложную твердость гранита под подошвами; едкий, живой запах человеческого пота и горной пыли, перебивающий призрачную вонь пустоты. Он пытался гасить адский шепот Эриний внутренним светом, но каждый раз этот свет становился тусклее, а сил уходило больше. Он выдыхался, шатаясь, как подкошенный, тело пылало огнем напряжения и старой, глубокой болью. Феб был его скалой, броней и неистощимым источником силы. Его выносливость, казавшаяся нечеловеческой, и интуитивное знание гор вытаскивали их раз за разом из клыков смерти. Он видел тень сомнения, скользившую в глазах Бранха после видений его предательства, чувствовал предательскую дрожь в его руке. Но Феб не тратил силы на оправдания. Его ответом были действия – язык непоколебимой верности: железная хватка на локте, когда Бранх готов был шагнуть в мнимую бездну; короткое, как удар молота, "Здесь твердо!"; его широкая спина, закрывающая юношу на узких карнизах от воющего, рвущего плоть ветра и незримых угроз, рыскавших в тенях. Они шли целый день, загнанные, как последние твари. Запах гнили и тления, прежде лишь намеком витавший в воздухе, стал осязаемым, густым, как смог, липким шлейфом, обволакивающим горло. Вой псов Гекаты, сначала далекий и тоскливый, теперь ревел со всех сторон, эхом множась в скальных жерлах, сливаясь в леденящий душу, безумный хор. Они попали в капкан. И только Черный Камень, мерцавший в глубине узкого разлома, казался единственной щелью наружу. Или входом в бездну похуже. Когда они, наконец, выползли, как израненные звери, на крохотную площадку перед разломом, сердце Бранха упало в пропасть. Черный Зеркальный Камень был не просто валуном. Он был Стеной. Абсолютом. Гладкая, как отполированная обсидиановая гробница, абсолютно черная, высотой в три человеческих роста, она наглухо перекрывала узкий проход меж скал-близнецов. Она не отражала мир – лишь искаженные, зыбкие тени и мерцающую, ядовито-зеленую рябь где-то в своих пугающих глубинах. От нее исходил глубочайший, вымораживающий самую сердцевину костей холод. Воздух над ней дрожал и плавился, как над раскаленной добела плитой. — Пустота… — прошептал Бранх, чувствуя, как его дар бьется в висках, как бешеная птица в клетке из кости, притягиваясь к камню магнитом ужаса и отшатываясь в животном страхе. — Она… смотрит сквозь него. Ждет падения. Феб стоял перед черной громадой, его тень казалась ничтожной, жалкой букашкой на фоне этой космической тьмы. Лицо его было напряжено до предела, синие глаза, холодные как ледники, сканировали мертвую гладь, выискивая… что? Трещину? Скрытый знак? Лазейку в небытие? — Не просто пустота, — прозвучал его голос, тихий, но резанувший тишину как лезвие. — Дверь. Или пробоина в ткани мира. Гермес… он знал. — В его тоне не было ярости, лишь глубокое, ледяное, как могила, понимание. — Он вел нас не к спасению. К усилителю. Твой дар… он резонирует с этой скверной. Он делает тебя… маяком во тьме. Не только для Эриний. Для всего, что рыщет в тех пустотах, алча жизни. Как по зловещему сигналу, тени сгустились и материализовались на площадке позади них. Не только псы. Формы. Искаженные, рваные силуэты, словно вырезанные ножом из самой ночи и сшитые нитями гнилостного пара. Сотни мертвенно-зеленых глаз вспыхнули в сгущающемся полумраке, как ядовитые звезды. Псы Гекаты. Целая голодная орда. Они не бросились сразу. Они окружили, кольцом абсолютного отчаяния, перекрывая путь назад. Их коллективное рычание было не звуком, а физическим давлением на барабанные перепонки, на разум. Запах стал удушающей, сладковато-трупной пеленой. А в голове Бранха взорвался ад. Шепот Эриний превратился в пронзительный, раздирающий душу визг, врывающийся прямо в мозг, в кости: «ПРЕДАТЕЛЬСТВО! ЛОЖЬ ДО КОСТЕЙ! ОН ПРИВЕЛ ТЕБЯ НА УБОЙ! СТАНЬ ЖЕРТВОЙ! ОТДАЙСЯ ПУСТОТЕ! ЕЕ ОБЪЯТИЯ ЛАСКОВЕЕ ЕГО ПОДЛОЙ ЛЖИ!» Боль была невыносимой, вселенской. Бранх вскрикнул, как подстреленный зверь, рухнув на колени, впиваясь пальцами в виски. Его внутренний свет захлебнулся и угас под чудовищным напором. Он видел Феба, повернувшегося к нему, но его лицо было чужим, жестоким, бесчеловечным, с длинным кинжалом в руке. Видение смешалось с реальностью, соткав паутину окончательного безумия. Он не мог