Безысходность

28 мая 1995 года. 1:04 ночи. Грохот начался внезапно, как разрыв ткани реальности. Земля под ногами Му Цина не просто дернулась – она вздыбилась, словно живое существо, сотрясаемое невидимой силой. Кровать под ним метнулась, как палуба корабля в безумном шторме. Первая мысль, молнией пронесшаяся в сознании: «Взрыв?». Но это было хуже. Гораздо хуже. Где-то в кромешной темноте с оглушительным треском лопались стены, посыпалась штукатурка, и в следующую секунду привычный, безопасный мир с чудовищной силой перевернулся. Инстинкт, первобытный страх, заставил его рвануться к двери. Не к выходу, нет – туда, где секунду назад, в другом измерении, находилась комната Ши Цинсюаня. — Цинсюань! — крик сорвался с губ, но тут же потонул в нарастающем аду. Ответом ему был лишь дикий, воющий ветер, пробивающийся сквозь трещины, пронзительный скрежет арматуры, терзающей бетон, и страшный, низкий, всепоглощающий гул — казалось, сам город, их общий дом, проваливался в бездну, увлекая за собой всё. Пятиэтажка, их крепость, их убежище, содрогалась, как загнанное, умирающее существо, и Му Цин, с ледяным ужасом, понял: она падает. Он успел увидеть, как дверная рама, некогда прочная, теперь искривилась под чудовищным давлением, как глубокая, зловещая трещина, словно молния, рассекла стену от пола до потолка. Потом — нестерпимый удар. Тьма. Абсолютная, бездонная. Тишина. Оглушающая, мертвая. И боль — острая, разрывающая, сжигающая изнутри. Когда сознание, подобно заблудившемуся путнику, наконец, вернулось, он понял, что лежит под чем-то невероятно тяжелым. Его глаза застилала едкая, удушающая пыль, в ушах звенело, словно от удара набата. Он попытался пошевелиться, но тело не слушалось — оказалось погребено. — Му Цин…? Голос Ши Цинсюаня, слабый, хриплый, донесся откуда-то совсем близко, словно из другого мира. Му Цин напряг слух, пытаясь уловить его снова. — Здесь. Он почувствовал, как что-то шевелится рядом, как дрожит земля под ними, и вдруг чьи-то пальцы, слабые, но цепкие, вцепились в его руку, словно якорь в бушующем море. — Ты… жив? Ши Цинсюань был где-то совсем рядом, но Му Цин не видел его — лишь слышал его прерывистое, едва слышное дыхание, звук, который в этой мертвой тишине звучал как самая дорогая музыка. — Жив. Над ними что-то скрипело, угрожающе, с новым треском, осыпались мелкие камушки, предвещая дальнейшее разрушение. — Мы… завалены? Му Цин не смог ответить. Он уже знал, знал на уровне инстинкта, что выбраться отсюда, из этого бетонного склепа, невозможно. Где-то вдалеке, сквозь эту толщу бетона, сквозь стены отчаяния, доносились сдавленные крики. Кто-то ещё звал на помощь, но эти звуки казались такими далекими, такими чужими. — Страшно… — прошептал Ши Цинсюань, и в этом шепоте было столько беззащитной детской мольбы, что сердце Му Цина сжалось в невыносимой боли. Му Цин, преодолевая собственную агонию, сжал его руку крепче. — Не бойся. Они лежали в абсолютной темноте, погребенные под грузом рухнувшего мира, и ждали. Ждали того, что неизбежно должно было случиться. А город вокруг них, их город, их жизнь, умирал.