дышать. Мир сузился до боли и лжи. — БРАНХ! — Голос Феба, как топор, прорубил визг и рычание. Он не подошел. Он встал щитом между Бранхом и надвигающимися тенями, его посох был занесен для удара. — Камень! Не смотри на него! На меня! НЕ ВЕРЬ! Но было поздно. Бранх поднял голову. Его глаза, залитые слезами от нестерпимой боли, уставились в бездонную, воронью черноту зеркальной поверхности. И увидел. Не искаженные тени. Не ядовитую рябь. Он увидел себя. Но не здесь. Он увидел хижину детства. Свое стадо, мирно жующее траву. Себя, пасущего овец под ласковым, мирным солнцем. Простоту. Безмятежный покой. Жизнь до. До Феба. До дара. До вечного кошмара. Видение было ослепительно ярким, манящим, как видение оазиса для умирающего в песках. Шепот Эриний на мгновение стих, заглушенный сладкозвучным обещанием: «Вернись… все будет как прежде… забудь этот ужас…» Он потянулся к видению дрожащей рукой, рывком вставая. К покою. К спасению. К забвению… К ложному раю. — ЛОЖЬ! — Рев Феба был как удар громового вала. Он не смотрел в камень. Его глаза, полные настоящего, животного ужаса, были прикованы к Бранху. — Это не выход! Это поглощение! Зеркало показывает наживку для твоей души, чтобы ты шагнул в пасть пустоты! Игра на твоей самой глубокой тоске! Но видение было сильнее правды, слаще жизни. Оно манило запахом луговых трав, теплом солнца на щеке, ощущением утраченной невинности, как наркотик. Бранх сделал шаг к Черному Камню. Потом еще один, механически, как зомби. Тени-псы завыли в диком, торжествующем триумфе. Феб бросился наперерез, отбиваясь посохом от вдруг ожившей, бросившейся в единой, яростной волне стаи. Когти рвали его хитон в клочья, зеленые огни пылали в сантиметрах от лица, пасть чудовища смыкалась у его горла. — Бранх! Нет! — Его крик был полон такого отчаяния, которого Бранх никогда не слышал. Рука Феба вцепилась в его плащ, тянула назад с силой отчаяния, но Бранх, ослепленный райским миражом, рванулся вперед. Ткань плаща трещала по швам, не выдерживая. Они оказались в полушаге от ледяного дыхания бездны. Холод пустоты обжигал лицо как жидкий азот. Видение хижины, стада, покоя пульсировало, заполняя все сознание, вытесняя реальность. Бранх поднял руку, чтобы коснуться зеркального мира спасения… И в этот миг вспыхнул свет. Не жалкий внутренний огонек Бранха. Не молния. Солнечный зайчик. Яркий, ослепительно-золотой, упавший прямо на гладь Черного Камня словно с небес по воле неведомого провидения. Он скользнул по гладкой поверхности, и на миг зеркало стало просто зеркалом. Бранх увидел отражение. Не хижину. Не себя-пастуха. Он увидел их двоих в аду: Феба, израненного, окровавленного, отчаянно цепляющегося за его порванный плащ, его лицо, искаженное не предательством, а любовью и ужасом неминуемой потери. И себя – стоящего в полушаге от вечности, с пустым, загипнотизированным взглядом самоубийцы. Контраст был как удар ледяной кувалдой по сердцу. Видимая, неприкрашенная истина против сладкой, отравленной лжи. Боль живой реальности против ядовитого морока иллюзорного покоя. Шепот Эриний взвыл от бессильной, сжигающей ярости. Видение хижины рассыпалось как прах, как гнилая ткань под лучом света. Бранх очнулся. Ледяной ужас от того, что он едва не совершил, смыл остатки наваждения. Он отпрянул от камня, врезаясь в Феба. Тот обхватил его одной рукой, как драгоценность, другой отчаянно работал посохом, отбиваясь от клыков и когтей, рвущихся к его горлу. Они были прижаты спиной к ледяной глади Черного Зеркала, лицом к ревущей стае теней, между молотом бездны и наковальней ярости Гекаты. — Прости… я… — Бранх захлебнулся словами, глотая слезы стыда и ужаса. — Позже! — Феб рычал, отбивая удар, способный снести башку с плеч. — Камень! Ты можешь… повернуть его силу? Против них? Использовать этот проклятый резонанс? Не как маяк… как ОРУЖИЕ! Идея была безумной, отчаянной. Но выбора не было. Бранх почувствовал, как его дар, взбудораженный до кипения близостью камня и смертельной опасностью, бурлит в нем магмой. Он не гнал страх. Он впустил его. Впустил ярость на предательство Гермеса, отчаяние от ловушки, любовь к Фебу, дикую, звериную волю к жизни. Он собрал весь этот хаос чувств в раскаленный шар и впрыгнул в вибрирующую связь с Черным Камнем, в этот спящий резонатор Пустоты. Он не видел образов. Он чувствовал. Огромную, дремлющую мощь. Он ударил по ней всей мощью своего дара, заряженного до предела яростью и страхом. Черный Камень ответил. Не взрывом. Импульсом. Невидимой, но чудовищной силы неслышной частоты. Волна искаженной реальности рванула от камня, как ударная волна от падения звезды. Она прошла сквозь Бранха и Феба, оставив лишь ледяной ожог в самых костях, звон в ушах и пустоту в душе. Но для теней-псов она стала абсолютной смертью. Стая взревела в одном, нечеловеческом крике агонии. Тенистые формы заколебались, заструились, как дым на ураганном ветру. Мертвенно-зеленые глаза лопались, как гнилые плоды. Запах гнили сменился едким запахом озона и паленой плоти. Псы не просто умирали. Они растворялись, стирались из реальности этим калечащим импульсом, словно рисунки на песке, смытые волной. Через мгновение на площадке не осталось ничего, кроме едкого смрада, висящего в воздухе, и оглушительной тишины, наступившей после адского рыка. Бранх рухнул на колени, его вырвало желчью и отчаянием. Мир плыл и двоился. Голова была пустой, раскаленной сковородой. Он чувствовал, как что-то внутри надорвалось, порвалось от нечеловеческого усилия. Феб опустился рядом, тяжело дыша, как кузнечные мехи, его хитон висел лохмотьями, на груди и руках зияли глубокие, сочащиеся золотистой кровью царапины. — Работает… — прохрипел Бранх, пытаясь улыбнуться, но получился лишь болезненный, окровавленный оскал. Феб ничего не ответил. Он смотрел не на Бранха. Не на место, где секунду назад ревела стая. Он смотрел на Черный Камень. Зеркальная поверхность пульсировала, как живая, после выброса энергии. И в ее искаженных теперь глубинах, в мерцающей ряби, появилось Лицо. Не Бранха. Не Феба. Зевса. Лик Громовержца был огромен, заполнял все пространство зеркала, как лицо в замочной скважине гиганта. Его глаза, полные не гнева, а бездонного, холодного, исследующего интереса, были устремлены прямо на них. Он видел. С Олимпа. Через пустоту. Потом лицо сменилось, как кадр в театре теней. Гермес. Он стоял на самом краю зеркального отражения, небрежно поправляя крылышко на сандалии. Его улыбка была широкой, ослепительной. Он поднес палец к губам в шутливом, насмешливом жесте "тише-тише", а затем элегантным движением указал им вверх. Над их горной площадкой небо, только что чистое и холодное, начало сгущаться в грозовые тучи. Не естественные. Быстро. Слишком быстро. И в их свинцово-черных глубинах зародился первый отблеск молнии. Не зеленой, как у Гекаты. Золотой. Испепеляющей. Знакомой до ужаса. Ловушка захлопнулась. Не так, как планировал Хитроумный. Но результат был тот же. Они не сбежали. Они показали Папе, на что способны. Показали мощь дара Бранха. Показали, что Феб все еще Гроза. И теперь сам Владыка Олимпа обратил свой всевидящий взор на дерзких муравьев, посмевших спалить гончих и исказить священную Пустоту. Игра Гермеса перешла к заключительной игре. Папа решил присоединиться лично. Феб встал. Его лицо было пепельно-серым, как прах. Он взглянул на надвигающуюся золотую грозу, потом на изможденного, еле стоящего Бранха. — Встань, — сказал он, и в его голосе не было ничего, кроме стальной, ледяной решимости обреченного. — Бежать некуда. Но стоять мы будем. Пока дышим. — Он протянул руку Бранху. Не чтобы помочь подняться. Чтобы встретить Конец вместе. Бранх взял его руку. Пальцы Феба были холодными, как мрамор, но хватка – железной, как тиски. Он поднялся, глотая ком страха, глядя на золотые зарницы, рвущие черное полотно туч. Страх был. Но глубже – кипела ярость. На Гермеса. На Зевса. На всю их беспощадную, божественную игру в кости со смертными. Его дар, надорванный, но живой, шипел в нем, как раскаленная сталь в воде, готовый к новому, последнему выбросу. Он не знал, смогут ли они что-то противопоставить молнии самого Громовержца. Но они попробуют. И Гермес, наблюдающий из щели между мирами, получит свое зрелище. До последнего вздоха, до последней искры. Над ними грохнул первый раскат грома. Настоящий. Олимпийский. Гулкий, как удар по куполу мира. Игра в спасение окончилась. Началась битва за право умереть стоя.